Боже мой, я студентка! Меня приняли, приняли, приняли! Я добилась своего, я могу разжать зубы! Я вышла на свою дорогу, и никто – никто! – не столкнёт меня с неё. Для меня начинается новая жизнь!
Конечно, я была безумно рада, что всё так благополучно завершилось. Само собой разумеется, первым, кому следовало узнать о моём успехе, был мой дорогой папочка. Помнится, я позвонила ему из какого-то телефона-автомата на работу. Трубку снял кто-то из проходивших мимо стола с телефоном, стоявшего в прихожей студии. Я попросила позвать Жданова и услышала привычный зов: «Лёва! Жданов, к телефону!», отразившийся эхом в каменных стенах церкви. Папа долго не подходил, и я слышала отдалённую перекличку голосов: «Лёву позовите! Дочка звонит! Лёву к телефону!» Наконец папуля подошёл, и я сообщила ему радостную новость. Папа издал жизнерадостный вопль, и вот уж не помню точно, но, кажется, я поехала к нему прямо на студию. Естественно, меня там все поздравляли, а папуля просто распухал на глазах от гордости.
По дороге домой я зашла в кафе рядом со станцией метро «Арбатская». В те времена вход на эту станцию был прямо с Арбатской площади. Рядом с входом и расположилась маленькая кафешка, где можно было съесть сосиски с зелёным горошком и выпить кофе с молоком. Поскольку я сильно проголодалась за время своих перемещений по Москве, я и решила зайти туда перекусить. Я сидела и уплетала свои сосиски, когда за мой столик подсел какой-то молодой человек вполне невзрачной наружности. Я никогда бы не запомнила его, если бы не одна его фраза. Он завёл со мной беседу, и я на радостях выдала ему свою важную новость. Он поздравил меня, а потом спросил: «Вы, наверное, будете жить в общежитии?» Меня словно током ударило. «Почему в общежитии?» - спросила я. «Но ведь вы же не москвичка», - ответил он. «Нет, я родилась и выросла в Москве», - возмущённо возразила я. Он недоверчиво посмотрел на меня, а я испытала очень неприятное чувство. Почему он принял меня за провинциалку? Внезапно я посмотрела на себя со стороны: какая я? И увидела: вот сидит довольно плотная девица в коричневой юбке, перешитой из школьной формы, и в клетчатом Тинечкином тесном пиджачке с заштопанными локтями. На голове и на ногах – вообще чёрт знает что. Кто же признает во мне москвичку? На Казанском вокзале и то лучше одеваются. Однако ничего другого у меня не было, а на лбу у меня не написано, что я окончила школу с серебряной медалью и с одним экзаменом поступила в институт. Я понимаю, что это очень глупо, но затаённая обида на этого парня осталась у меня на всю жизнь.
Остаток лета я провела в Москве. Постепенно все узнали о моём великом триумфе: и Тинечка, и Гера, и соседи в Сокольниках, и подруги по школе. Наташа Бородинова поступила в Институт связи, а Люда Кривич – в фармацевтический техникум. Я узнала, что собрание нашего курса состоится прямо перед началом учебного года в здании на Садово-Спасской. Мне было очень интересно увидеть тех, с кем мне предстояло учиться: ведь я сдала только один экзамен и не знала никого из абитуриентов. Правда, в поликлинике я видела одну очень симпатичную девушку с большими, внимательными, добрыми карими глазами. Я знала, что она поступила на наш факультет и была рада этому. Меня безотчётно тянуло к ней, от неё исходила какая-то эманация доброты и покровительственности, которой мне тогда так не хватало. Звали эту девушку Галей, а фамилия её звучала для меня в те времена немного странно – Альтшиль, но я очень быстро привыкла к ней. Кроме Гали, в коридорах института среди абитуриентов я несколько раз замечала хорошенькую темноглазую и темноволосую кудрявую девушку, с необыкновенной резвостью трещавшую без устали и, по-видимому, постоянно находившуюся в центре внимания. Я втайне позавидовала её бойкости и самоуверенности. Как потом выяснилось, эту болтушку звали Славой Гольверк, и она на самом деле оказалась очень славной девочкой.
