Глава 1. Знакомство
Мне очень хочется рассказать всем о замечательной женщине, моей многолетней подруге – такой подруге, которую я искала очень долго, собственно говоря, с тех пор, как я начала осознавать, что значит для меня дружба, то есть, с подросткового возраста. А познакомила нас Галка Сыр. Если кому интересно, кто такая Галка Сыр, пусть заглянет в мою книгу воспоминаний о моей работе в букинистическом магазине «Иностранная книга» на улице Качалова. Книга называется «Люди-книги-люди», и Галке Сыр там посвящена целая глава. Прочитайте и повеселитесь на славу.
За несколько месяцев до нашей встречи Галка начала проедать мне мозги своими рассказами о супружеской паре, с которой она познакомилась в обществе филокартистов. Она всё верещала о том, какие они весёлые и общительные, умные, знающие, остроумные, как с ними интересно и т.д. Она говорила о них как о художниках. В моём воображении тотчас же возникли образы, подобные нашим с папой друзьям-приятелям с «Союзмультфильма», и у меня не появилось особого желания с ними знакомиться. Однако Галка просила меня оставить для неё любые книги о каком-то Элвисе Пресли, которым увлекалась Надя Севницкая. Галка рассчитывала умаслить её книжками об Элвисе, чтобы выцыганить у неё и Вадима нужные ей открытки.
Ни про какого Элвиса я до этого слыхом не слыхивала. Галка тоже мне ничего толком о нём не сумела рассказать. У меня сложилось впечатление, что это какой-то американский артист. Я даже не смогла сразу запомнить, как его зовут, и когда мне попался наконец-то один журнал, посвящённый Элвису, только моя хорошая филологическая память подсказала мне, что это, кажется, тот самый, который нужен. Я запихнула журнальчик с чёрно-белыми фотографиями на обложке в шкафчик, куда мы припрятывали книжки для наших постоянных покупателей, - и почти забыла о нём. Даже когда Галина Фёдоровна в очередной раз забежала к нам в магазин, я не сразу вспомнила об этом журнале. А когда вспомнила, вытащила его из шкафа и подала его Галке со словами:
- Ты не это просила тебе оставить?
Галка накинулась на журнал, словно коршун на цыплёнка. Через некоторое время она сообщила мне, что её новые друзья «оченно вами довольны» и хотят со мной познакомиться. Я пожала плечами и сказала:
- Веди.
И она их привела. Был солнечный апрельский день, скорее всего, суббота, потому что Надя с Вадимом пришли среди дня, и мы вчетвером уселись в центре нашего зала. Оба они были высокими, особенно высокой казалась Надя. Вадим внешне походил на Добролюбова, у него была такая же шкиперская бородка и похожие очки. Благодаря красивому свитеру и яркому шейному платку с красно-синим рисунком, его действительно можно было принять за художника. На Наде была прямая юбка и курточка спортивного покроя, а на шее у неё красовался точно такой же платок, как у Вадима. Её короткая, почти мужская стрижка, уже наполовину седые и подсиненные волосы, очень броская косметика и высокий рост сразу привлекали внимание. Они говорили много и громко, так же громко смеялись, подначивали Галку Сыр и друг друга, а я смотрела на них и думала: «Нет, не буду я с ними дружить. Очень уж они шумные».
Кончилось всё тем, что Вадим и Надя пригласили нас с Галкой придти к ним в гости в самое ближайшее время, чтобы послушать этого самого Элвиса Пресли, который был вовсе не артистом, как я думала, а знаменитым американским певцом. При всей моей «страсти» к любой музыке в то время, я приняла их приглашение с благодарностью.
Когда я впервые вошла в их квартиру, меня поразило сходство их большой комнаты, где они принимали гостей, с комнатой моего отца в Кожухово и с комнатой его приятеля, тоже-художника-мультипликатора Павла Петрова. Сразу было видно, что здесь живёт художник. На стенах висели настоящие картины, хорошие фотографии и маски, явно сделанные вручную. На большом письменном столе, стоявшем в углу у окна, находились несколько невысоких ваз, из которых торчали кисти разных размеров, и всякие симпатичные старинные безделушки. У противоположной стены стоял старый раскладной диван, перед ним – низкий стол, похожий на журнальный, только подлиннее. Вообще создавалось впечатление, что мебели в комнате будто и нет, во всяком случае, она никак не доминировала над книгами, картинами, старинными вещичками и масками. На открытых стеллажах, тянувшихся вдоль стен, стояли ряды книг, а под ними, за дверцами закрытого нижнего ряда выстроились пластинки. Тумбочка с черно-белым телевизором, пара кресел да старинная горка с хрустальными бокалами и серебряными подстаканниками дополняли обстановку. Книги также были сложены на подоконнике, и под ним теснились журналы. Я потянула носом воздух и поняла, что попала в родную стихию.
