***
В этот же день мы на автобусе добрались до Пицунды, а оттуда пешком в так называемое Третье ущелье. Как говорили, оно было находкой ленинградцев, к которым потом присоединились и москвичи, и туристы из других городов и весей нашей страны. Рядом с Пицундой было несколько больших ущелий, выходящих прямо к морю. В Первом ущелье находится посёлок Рыбачий (или Рабочий), Второе ущелье было освоено туристами уже много лет назад, и туда приезжали даже на машинах, а Третье только недавно получило известность.
Мы надеялись, что там народу будет поменьше, но жестоко ошиблись. Когда мы, уже к вечеру, добрались до Третьего ущелья, мы с трудом нашли место, где можно было поставить палатку. Мы поставили её на гальке, прямо у кромки воды, решив, что утром поищем место получше. Помню, Оксана радовалась тому, что вокруг нас не оказалось компании с гитарой – эти вечным походным бичом, но только-только мы устроились на ночлег, как вдруг относительную тишину вокруг нас прорезал жизнерадостный вопль: «Так вот вы где! А у нас гитара!» Какая-то компания подвалила к нашим соседям, и мы заснули под бренчанье гитары и нестройное «пеньё» походных песен.
На следующий день мы действительно перебрались на другое место, поглубже в ущелье и немного повыше. Море всё равно было в двух шагах от нас. Народу вокруг тоже было порядочно, но место хватало всем. Рядом с нами оказался какой-то молодой мужчина, чьи друзья по походу уже его покинули, и он остался один. Он прилепился к нашей компании, к большому неудовольствию Оксаны. Её раздражало то, что ей приходилось готовить на четверых, вместо троих, хотя я ей охотно помогала. Однажды я приготовила классный салат, куда вошли помидоры, огурцы свежие, огурцы солёные, лук, чеснок, перец сладкий, перец острый, сахар, соль, постное масло, укроп, петрушка и кинза. Все были потрясены этим салатом «до глубины заднего прохода», как говаривала Галка Сыр. В нём, по-моему, была та же интригующая сила, что и в ирландском рагу, описанном Джером Джеромом в его известном произведении «Трое в лодке, не считая собаки».
Однако Оксана также вскоре покинула нас. Её отпуск заканчивался, и она должна была вернуться в Москву. Мы остались втроём. Теперь еду готовила уже я.
Мне необходимо было побывать в Пицунде, купить продукты и позвонить на работу в Москву. Я отправилась в путь одна, выслушав последние наставления Лёни: «Следи, что бы море было постоянно слева от тебя, тогда ты не собьёшься с пути». Я захватила деньги и авоськи и поспешила в путь. Топая по тропе по высокому берегу, в полном одиночестве, я мучительно вспоминала, что же такое должно постоянно быть слева от меня. Так и не вспомнив, добралась до Пицунды. Но по дороге совершенно неожиданно, проходя мимо Рыбачьего посёлка у самой кромки воды, наткнулась на собственную племянницу Танюшку, старшую Ловухину дочку. Ведь Тамара с детьми каждый год отдыхала в Пицунде. Мы были немало удивлены нашей встречей, но разошлись быстро, даже не поговорив толком.
Я пришла в Пицунду, нашла переговорный пункт и заказала разговор с Москвой. Через какое-то время меня пригласили в кабинку, я сняла трубку и услышала пронзительный Фирин голос: «Это ты, тюльпанчик? Правда, ты?» Я так была рада слышать Фиру, потому что за время своих странствий совсем отвыкла от цивилизации, и даже само существование Москвы, нашего магазина, сотрудников стало казаться мне мифом. Я оплатила чуть ли не десять минут разговора, поэтому сумела поговорить и с Фирой, и с Александрой Фроловной, и даже, кажется, с Верой. После этого я отправилась за покупками. Стоя в очередях, я краем уха услышала, что где-то здесь, на юге, объявилась эпидемия холеры. Решив, что меня это не касается, я набила сумки и отправилась в обратный путь.
В нашем становище было много таких же, как мы, туристов, спустившихся с гор или просто приехавших в ущелье на отдых подешевле, но были и совсем странные личности. Например, там было несколько человек, у которых вовсе не было денег, и они питались только грибами, корешками, улитками, причём сырыми. Я помню одного такого: у него на шее болталось украшение из раковин тех моллюсков, которых он слопал.