Короче говоря, я с нетерпением ждала нашего общего собрания, чтобы посмотреть на тех, с кем мне предстояло учиться вместе целых четыре года. Когда пришла в наш институт на Садово-Спасской и нашла актовый зал, где должно было проходить наше собрание, там набралось уже много народу. Мне пришлось усесться почти в первом ряду. Прямо позади меня сидела высокая интересная девушка, которая достаточно громким голосом и уверенным тоном, беседовала с другими девушками, сидящими рядом с ней. Она казалась такой независимой и самоуверенной среди незнакомой аудитории, что я могла только дивиться. Я даже не смела поднять на неё глаза, чтобы получше рассмотреть её, и видела только её крупную руку с ярко накрашенными ногтями и почти мужскими часами на запястье. Рядом с ней сидела невысокая полногрудая девушка с большими серо-зелёными глазами, похожими на виноградины. Как потом выяснилось, первой из них была Оля Антонова, действительно обладавшая лидерскими качествами, а второй – Люся Виноградова, её подруга по школе. Они обе не смогли поступить в институт в предыдущем году, а теперь вот поступили в наш Полиграф. Обе были дочерьми лётчиков и жили где-то во Внуково.
Насколько я помню, перед нами выступили с речью Игорь Витальевич Истрин и Михаил Фёдорович Арбузов. И.В.Истрин был немолодым мужчиной приятной наружности, очень интеллигентным, настоящим вузовским преподавателем. Наверное, он нас поздравил, но о чём он говорил в своей речи, я не помню. Он мне очень понравился, но, к сожалению, ему так и не пришлось стать нашим преподавателем, потому что через несколько месяцев он умер от сердечного приступа. Что говорил Арбузов, плотный и седой мужчина лет шестидесяти, я тоже не помню. Главным для меня было то, что я уже взрослая и буду учиться в институте на факультете, который мне по сердцу.
Не помню точно, на этом ли собрании или уже на первых занятиях я увидела также и Галю Альтшиль и сразу же приревновала её к хорошенькой рыжей кудрявой девочке, которая накрепко приклеилась к Гале. Мне тут же страшно захотелось подружиться с Галей, а эта рыжая мешала. Мне тогда показалось, что они хорошо знают друг друга, но я ошиблась: рыженькая Нелли Шапиро потом подружилась с другими девочками из нашей группы, и это была уже совсем иная компания.
Возвращаясь домой с этого собрания, я обнаружила, что у меня с собой совсем нет денег – даже несчастного пятака на метро. Что было делать? Я подошла к тётеньке-контролёру, и она пропустила меня за так. Я пообещала ей принести пять копеек на следующий день и на самом деле принесла.
Наконец-то наступил этот самый «следующий день» - 1 сентября 1965 года, когда я гордо отправилась первый раз на занятия в институт. Как сейчас помню, первая лекция была по истории КПСС, которую у нас вёл Илья Алексеевич Тишков. Ходили слухи, что он бывший председатель колхоза. Лично мне он напоминал орангутанга, до того он был уродлив, и при этом у него ещё глаза расползались в разные стороны, если он усилием воли не собирал их в кучку на переносице. Он долго вещал о том, что его предмет для нас будет самым главным, что ему в семестре отведено 72 часа, что мы не какие-то там технологи, а будущие работники идеологического фронта, и нёс прочую чушь. Мы благоговейно внимали этой его ахинее, а потом принялись записывать его лекцию. Надо сказать, что мы сидели в большой аудитории, в которой не было столов – вместо них, на каждом ряду стульев, сзади, были прикреплены пюпитры, очень неудобные. В моём ряду, там, где я уселась, передо мной вообще не оказалось никакого пюпитра, и первую лекцию я прохлопала ушами. По-прежнему я никого ещё не знала и держалась особняком.
Но потом мы как-то очень быстро перезнакомились друг с другом, и уже через несколько дней я весело шагала на лекции от станции метро «Красные ворота» по Садовому кольцу к нашему институту в компании своих новых подружек. И тут совершился мой окончательный триумф. Прямо навстречу нам в открытой легковой машине (каком-то древнем драндулете) ехали папины друзья со студии: Иосиф Голомб, Николай Александрович Гринберг и, кажется, Миша Каменецкий. Похоже, за рулём сидел Теодор Захарьевич Бунимович. Словом, там находилась вся операторская элита кукольного «Мультфильма». Они увидели меня и приветственно замахали руками. Я помахала им в ответ и объяснила девочкам, кто такие эти люди. Разумеется, мужики рассказали папе о нашей встрече, и теперь он мог ещё больше раздуваться от гордости.
