***
Завтракали мы обычно в гостинице, а обедали и ужинали, где придётся. Помню, мы с Катюшей часто забегали в кафе «Норд» (или «Северное») и ели там очень вкусные пирожки с бульоном. Как-то раз или два посетили какую-то столовку, и там я впервые откушала холодный борщ, который мне чрезвычайно полюбился.
Очень было приятно, что с нами поехала наша Нина Исидоровна. Она была совершенно неустанной и бодро носилась вместе с нами по всему Питеру в своей голубой, в цвет глаз, куртке, короткой юбке и туфлях на высоких каблуках. Она была значительно старше нас, но мы быстро уставали от этой беготни, а она нас подбадривала. Весна была довольно прохладной, в Питере всегда ветрено, и я завидовала Нине Исидоровне, потому что у неё была такая тёплая куртка, но она и сама была очень тёплым человеком – и в прямом, и в переносном смысле. Если она брала тебя под руку, тебе тут же становилось теплее; если она подбадривала тебя добрым словом, становилось теплее на сердце. Исключительная женщина!
Нам удалось побывать не только в Эрмитаже, но и в его сокровищнице. Там мне больше всего запомнился огромный сервиз, персон эдак на сорок, принадлежавший Анне Иоанновне, и кольцо с камнем «тигровый глаз», принадлежавший одному из братьев Орловых. К сожалению, больше случая побывать в сокровищнице Эрмитажа мне пока не представилось.
Для меня эта поездка имела очень большое значение. Она расширила мой кругозор, познакомила меня с человеком огромной эрудиции и вообще повысила мой КУР (коэффициент умственного развития), как говаривал Валерик Морозов, муж нашей подружки и соседки Наташки Драгуновой. Я всегда вспоминаю эту поездку с большим удовольствием.
***
Вернувшись домой, я нашла Галку и Женю уже вполне женатыми и вполне довольными друг другом. Женя моментально вписался в нашу квартиру, будто жил в ней много лет. Он стал нашим добрым приятелем и хорошим соседом. Женя был безотказным, о чём бы его ни попросили. В то же время у него хватало благоразумия не идти на поводу у своих друзей-приятелей. Как и для Гали, семья для него была важнее всего остального. Жене очень нравилась его работа, он обожал свой локомотив и знал его сверху донизу В депо Курской железной дороги Евгения Фёдорова знали и ценили как отличного работника. Женя часто получал премии за хорошую работу и экономию электричества, и Галка с обычной своей деловитостью уже планировала крупные покупки. В это время она работала в комиссионном магазине на привокзальной площади в Мытищах, поскольку в помещении на Колхозной площади начался большой ремонт. Если Женя был вечером дома, он ходил встречать Галку на станцию «Маленковская», а оттуда через лесок, мимо путяевских прудов они шли домой. В еде Женя был совсем неприхотлив, его мать особенно не баловала семью разносолами, и теперь тётя Лида в лепёшку разбивалась ради дорогого зятя, когда Галя с Женей приезжали к ней в гости, а Женя это очень ценил и называл её своей «любимой тёщей».
Я уже говорила, что до Галкиной свадьбы мы с ней практически жили одной семьёй. Теперь же надо было разделяться, но это разделение произошло не сразу. В общем, вся проблема упиралась в кухонный стол, которого у меня не было. Кончилось дело тем, что мы с Женей съездили на 8-ю Кожуховскую, в папину квартиру и привезли оттуда тот самый норвежский комодик, который и стал на долгое время моим кухонным столом. С Галей и Женей мы жили дружно, часто помогали друг другу, вместе встречали праздники. И вообще наша квартира была спокойной и дружной. Тон задавала Лида Швыткова, а мы охотно ей подчинялись.