Внезапно один день оказался «днём дровосека». Почему-то именно в этот день всем приспичило заготавливать дрова для костра. Я проснулась оттого, что цикады вокруг стали трещать особенно громко и в каком-то уж особенно слаженном ритме. Продрав глаза, я прислушалась повнимательнее и поняла, что к пению цикад присоединился звук пил, поэтому и звучит такой замечательный оркестр. Помнится, Лёня с нашим временным компаньоном присоединились к общему безумию и тоже что-то там напилили. Для меня это было уже не важно: я отправлялась в Тбилиси, где на студии «Грузия-фильм» вовсю трудился мой дорогой папочка.
Я распрощалась с обоими мужчинами, подхватила свой рюкзак и спальник и выступила в поход. Мне предстояло сесть в Пицунде на какой-нибудь проходящий поезд и успеть отправить телеграмму отцу, чтобы он смог встретить меня.
Так я и сделала. Сначала на вокзале в Пицунде возникла небольшая паника, потому что прошёл слух, будто никаких билетов нет, но потом всё утряслось. Мой поезд прибывал в Тбилиси в пять часов утра. Ехать мне надо было пятнадцать часов – не так уж много, но и не так уж мало. Когда я вошла в купе, там оказались два молодых грузина и одна молодая грузинка – муж с женой и брат жены. Они везли с собой кучу ящиков и коробок с фруктами и другими товарами. Поскольку среди моих спутников была женщина, я не боялась ехать в одном купе с этими грузинами. Тем более что им было не до меня, они были целиком поглощены своим грузом и какими-то расчётами.
Однако моё счастье длилось недолго. Вся эта компания сошла на небольшой станции, и вместо них в купе сели два азербайджанца: один молодой, поприятней на вид, а второй намного старше, здоровый, пьяный и противный. К этому времени в поезде совсем не осталось воды, чай давали только маленьким детям, а этот хрыч требовал чего-нибудь попить – или чаю, или пива, или водки. Я очень боялась его и просто не знала, что мне делать. Я сама ничего не пила и не ела с самого утра, кроме крохотного «язычка» за семь копеек. Я попробовала было стушеваться, залегла на верхнюю полку и отвернулась лицом к стене. Но этот верзила стал ко мне приставать: «Пачему дэвушк малчит? Пачему нэ разговаривает?» - ну и прочее.
Я уже решила, что конфликт неизбежен, но тут вдруг помощь пришла ко мне с неожиданной стороны. Молодой азербайджанец не был ни пьяным, ни агрессивным. Он увидел, что я боюсь его приятеля и постарался унять его. В результате тот взобрался на верхнюю полку и захрапел, а мы с этим молодым человеком завели светскую беседу. В ходе нашего разговора выяснилось, что мы оба перенесли желтуху, и молодой азербайджанец с искренним интересом стал расспрашивать меня о всяких симптомах этой болезни и подробностях её лечения. В такой дружеской гармонии мы ехали довольно долго и в конце концов улеглись спать.
Поезд пришёл в Тбилиси с приличным опозданием, и я тут же увидела на пустынном перроне своего дорогого папочку, который маялся здесь с пяти утра. Мы сели на такси и подъехали к гостинице. Как хорошо, что Господь свёл меня снова в горах с Ловухой и он отдал мне мой паспорт, иначе меня не поселили бы в гостинице. А так я предъявила администратору свой слегка подмоченный морской водой паспорт, в одноместный папин номер принесли раскладушку, матрас, подушки, комплект постельного белья, и я законно поселилась в наших апартаментах.
Войдя в номер, я первым делом бросила рюкзак на пол и уселась на него, по походной привычке. Папа предложил мне сесть на стул или на кресло, но я предпочла сидеть на своём рюкзаке, потому что боялась сесть на цивильную мебель в своих роскошных походных штанах. Зато я, наконец, впервые за три недели увидела себя в большом зеркале. Ну и видок! Волосы растрёпаны и выгорели, зато лицо почернело от загара, на ушах мелкие обрывки обгоревшей кожи, и в качестве последнего украшения – здоровенная лихорадка на нижней губе. Большое счастье, что мы приехали в гостиницу рано утром и почти никто из постояльцев меня не видел, иначе они все подали бы на администрацию гостиницу в суд за то, что она разрешает (по-видимому, за крупную мзду) поселить в гостинице такое страшилище.