Я же кинулась в дружбу, как в глубокую и полноводную реку. Наконец-то я нашла «своих», это были люди «из моего санатория». На нашем курсе учились пятьдесят человек, из них только шесть парней, остальные девушки. Возраст у нас у всех был приблизительно одинаковый (восемнадцать-девятнадцать лет), большинство из нас были москвичами, меньшинство – приезжими из разных мест Советского Союза. Нас разделили на две группы, я оказалась в первой, нашим старостой назначили Алёшу Полянского, одного из троих молодых людей, попавших в нашу группу. Вторым был Игорь Григорян, балованный родительский сынок, а третьим – парень из Азербайджана, принятый по целевому набору. Он плохо говорил по-русски, плохо учился, и после первого семестра его отчислили.
Мы, девчонки, как-то очень быстро поделились на тех, кто курит, и на тех, кто не курит. Курящие быстро сколотились в тесную компанию, которая чаще всего на переменах забивалась в предбанник женского туалета. Хотя курить можно было и в коридоре, там нам казалось как-то уютнее. Господи Боже, как весело мы ржали в этом предбаннике, рассказывая друг другу всякие глупые и смешные истории! О чём мы болтали, чему так радовались – убейте, не помню, но помню, что нам достаточно не то что пальчик показать, а всего лишь кончик от пальчика, чтобы мы начали покатываться с хохоту. Впрочем, мы и до сих пор такие, когда собираемся вместе.
Почему мы курили? Тут сыграло свою роль одно обстоятельство большой политики нашего государства. Дело в том, что США и ФРГ перестали поставлять нам какие-то трубы широкого диаметра, нужные не то для наших гидроэлектростанций, не то ещё для чего-то. Они рассчитывали таким образом подорвать нашу экономику, а мы взяли да сами научились делать эти трубы. Во всяком случае, так я слышала. Короче говоря, США и ФРГ нарушили договор и выплачивали нам неустойку сигаретами – лёгкими, изящными, в красивых пачках. Естественно, было очень классно вынуть такую пачку из сумки, вытянуть из неё тонкую сигарету, лихо щёлкнуть зажигалкой или чиркнуть спичкой, закурить самой и дать закурить другим. Это был ритуал, по которому мы узнавали «своих». В общем, все эти «Peer», «Astor», «Femina», «НВ» и прочие пленили нас и приучили к курению. Потом, когда они исчезли, мы перешли сначала на нашу «Яву», а позже даже на «Дымок» и «Солнышко» без фильтра.
Постепенно из общей массы я стала выделять тех девочек, с которыми мне хотелось бы подружиться. Ну, о Гале Альтшиль я уже говорила. Оля Антонова была очень яркой личностью, и рядом с ней я постоянно видела Люсю Виноградову, которая мне тоже очень нравилась. Ещё мне нравилась одна стройная кудрявая девочка с очень добрым лицом, по имени Ира Ойцева, но она не курила. Пожалуй, прежде всех я начала общаться с Аней Игнатовой, молодой женщиной старше меня лет на пять. Она приехала из Баку и жила в общежитии со своим мужем – аспирантом нашего института. Помнится, мы с ней регулярно заходили в кулинарию по дороге к метро, которую она мне и показала, чтобы купить еду домой. Из московских девочек, пожалуй, я одна вела домашнее хозяйство, у других этим занимались их мамы.