***
Мне кажется, здесь уместно поподробнее рассказать о семье Швытковых, с которыми наша семья прожила в одном коридоре около двадцати пяти лет. В первой части своего повествования я рассказывала о Варваре Николаевне Островецкой (Швытковой), той самой рассеянной даме, трижды отрёкшейся от своей выкипающей кастрюльки. Варвара Николаевна была интеллигентной дамой, приблизительной ровесницей моей бабушки – мамы Жени. Она ещё до революции окончила коммерческие курсы и всю жизнь работала бухгалтером. Если нашим соседкам нужно было составить какое-нибудь заявление или заполнить какой-нибудь документ, они часто обращались либо к моей маме Жене, либо к Варваре Николаевне. Помню, как она рассказывала о каком-то митинге, где она видела Ленина. У ее мужа была двойная фамилия Дмитрий Николаевич Швытков-Островецкий. Варвару Николаевну мы знали под фамилией Островецкая, а вот её сын Митя носил фамилию Швытков. Сама Варвара Николаевна была дамой, аскетичной во всех отношениях, согласно большевистским традициям, зародившимся в 20-30 гг. двадцатого века. Она скромно одевалась, гладко причёсывалась, носила большие некрасивые очки на крупном носу, может быть, даже пенсне на шнурочке, в комнате у неё не было ничего лишнего. Думаю, любую попытку украсить свой быт или свою внешность она тут же заклеймила бы как мещанство. По этой ли причине или по какой другой, но муж оставил её и ушёл к другой женщине, не столь аскетичной и категоричной, которую, как ни смешно, звали тоже Варвара Николаевна. Это может показаться странным, но обе Варвары Николаевны и Дмитрий Николаевич находились в добрых отношениях.
Наша Варвара Николаевна успела родить своему мужу двоих детей: старшую дочь Оксану и младшего сына Митю. Оксана походила на мать, только в несколько смягчённом варианте, отличительной особенностью её фигуры была невероятно пышная грудь. Ей трудно было подтягивать свою грудь бюстгальтером: тонкие лямки бюстгальтера впивались ей в плечи, и ей приходилось подшивать к лямкам маленькие плечики, чтобы облегчить себе бремя. На моей памяти Оксана была замужем за вторым мужем, бывшим намного старше её, его звали Степаном Петровичем. Оксана родила ему дочку Леночку, которую он обожал. Оксана с мужем и дочерью жили отдельно, и это было большим благом для них, иначе властная Варвара Николаевна развела бы Оксану с её вторым мужем, как развела с первым. Митя работал на заводе и считался хорошим мастером. Нрава он был тихого, спокойного, не пил и не курил, зато часто катался на велосипеде и даже на свой завод ездил на велике, потому что завод находился совсем неподалёку, на Преображенке. В детстве, когда все чужие взрослые кажутся немного опасными, особенно мужчины, я никогда не воспринимала Митю как взрослого страшного дядьку, хотя он был старше меня на целых восемнадцать лет. И для меня он был не «дядя Митя», а просто «Митя».
Своим покладистым характером Митя сильно отличался от своей повелительной матушки, и даже странно, как это он умудрился в конце концов жениться. Видимо, здесь нашла коса на камень: Лида, будущая его жена, тоже обладала недюжинным характером. Молодость победила, и Митя женился на Лидочке, как мы её потом называли, но всю жизнь находился между молотом и наковальней.