Разумеется, прежде всего я намылась как следует под душем и постаралась привести себя в более или менее божеский вид. Опять же на моё счастье, папа купил мне очень симпатичное платьице из шёлкового трикотажа – синее в чёрный горошек. Правда, на ногах у меня оставались мои походные тапочки, но и в таком виде я всё-таки была похожа на человека.
Теперь следовало меня накормить. И тут мой дорогой папа проявил свою абсолютную непрактичность. Вместо того, чтобы заранее купить хлеба, сыру или колбасы и напоить меня чаем с бутербродами, он поволок меня в какую-то харчевню есть хаш. Несмотря на то, что я не ела почти целые сутки, от поедания хаша я решительно отказалась. Этот жирный студень в горячем виде совсем меня не прельщал. К моему удивлению, папуля с аппетитом съел целую тарелку этого варева (дома, в Москве, утром он пил только крепкий чай и съедал сладкую булочку). После этого он повёл меня в кафе. Там с утра не было ничего, кроме засохшего пирожного, поэтому моя трапеза опять не состоялась. Наконец он догадался привести меня обратно в гостиницу, в ресторан. Там я всё же получила завтрак, достойный моего аппетита. Помню, меня очень удивило, что в такой ранний час (было, вероятно, часов девять-десять утра) в ресторане уже сидели за накрытыми столами мужчины, которые пили вино, ели шашлык и поглощали при этом невероятное количество зелени и минеральной воды. Было такое впечатление, что они нигде не работают и никуда не торопятся. Для меня, москвички, привыкшей к утренней городской суете, толкотне и всеобщей спешке, эта картина казалась чрезвычайно странной. Я удивилась ещё больше, когда около четырёх часов дня мы снова зашли в ресторан пообедать, и я увидела тех же мужчин, сидевших за теми же столами и продолжавших пить то же вино и жевать ту же зелень. Я тут же задалась вопросом: интересно, а на ночь они отсюда уходят? Или всё так же сидят и курлыкают о чём-то на своём гортанном языке?
Днём папа отвёл меня на студию, где он работал, и познакомил со своим режиссёром Карло Цулукаури – маленьким плотным мужчиной, почти совсем лысым. На мой взгляд, лицо у него было круглым и мягким, совсем не горбоносым. Говорили, он бывает очень вспыльчив и часто кипятится так, что вся его лысина становится красной. Говорили также, что во время одного его такого приступа гнева к нему сзади подошёл Генка Лютинский, мастер по куклам с «Союзмультфильма». Он нежно, но крепко взял его лысину в окружение большими и указательными пальцами обеих рук и смачно поцеловал в покрасневшее темечко, проворковав: «Карлуша, дорогой, успокойся!» Генка высокий и стройный, а Карло маленький и полный, и всё это выглядело так смешно, что все кругом просто зашлись от хохота. Ну, и Карло вместе со всеми.
Папа познакомил меня также и с художником, работавшим на картине, по имени Луис. Он был испанцем – из тех самых испанских детей, приехавших в СССР из республиканской Испании в тридцатых годах. На чей-то вопрос, считает ли он себя иностранцем, Луис ответил: «Конечно, я иностранец: у меня жена армянка». Тбилиси всегда был многонациональным городом, и, кстати, армян там тогда было гораздо больше, чем грузин.
***
Я пробыла в Тбилиси всего два-три дня и не успела толком ничего там увидеть. Самые яркие впечатления у меня оставили сами тбилисцы: молодые женщины, почти все с головы до ног в чёрном; молодые мужчины, все в отутюженных чёрных брюках и белых рубашках, которые с утра до вечера стояли на перекрёстках и болтали друг с другом, а при встрече обязательно целовались; торговцы на улицах, не прекращавшие свою торговлю до 10-11 часов вечера. Кстати, у одного такого торговца обувью я купила себе танкетки без задников, которые очень подошли к моему новому платью. А в одной из многочисленных полутёмных лавочек я приобрела ещё одно нарядное платье – вишнёвого цвета, с модным в ту пору «люрексом», совсем недорогое. И ещё я помню одного толстого и усатого продавца овощей, торговавшего с ларька на улице. Я подошла к нему и попросила его взвесить мне килограмм помидоров. Перед толстяком возвышались большие весы, на противовесе стояла пятикилограммовая гиря. Глядя на меня, а вовсе не на весы, толстяк стал накладывать помидоры в чашку весов. Набрав столько, сколько, по его мнению, составляло один килограмм, он позволил мне забрать мои помидоры. Он не спускал с меня взгляда своих тёмных влажных глаз, и когда я, набравшись смелости, спросила: «Я возьму ещё перчик?», кивнул головой и произнёс: «Ты хороший дэвушк, возьми перчик». Я нахально прихватила ещё пару сладких перцев, а он небрежно бросил мои сорок копеек в тарелку с мелочью рядом с весами.