Оля Аверкова тоже не была москвичкой (она приехала из Читы), но она жила не в общежитии, а у своего отца, в его новой семье. Оля была ладно скроенной девушкой, ростом чуть повыше меня, с русыми, коротко стрижеными волосами и серо-зелёными лукавыми глазами. Кажется, мы с ней впервые уселись рядом, когда пришли на занятия по английскому языку. Позже мы попали с ней в разные группы, к разным преподавателям английского языка (я – в более сильную, Оля – в более слабую), но на лекциях мы сидели рядом и домой тоже ехали вместе, потому что нам с ней было нужно в одну сторону. Ольга обожала мороженое и каждый раз, когда мы с ней оказывались в переходе между Охотным рядом и площадью Свердлова, начинала канючить: «Тань, давай купим мороженое!» В те времена в этом переходе постоянно стоял лоток, с которого продавали мороженое, кстати, очень вкусное, да только я его не любила. А Ольга со сладострастием лопала свои вафельные стаканчики с пломбиром по двадцать копеек. Оля тоже покуривала, но как-то неубедительно. Я же долгое время не вдыхала дым от сигареты, а просто держала его во рту, и потом выпускала, создавая иллюзию курения. Мне не очень нравился вкус сигаретного дыма после первых двух затяжек – мне нравилась сама процедура.
К моей большой радости, Нелка Шапиро (та, рыженькая) отлипла от Гали Альтшиль, однако мы не стали с Галей закадычными подругами, хотя очень симпатизировали друг другу. Самой близкой Галиной подругой среди нас стала Ира Винокурова, худенькая, бледная девочка с огромными синими глазами и довольно длинной светлой косой, которую она заплетала сбоку, как героиня фильма «Прощайте, голуби!» Мне она казалась очень хрупкой и болезненной, и я была просто поражена, когда она предложила мне закурить в крохотном скверике рядом со станцией метро «Красные ворота». А я, в конце концов, крепче всего подружилась с Катей Еременко, о которой можно рассказывать долго-долго. Сначала я на неё сердилась, потому что Катя вместе с другими девчонками вовсю болтала на лекциях по зарубежной литературе, которые нам читала замечательная дама Магдалина Александровна Нерсесова. Под античную литературу нам был отведён весь первый семестр, и я просто балдела от этих лекций, а нашим свистушкам, по-видимому, всё это казалось страшным занудством, вот они и болтали, как заводные. Я же справедливо полагала, что, во-первых, они ведут себя неприлично, а во-вторых, мешают другим. Катя говорила потом, что я грозно зыркала в их сторону – наверное, так и было. Мне было стыдно за них перед Нерсесовой.
Катю полюбили все и сразу. Катька была весёлой, озорной и очень остроумной. Мне кажется, в ней дольше, чем во всех нас, жила школьница. В наш институт она решила поступать потому, что в нём преподавала её родная тётя, которую Катя называла мамой, - Екатерина Гавриловна Анненкова. С Катей мы подружились, благодаря Оле Аверковой. Как-то раз Катя и я приехали к ней домой, и этот день можно назвать датой начала нашей дружбы. Жаль, что я не могу точно назвать его. Катя курила тайно, стараясь не попасться на глаза своей маме. Именно поэтому Катя и забивалась в предбанник при туалете, а не курила в коридоре.
В общем, у нас из маленьких групп сколотилась такая компания: Ольга Антонова с Люсей Виноградовой, Галя Альтшиль с Ирой Винокуровой, и я с Катей Еременко и Олей Аверковой – все куряки.
Другая девочка, которая мне так понравилась, - Ира Ойцева - не курила и подружилась со Славой Гольверк, Нелкой Шапиро и хорошенькой Ритой Березовской. Они составляли свою отдельную компанию, и мы им тоже вполне симпатизировали.
Из приезжих девочек очень выделялась Этель Красная. Она приехала в Москву из Кишинёва и привезла оттуда своеобразный выговор, который, как ни странно, сохранила до сих пор, несмотря на сорок пять лет, прожитые с тех пор в Москве. У Этель были очень тёмные волосы, чёрные брови и тёмно-карие глаза, похожие на чернослив, на очень белом лице. Этель была всегда оживлена, активна, говорлива и казалась немного провинциальной. Она жила в общежитии и больше общалась с подружками из своей комнаты, в которой размещались целых четырнадцать человек. Этель училась на «отлично», и я ума не приложу, как это ей удавалось делать в этом бедламе. По-настоящему мы с ней подружились гораздо позже, уже после окончания института, хотя с начала нашего знакомства очень хорошо относились друг к другу.