Трудно представить себе более разных во всех отношениях женщин, хотя их объединяли нетленные добродетели: безусловная честность, чистоплотность и трудолюбие. Но Варвара Николаевна – большевичка старого закала, обладающая большим жизненным опытом, довольная своей принципиальностью и положением интеллигентки среди пролетариев, презирающая любое проявление «мещанства». А Лида – молодая, симпатичная женщина, амбициозная, честолюбивая, старающаяся «выбиться в люди», и по понятиям Варвары Николаевны – та самая мещанка, потому что она отличная хозяйка, аккуратистка, чистоплюйка и рукодельница, стремящаяся создать современный уют в своём доме и чрезвычайно заботящаяся о своём внешнем виде. Лида – прирождённая жена и мать, все заботы которой принадлежат исключительно семье, и при этом она безукоризненный работник. Лида работала в комиссионном магазине, куда её устроила золовка Оксана, тоже работавшая в системе Москомиссионторга. Надо сказать, Лида довольно круто изменила жизнь как сына, так и матери. Митя попал под неусыпную опеку энергичной супруги, а Варваре Николаевне пришлось потесниться и уступить значительную часть своей власти над сыном. Конечно, двум таким женщинам было чрезвычайно трудно ужиться вместе, в одной комнате, тем не менее им пришлось прожить друг с другом в самом тесном общении по крайней мере лет двадцать, если не больше. Все эти годы между ними существовала глухая неприязнь, которая никогда не выливалась в какие-либо скандалы или в другие открытые формы выяснения отношений. Однако крови они друг другу за время совместной жизни попортили немало.
Лида прекрасно готовила и была чрезвычайно чистоплотной хозяйкой. Она не ленилась заваривать травы, варить кисели и каши, и благодаря её заботам, Митя избавился от своего гастрита. У Лиды всё всегда было свежее, аппетитное, очень чисто приготовленное. Направив Митину энергию в нужное ей русло, она заставила мужа вырыть погреб в саду перед нашим домом, сделать навесной чуланчик в нашем коридоре, и там она хранила засоленную своими руками капусту, банки с вареньем, компотами из яблок, персиков, вишни, малины и смородины. По её просьбе Митя смастерил специальную доску с ножом для шинкования капусты и моркови и собственноручно помогал Лиде шинковать овощи. Каждую его свободную минуту Лида старалась занять заботами на благо семьи, и это могло бы показаться несправедливостью, если бы Лида сама никогда не сидела без дела и если бы она так сильно не заботилась о нём самом.
Лида была очень честолюбива. В её семье и в её хозяйстве всё должно было быть «не хуже, чем у других», и даже лучше. Раз уж ей самой не удалось окончить десятилетку и поступить в институт, она старалась компенсировать этот недостаток тем, что все её силы были брошены на то, чтобы она сама, её муж и её дети выглядели как можно лучше. Лида обшивала и обвязывала всю свою семью, и то, что ей не удавалось купить или достать, она возмещала трудами своих рук, которые не знали покоя. При этом здоровье у неё было не слишком крепким, и как она тянула весь свой воз, знала она одна.
Конечно, Лиде очень помогала её мама – милая, добрая, чудесная Татьяна Васильевна. Мне кажется, она переселилась к нам в Сокольники некоторое время спустя после рождения Витюшки, первенца Лиды и Мити. Целыми днями Татьяна Васильевна готовила, мыла полы и посуду, наводила порядок и нянчилась с внуком. У неё была своя комната где-то в районе Красной Пресни, где они вместе с Лидой жили до Лидиного замужества, но Татьяна Васильевна редко уезжала к себе. Она была очень нужна дочери и внуку, но ведь они теперь оказались впятером в той самой комнате, которая когда-то была нашей. Лида, как всегда, выжала максимум из минимума удобств. То место у дверей, где у моего деда был когда-то чуланчик, Лида отгородила портьерами, и там теперь спали обе бабушки. Сами молодые устроились на кровати, стоящей на том месте, где раньше была печка. Оставшуюся часть комнаты Лида уставила современной мебелью, а пол Митя покрыл кусочками линолеума, похожего на паркет, и эта перенаселённая комната получилась на редкость уютной и даже красивой, на свой лад. В серванте сверкал хрусталь, на стене висел ковёр. Думаю, Варвара Николаевна тайно фыркала, глядя на эти нововведения, но перекуковать ночную кукушку уже не пыталась.