Постепенно выяснилось, что Надя вовсе никакой не художник, а редактор в некоей швейной лаборатории. Она окончила журналистский факультет в Московском университете, какое-то время работала в институтской многотиражке, а потом, что называется, «зависла» в этой швейной лаборатории, которая издавала множество методических пособий по современной технологии кроя и шитья и, кажется, даже модный журнал. Вот Надя всё это и редактировала. Весь свой нерастраченный творческий потенциал она отдавала коллекционированию пластинок своего ненаглядного Элвиса и любых материалов о нём, начиная с книг и кончая газетными вырезками. Но её интересы не ограничивались одним только Элвисом, она также хорошо знала и любила американскую поп-музыку и интересовалась её истоками. Я преисполнилась к Наде огромным уважением, когда узнала, что она исключительно из-за любви к Элвису окончила курсы английского языка – только ради возможности читать о нём. Ведь на русском языке, кроме нескольких ругательных упоминаний в прессе, читать об Элвисе было нечего.
Вадим действительно был художником, только любителем. Однако художественные способности у него были недюжинными, и кроме этого, он обладал просто золотыми руками. Его отчим, чью фамилию и отчество он носил, был настоящим художником. Вадик же в своё время учился в химическом институте, но не доучился: его сгубила страсть к игре в КВН. Насколько я понимаю, с Надей они познакомились и сблизились именно на этой почве. До Нади Вадим был женат, произвёл на свет дочь, но никаких отношений с бывшей семьёй не поддерживал, разве что платил алименты. Он работал в какой-то химической шарашке на Бережковской набережной, где производили разные виды полиэтиленовой плёнки, поэтому этого добра у них в доме всегда хватало, так же как и больших плотных полиэтиленовых пакетов, очень удобных и прочных.
Меня сразу поразила манера обращения Нади и Вадима друг с другом, то, как они называли друг друга в глаза и за глаза, их привычные словечки и вообще атмосфера их дома. Наде в ту пору было тридцать четыре года, Вадиму – сорок или сорок один. Их обоих отличала явная «нетипичность» в одежде, разговоре, семейных отношениях. Они были очень раскованными, свободными в своих суждениях и в манере поведения, но отнюдь не вульгарными, наоборот: их стиль жизни – открытый, зовущий к общению – очень привлекал. Возможно, я всё это поняла и оценила не сразу, но инстинкт мне подсказывал, что это люди «из моего санатория».
В первый наш приход и Надя, и Вадим проявили всё своё радушие и гостеприимство. Помимо хорошего крепкого чая с «чем Бог послал», Вадик угощал нас с Галкой беседой, а Надя – своим любимым Элвисом. В результате на мои совсем не музыкальные уши обрушилось столько музыки, что я её просто не могла больше слышать. Помню, дня через два мы с моей подругой и коллегой Верой Смоляк оказались в гостях у Стасика Джимбинова, преподавателя Литературного института имени Герцена, и он поставил на проигрыватель какую-то свою любимую пластинку, а я чуть не впала в истерику, выбежала кухню и закрыла за собой дверь, только чтобы не слышать никаких музыкальных звуков.
В общем, несмотря на то, что Надя перекормила меня своей музыкой, у меня осталось очень приятное впечатление и от этой пары, и от их дома. Наверное, было важно и то, что у них не было детей, и они жили, что называется, для себя и для других.
У Нади с Вадимом было много словечек и выражений, которых я раньше не слышала. Например, они назвали друг друга «Надюшка» и «Вадюшка» с ударением на первом слоге, при этом в их устах эти имена звучали не только ласково, но и немного насмешливо: «Надюшка опять прозяпала чайник», «Вадюшка-то у нас брульянт яхонтовый». Любимым Вадюшкиным выражением, пожалуй, было «ведёт себя кое-как». «Опять ведёшь себя кое-как, - мог сказать он. – Смотри, откажу от дома». Мне это выражение очень нравилось, он напоминало мне моё собственное «Это чревато» - без указания, чем именно. Надя часто баловалась выражением «Не делай пи-пи на сахар» или попросту «Не пизди на сахар», когда хотела сказать, что ты говоришь не то, что думаешь, или просто несёшь ахинею. И оба они с удовольствием упоминали при каждом удобном случае словосочетание «мудовые рыдания», которое мне тоже очень понравилось. «Ладно, кончай свои мудовые рыдания», - могли они сказать друг другу или кому-то, кто начинал занудничать. «Ну, а дальше – сплошные мудовые рыдания», - говорила Надя, читая какую-нибудь газетную статью. Для меня же «мудовые рыдания» - прежде всего бабьи жалобы на свою несчастную жизнь, ну и прочее занудство.