Среди нас были две девушки из Прибалтики – Юта Перлинг и Ира Данилович. Они обе были старше меня лет на пять и поступили в наш институт по целевому набору. Юта выглядела, как истинная прибалтийка – симпатичная, довольно высокая девушка, но немного бесцветная. По-русски она говорила с эстонским акцентом. А вот Ира Данилович была как раз очень яркой, очень приятной девушкой, тоже достаточно рослой, с огромными синими глазами и чудесной улыбкой, обнажавшей её ровные крупные зубы. Они вдвоём тоже как бы составляли отдельную группу. До своего поступления в институт они работали в Таллиннском книготорге.
Мне кажется, что Лена Грязнова, Лена Гек, Таня Лопатина и Люба Журавлёва также составляли отдельную группу, но Люба Журавлёва вскоре ушла от нас, потому что её целью была литература, и она уже писала свои собственные литературоведческие статьи. Она, по-видимому, быстро поняла, что попала не совсем туда, куда стремилась, и перевелась не то в Университет на журналистику, не то ещё куда-то.
Другая Журавлёва – Оля – очень красивая девочка, похожая на ласточку, жила в общежитии. Через какое-то время она познакомилась с каким-то аспирантом или преподавателем нашего института и вышла за него замуж.
И уж совсем отдельное место среди нас занимала Оля Куликова. Она была нашей ровесницей, но выглядела старше из-за своей полноты и очков, которые придавали ей солидности. Наверное, в ту пору своей жизни я просто не в состоянии была оценить её ум, чуткость, деликатность и прочие прекрасные качества, как полагается, иначе мне захотелось бы узнать её поближе. Дело в том, что Оля никогда так явно не сверкала и не блистала, как, например, наша Катя, и из-за её скромности я её просто недооценивала, хотя и чувствовала её привлекательность. Более благовоспитанной и приличной девушки на нашем курсе не было. Разумеется, она не курила.
Я упомянула практически всех тех однокурсниц из нашей группы, которые меня хоть чем-то интересовали. Оставшиеся несколько девушек или были уже замужем, или казались мне более «выпендрёжными», чем остальная наша публика. Они чуточку лучше одевались, были более модными, и, как мне мнилось, мало интересовались тем, что было интересно всем нам. Может быть, они и покуривали, да только не с нами.
Во второй группе тоже было много славных девушек, но самыми яркими среди них, пожалуй, были Наташа Ростовская и Аллочка Рохленко. Наташа была высокой, стройной девушкой с нежным румянцем на белом личике, русыми волнистыми волосами и ясными голубыми глазами. «Наливное яблочко» - самое подходящее для неё определение. Наташа тоже окончила школу с медалью и отлично училась в нашем институте.
А вот Аллочке скорее подошло бы определение «персик». Кожа у неё была не очень смуглой, но темнее, чем у Наташи, и при этом тёмные пушистые волосы, большие карие глаза, яркий чудесный румянец. Аллочка вся была такая смугло-пушистенькая, персик да и только. Училась она только на пятёрки.
Обе они разговаривали между собой самым нежным тоном, вели себя в высшей степени прилично и до поры до времени обе не курили. Наташа Ростовская закурила позже.
Ну вот, всё у меня получилось, как у папы на студии; только у них там было важно, кто пьёт, а у нас – кто курит.
Кстати: во второй группе была ещё одна Татьяна Жданова – довольно высокая девушка с очень хорошей фигурой и правильными, но совершенно невыразительными чертами лица. Она оказалась родной племянницей нашего преподавателя, а потом и декана Александра Алексеевича Говорова, о котором речь впереди.
Теперь, наверное, стоит перейти к рассказу о наших преподавателях и тех предметах, которые они нам преподавали. Кроме всем набившей оскомину истории КПСС, нам на первом курсе преподавали русский язык, древнерусскую литературу, зарубежную литературу, английский язык, введение в литературоведение, историю изобразительного искусства и физкультуру. Режим у нас был вполне щадящий: занятия начинались в десять часов утра, и никогда больше трёх сдвоенных лекций у нас не было. Прямо скажем, ученьем мы себя особо не утруждали.