С Татьяной Васильевной она неплохо поладила, но я просто не могу представить себе человека, который не поладил бы с такой чудесной женщиной. Татьяна Васильевна рано осталась сиротой, её взяли в небогатую многодетную семью, где ей пришлось трудиться с самого детства. Всю свою жизнь Татьяна Васильевна проработала на каком-то заводе или фабрике. С мужем она развелась, когда Лида была ещё маленькая, и воспитывала дочь одна. Отца Лиды мне довелось увидеть только раз, но я тут же поняла, от кого она унаследовала свой нрав. Насколько Татьяна Васильевна была тихой, скромной, даже незаметной, настолько Лида была энергичной, властной и амбициозной. И мать, и дочь были добрыми женщинами и очень хорошими людьми, но каждая на свой лад. А Варвара Николаевна была ничуть не хуже их, но только уже на свой лад. И вот они все были обречены толочься на несчастных двадцати квадратных метрах в деревянной развалюхе, и при этом соблюдать нормы человеческого общения.
Надо сказать, что Лида и Митя очень подходили друг другу. Оба трудолюбивые, рукодельные, аккуратные. Лида была лидером и генератором идей, а Митя – идеальным исполнителем. Кажется, Митя закончил техникум, а вот у Лиды была только семилетка, и она всю жизнь сожалела об этом. Её заветной мечтой было дать своим сыновьям высшее образование.
Если Лида приглашала гостей, она просто разбивалась в лепёшку. Наше дряхлое убогое жилище она старалась отмыть и приукрасить так, чтобы гости не замечали его дряхлости и убогости. Что же касается угощения, то на Лидином столе было всё, начиная с пирогов и кончая чёрной икрой.
Хотя Лида работала в комиссионке и была, кажется, даже заведующей отделом, её семья жила совсем не богато. Если у них и был какой-то достаток, то это благодаря их трудолюбию и Лидиному умению разумно тратить деньги. Мало того, что она обшивала и обвязывала всю семью, она ещё тайком шила на других. Время от времени к ней приходили какие-то милые дамы, которых мы считали её приятельницами, но на самом деле они были её клиентками. Я помню, как Митя неоднократно чинил их старенькую машинку «Зингер» и самолично проверял её работу, прогоняя шов-другой. У Лиды был прекрасный вкус, и она умела сделать модную вещь, которая выглядела, как купленная в магазине, поэтому клиентки у неё не переводились.
Как и когда Лида умудрялась шить на других, если она целые дни проводила на работе и приходила домой, уставшая, только в восемь часов вечера, я ума не приложу. Но я никогда не видела её праздной.
При этом Лида строго следила за своей собственной гигиеной и гигиеной своих троих мужчин. Вспомним, что никакой ванны и даже горячей воды у нас в доме не было. Где и как Лида мылась, когда у нас ещё не было кухни, я не знаю, но когда у нас появилась кухня, она часто совершала свои омовения там. Причём она делала это достаточно быстро. Она говорила нам: «Девочки, я закрою кухню минут на двадцать», - и действительно, через двадцать минут она выходила оттуда, уже совершив свои водные процедуры.
Кстати, о нашей кухне. До поры до времени никакой кухни у нас не было. Наши кухонные столы стояли прямо в коридоре, дверь которой выходила на лестницу и не запиралась. Любой человек с улицы мог войти в наш коридор, попить водички или пошарить по кастрюлям. Но такое случалось крайне редко.
В конце шестидесятых годов наши соседи Поликанины получили площадь в одном из старых домов на нашей же улице, но побольше и в отдельной квартире. Их комнаты, находившиеся рядом с дверью в коридор, освободились. Тогда началась небольшая война между нами, жившими по левую сторону от коридорной двери, и нашими соседями Омельченко и Нектаровыми, жившими по правую сторону. Наши противники Омельченки старались отвоевать эту площадь для своего сына Серёжки, а мы – для устройства кухни. Кончилось тем, что мы поделили эту площадь пополам. В конце своего куска коридора мы наконец-то поставили дверь, которая запиралась. На устройство кухни нам досталось метров двенадцать. В нашей новой кухне нам установили две плиты – одну старую, а другую новую, польскую, мы жизнерадостно перетащили свои кухонные столы, полки и холодильники и зажили счастливой кухонной жизнью. Теперь мы все завтракали, обедали и ужинали на кухне, болтали, делились опытом и угощали друг друга. Лида немножко командовала нами, и Женя прозвал её «наш старшина». (Кстати, когда мы воевали за нашу кухню с соседями, они в запале обозвали нас «торгашами». В сущности, они были правы: Лида и Галка работали в комиссионках, а я училась на факультете книжной торговли, хотя в то время он так не назывался).