Вскоре по тбилисскому радио объявили об эпидемии холеры, и мы с папой решили, что мне следует как можно скорее убраться из Тбилиси в Москву. Кажется, билет на самолёт помог раздобыть сам Карло, но улететь вовремя мне не удалось, потому что полёт откладывали с двух часов дня до двенадцати часов ночи. Всё это время мы с папой просидели в аэропорту, по которому ползли различные слухи. Сидеть там было ужасно скучно, но что было делать? В конце концов, мы услышали, как объявляют посадку на какой-то рейс в Москву, и ринулись бежать к выходу на лётное поле в толпе таких же очумелых от долгого ожидания пассажиров. Папа крепко держал меня за руку и бежал очень легко и быстро. Мы вместе с ним пронеслись по лётному полю, и он успел втолкнуть меня на трап буквально перед тем, как стюардесса объявила, что мест больше нет. Это был предпоследний самолёт на Москву. За нами вылетел ещё один, и начался карантин.
Я всегда вспоминаю этот случай как один из тех немногих, когда папа брал инициативу в свои руки и непосредственно вмешивался в мою жизнь. Пожалуй, если не считать детских лет, это был всего второй по счёту. Первым был тот, когда папа взял меня за руку и отвёл в институт.
Заняв место в самолёте, я осмотрелась и снова испытала какое-то странное чувство то ли облегчения, то ли освобождения, как и в Псху. Рядом и вокруг меня были русские, украинцы, литовцы или латыши. Вся эта горбоносая, смуглая, черноглазая и черноволосая шатия-братия осталась там, в аэропорту, а я снова почувствовала, как я от них устала и как соскучилась по своим.
Это был мой первый полёт, да ещё в одиночку. Я боялась, что меня будет сильно тошнить, но всё обошлось более или менее благополучно. Взлёт я пережила неплохо, а вот после приземления у меня ещё сутки с лишним было ощущение, будто содержание моих кишок переместилось обратно в желудок, но всё оказалось не так страшно.
В Москву мы прилетели глубокой ночью, часа в два или в три. В аэропорт уже прибыли огромные санитарные грузовики, и люди в белых одеждах, с лицами, наполовину закрытыми белыми масками, стали проверять наш багаж и изымать фрукты, овощи и другие продукты у пассажиров, прибывших с юга. Все эти великолепные персики, помидоры, яблоки, абрикосы и прочее они безжалостно кидали в грузовики и разбивали их мотыгами, перемешивая с известью. Вид у санитаров был устрашающий, мне они напомнили пришельцев-инопланетян.
У меня, к счастью, не было с собой никаких продуктов, поэтому санитар всего лишь прощупал мой рюкзак и пропустил меня к выходу. Теперь надо было как-то добираться до дому. Ко мне подскочил какой-то молодой человек и спросил, куда мне надо ехать. Я сказала: «В Сокольники». Он подвёл меня к микроавтобусу, так называемому «рафику» Там уже сидел один крупный мужчина, которого в темноте я рассмотреть не могла. Парень взял у меня пять рублей и куда-то ушёл.
Я сидела в «рафике», не понимая, что мне надо делать. С этим мужиком мне разговаривать совсем не хотелось. Мне казалось, что меня навеки заточили в темнице, откуда нет выхода. Но через некоторое время парень вернулся с супружеской парой, усадил их в «рафик» и снова исчез. Тут до меня доехало, что он ищет пассажиров, чтобы заполнить весь свой «рафик», и что ждать мне придётся ещё очень долго. И вправду, тронулись мы с места, когда уже стало рассветать.
Такое уж у меня цыганское счастье или уж такое место наши Сокольники, но довёз меня этот малый до дому в самую последнюю очередь. Было уже, наверное, уже больше пяти часов утра. Я ввалилась в родную квартиру, не зная даже, кто из наших соседей дома. Дома была, кажется, одна Варвара Николаевна, остальные разъехались по дачам.