Русский язык нам преподавала та самая Камилла Ивановна, которая работала в приёмной комиссии и соблазнила меня нашим книговедческим факультетом. На какое-т о время её сменила другая дама, и именно она, решив проверить наши великие познания, задала нам очень трудный диктант на несколько страниц. Мне кажется, текст для диктанта был взят из романа А.Фадеева «Разгром» (у Фадеева сложные тексты), но с уверенностью сказать не могу. В этом диктанте я сделала две грамматические ошибки и девять синтаксических. Для меня, не делавшей в школьных диктантах ни одной ошибки, это было позором, но для сравнения могу сказать, что Аня Игнатова сделала в том же диктанте двадцать семь грамматических и пятьдесят четыре синтаксических.
Занимались мы по учебнику Розенталя, который меня почему-то раздражал. Мне казалось, что он чересчур подробный и разжёвывает то, что я уже и так давно знаю. В результате, в конце второго семестра на экзамене, который у нас принимала Камилла Ивановна, я назвала дополнительное придаточное предложение определительным – не потому, что не знала, а просто оговорилась, и получила четвёрку. Было обидно, но, в конце концов, не так уж важно.
Древнерусскую литературу нам преподавала Мария Ефремовна Фёдорова, очень милая дама среднего возраста, руководительница нашей первой группы. На первом курсе мы изучали русскую литературу, начиная с летописей и заканчивая Державиным. Мы штудировали «Четьи Минеи», «Слово о полку Игореве», «Моление Даниила Заточника», «Повесть временных лет», «Повесть о Петре и Февронии», комедии Сумарокова, стихи Тредиаковского и Ломоносова, комедии Фонвизина, произведения Новикова и Радищева. Несмотря на то, что Мария Ефремовна была прекрасным преподавателем и очень хорошо знала свой предмет, меня древнерусская литература не очень заинтересовала. Мне почему-то совсем не нравился древнеславянский язык, на котором эти произведения были написаны. Возможно, если бы нам его преподавали, мне было бы легче и удобнее читать эти произведения, но наша программа изучение древнерусского языка не предусматривала.
Зарубежную литературу, как я уже говорила, нам преподавала Магдалина Александровна Нерсесова – красивая яркая брюнетка лет сорока пяти-пятидесяти, восточной внешности. Мне она ужасно нравилась, как и её предмет – античная литература. Я просто купалась во всех этих Еврипидах, Софоклах, Плавтах, Аристофанах и Теренциях. К сожалению, где-то в середине первого семестра она заболела, какое-то время лекций по античке совсем не было, а потом к нам пришла новая преподавательница – Марина Фёдоровна Кардо-Сысоева. «Женщина с огненными глазами», «живая Пассионария» - вот как мы называли её. К моему сожалению, нашу программу по античной литературе свернули и добавили ещё для сдачи в первом семестре всю зарубежную литературу вплоть до восемнадцатого века – и «Роман о Розе», и французские фабльо, и «Божественную комедию» Данте, и даже «Дон Кихота» Сервантеса. В результате в наших головах образовалась дикая каша, и Кардо-Сысоева, которая принимала у нас первый зачёт по зарубежке, делала скидку на наше бедственное состояние, и когда мы начинали лопотать что-то совсем уж беспредметное, говорила: «Ну, я вижу, это произведение вы знаете по критике». Это означало, что мы его не читали, а знаем только то, что об этом произведении написано в учебнике. В общем, кое-как мы со всем этим справились. О самой же Марине Фёдоровне я расскажу позже.
Введение в литературоведение нам преподавала Лидия Васильевна Щепилова, та самая дама, которая присутствовала на вступительном экзамене, когда я писала сочинение. Она же была автором учебника «Введение в литературоведение», по нему мы изучали всяческие тропы, плеоназмы, тавтологии, метафоры и олицетворения. Не могу сказать, чтобы предмет был для меня трудным, но и помню из него очень мало. Вот если бы мне пришлось заниматься редакторской работой, тогда я бы помнила его лучше. Главное то, что моё вступительное сочинение было написано прямо по тем законам, которые Щепилова излагала в своём учебнике. Сама Лидия Васильевна мне не очень нравилась; особенно меня раздражали её худые руки, совершенно не соответствовавшие её полной фигуре. Когда она жестикулировала, мне вспоминался динозавр с его огромным телом и тощими передними лапками.