Если Лида собиралась устроить большую стирку, она предупреждала меня и Галю, что, скажем, с утра в субботу она будет шуметь. Собственно говоря, шумела не сама Лида, а её стиральная машина. Лиде приходилось ставить её у раковины, прямо у Галкиной двери и прямо напротив моей. К счастью, я тогда была в таком возрасте, что Лида могла бы поставить свою «стиралку» мне на голову, а я всё равно продолжала бы спать. Лида всякий раз извинялась за свою громыхалку, но я только смеялась в ответ, потому что никакого шума я не слышала.
Лида строго командовала своим мужским батальоном. По приходе домой они обязаны были тут же снимать уличную обувь и надевать тапочки, они были обязаны каждый день мыть ноги перед сном. Муж Митя каждый день уходил на работу с тёмным мешочком в руках, где лежали баночки с домашней едой, а по дороге домой заходил в магазин и покупал хлеб – это была его обязанность. Также он каждый день выносил помойное ведро, а когда у нас ещё были печи, приносил дрова или уголь для топки из сарая. Сыновей – Витюшку и Серёжку – Лида ругала за грязь и беспорядок и требовала от них аккуратности во всём. Естественно, мальчишки постоянно нарушали порядок, и тогда над их головами гремел гром и сверкали молнии справедливого Лидиного гнева. Мать они боялись как огня, папу – не очень, Варвару Николаевну уважали, а бабушка Таня была для них лучшей подружкой, особенно для Серёжки. Пока он был маленьким, он просто не сходил у неё с рук, а когда немного подрос, не отставал от неё ни на шаг. Я прямо вижу, как пятилетний Серёнька катается на кухонной двери и вопрошает: «Бабушка, во что бы мне такое поиграть?» И Татьяна Васильевна, постоянно занятая домашними хлопотами, должна была придумывать внуку занятия и разделять их с ним.
Если Витюшка характером пошёл в мать и был таким же честолюбивым и амбициозным, как сама Лида, то Серёжка, похоже, родился прямо с молотком и пассатижами в руках – совсем как Митя. До сих пор помню изумительное приветствие нашего юного Кулибина: «Доблое утло, соседи! Эти винтики надо отвинтить, эти шулупчики надо отвелнуть».
Отдушиной в те времена для Лиды и Мити была дача. Они снимали дачу на всё лето, и Лида после работы, не заходя домой, уезжала туда к маме и детям. Варвара Николаевна оставалась в комнате одна и тоже отдыхала от шумной семьи сына и диктата невестки. Господи, если бы они могли жить отдельно друг от друга! Сколько испорченных нервов остались бы здоровыми! На даче Лида запасалась вареньем и компотами на всю зиму. Конечно, во всём и везде ей помогал Митя. Лида очень заботилась о его здоровье, но эксплуатировала золотые Митины руки в хвост и в гриву. Иногда Митя ворчал, но, но в общем слушался жены почти беспрекословно.
В конце концов подошла очередь Мити получать новую квартиру от его работы. (Кстати, Митя вместе с мужем моей Геруси Виталием Павловичем работал на авиационном предприятии, которое теперь называется НИИДАР). К ним домой стали при ходить разные комиссии, чтобы оценить степень перенаселённости их площади, хотя и так было ясно, что на двадцати квадратных метрах троим взрослым и двум детям жить очень трудно. И наша Лида к приходу этих комиссий специально переставляла мебель, чтобы создать впечатление жуткой тесноты, а после их ухода ставила всё на место. Наконец, производство и государство расщедрились и выделили этой семье двухкомнатную квартиру в доме на Суворовской улице, рядом с Преображенской площадью. При этом в новую квартиру должна была поехать и Варвара Николаевна, иначе им отказывали в ордере. Сколько Митя ни просил оставить комнату в Сокольниках Варваре Николаевне, как ни убеждали они всякое начальство, ответ был один: двухкомнатную квартиру даём на пятерых или вовсе ничего. И ещё для получения этой несчастной квартиры Варваре Николаевне пришлось предъявить бумажку, датированную 1935 годом – ордер, на основании которого она тридцать с лишним лет назад въехала в наш дом. Хорошо, что Варвара Николаевна, всю жизнь проработавшая бухгалтером, аккуратнейшим образом хранила все документы, в том числе и эту бумажку.
Вконец измучившись, Швытковы согласились переехать на новую квартиру впятером. Произошло это приблизительно в 1970 или в 1971 году. Витюшке в это время было уже лет пятнадцать, Серёжке около семи. Я не могу вспомнить абсолютно точно, но мне кажется, что после переезда Варвара Николаевна прожила ещё лет восемь-десять. Галя с Женей, папа и я приезжали к Швытковым в гости на их новую квартиру, и мы видели, с каким жаром и пылом Лида наводит там чистоту, порядок и уют. Со временем наша связь ослабла и распалась совсем, но я всегда с любовью и благодарностью буду вспоминать этих моих соседей.
В комнату Швытковых въехала наша давняя подружка Наташка Драгунова со своей семьёй, и с её приходом наша коммунальная жизнь изменилась к худшему, но об этом я расскажу позже.
***
А теперь пора вернуться к четвёртому, последнему курсу нашего института, К этому времени, мы – слава Тебе, Господи! – расстались с Тишковым и его гнусной историей КПСС, но нам на шею свалилась новая напасть в облике тов. Лазарева, преподававшего нам научный коммунизм. Честно скажу: если от истории КПСС в моей голове остались кое-какие факты (потому что это всё-таки факты), то из научного коммунизма я не помню ровно ничего, хотя и тот, и другой предмет нам вбивали в темечко с упорством, достойным лучшего применения. Учить же научный коммунизм надо было как можно лучше, потому что в январе нам предстояло сдавать госэкзамен именно по этому важному предмету. Ну, а дальше мы должны были писать и защищать дипломную работу, что было гораздо приятнее.
Первое полугодие четвёртого курса мне особенно ничем не запомнилось, разве Катюшиным разрывом с её ненаглядным Полуниным. Мы все тогда переживали за Катю. Дело было в том, что вместе с Вовкой в его институте училась какая-то молодая особа, которая, как и Катя, была старше Вовки на два года. Она увлеклась хорошеньким парнишкой и отбила его у Кати. Полунин стал добиваться развода, Катя ужасно горевала и переживала, она уговаривала Вовку вернуться к ней, но тот, уподобляясь дикому зверю, отведавшему свежего мяса, рвался к новой кормушке, хотел разбить прежние оковы и обрести новые. Конечно же, к этому его подзуживала Катина соперница, и Полунин заявил Кате, что ты, мол, страшила и уродина, и я жить с тобою больше не собираюсь. Бедная Катя сдуру поверила этому сопляку и на всю жизнь потеряла уверенность в своём женском обаянии. В конце концов они развелись, и после всей этой истории Катя вся сникла и утратила свой девчоночий задор, которым она до этого так вся и светилась. С неё словно бы «облетел цвет юности», как говорится в душещипательных романах. У неё осталась её доброта, ум, чувство юмора, но тот живой, весёлый, трепетный огонёк, который светился в ней и который мы так любили, погас навсегда.