И Надя, и Вадим курили «Беломор-канал». Мне это было далеко не в новинку: вокруг меня все садили «Беломор-канал» - и мать, и муж тётки, и мои подружки, и их матери. У Нади с Вадимом на их маленьком столе лежала небольшая деревянная резная коробка, в которой лежали папиросы. Надя иногда совала в мундштук папирос кусочек ваты, который должен был изображать фильтр. Вадик курил свои папиросы просто так. Я и сейчас представляю его сидящим в старом деревянном кресле спиной к окну с дымящейся «беломориной» в зубах, которые Надя называла «частоколом», потому что дантист умудрился поставить ему золотые коронки на верхней челюсти ровно через зуб: зуб белый, зуб золотой, зуб белый, зуб золотой и так далее.
Всё, что я написала, - это первые впечатления. Постепенно, понемногу я узнавала их всё больше. При этом у меня создалось ощущение (оно исходило от Нади), что меня пристально рассматривают, но в этом рассматривании не было ничего оскорбительного. И ещё я почувствовала, что меня приманивают, приваживают, но в этом тоже не было ничего обидного. Да, я могла быть им нужной и полезной, но я была им интересна и сама по себе. Поскольку я всё же чаще всего оставалась ночевать у тётушки Елены Львовны, а у неё был телефон, Надя звонила мне почти каждый вечер и заводила со мной долгие разговоры на всяческие темы. Я же не была приучена к долгим разговорам по телефону, потому что у меня его никогда не было. Надюшка беспечно болтала со мной о том, о сём и постепенно втягивала меня в круг своих интересов. Не помню, когда именно, - возможно, через полгода после нашего знакомства мне затесалась в голову мысль о том, что у Нади, должно быть, куча подруг, и мне трудно будет пробиться к ней поближе (а мне уже этого хотелось), но я очень сильно ошиблась.
Вадим всегда был чрезвычайно приветливым и снисходительно-гостеприимным. Так как в их доме постоянно толклись какие-то люди, Надя не озадачивала себя вопросами их прокорма. У них всегда можно было рассчитывать на яичницу, жареные гренки из белого хлеба, на хороший крепкий чай и какие-нибудь сухарики или бублики. Вообще, домашнему хозяйству Надя уделяла минимум времени. Она как-то рассказала, что вскоре после свадьбы она решила приготовить обед по всем правилам. Этот процесс занял у неё шесть часов. С этого момента она плюнула на все гастрономические изыски и перешла на самые простые блюда, приготовление которых отнимали у неё совсем немного времени. Вследствие этого её мудрого решения, с понедельника по субботу чета Севницких сидела на простой, но сытной диете, вроде макарон с котлетами, а по воскресеньям они «разбегались по мамкам», то есть, каждый из них отправлялся в гости к своей маме, чтобы побаловаться там чем-нибудь вкусненьким. Ни Вадим к теще, ни Надя к свекрови никогда не ездили. Зато каждый из них мог привезти домой что-нибудь из «мамкиных» гостинцев. Во всяком случае, Вадим всегда привозил от своей матери пачки индийского или цейлонского чая, баранки, сухари, какие-нибудь конфетки. Напомню, что хороший чай в те времена был большим дефицитом. Матушка и тётушка Вадима, которые жили вместе, получали эту роскошь в качестве не то ветеранов войны, не то работников тыла.
Помимо этого, у Нади с Вадимом в доме всегда был спирт, который Вадюшка притаскивал с работы. Как истый химик он очищал этот спирт, насыпая в бутылку несколько крупинок марганца. Затем Надюшка опытной рукой разбавляла спирт в соответствующей пропорции обычной водой, а потом они охотно наливали стопочку-другую своим гостям. Но только стопочку-другую, ибо в доме никто не пьянствовал. Народ приходил к ним всякий-разный, но это всё были люди, чем-то заинтересованные: кто-то собирал пластинки, кто-то книги, кто-то просто приходил обменяться информацией. Часто эти люди на какое-то время становились постоянными их посетителями, а потом надолго исчезали, иногда они же всплывали вновь, иногда пропадали навсегда. Поэтому по прошествии нескольких лет Вадим вдруг с удивлением заметил:
- Смотри-ка, а Танька-то у нас прижилась!
Я не сразу поняла, что по большей части все те, кто приходил к Севницким, были люди временные, хотя и симпатичные. Надя с Вадимом варились в этом вареве, и оно было для них естественной средой обитания, как для меня мои покупатели и продаватели.
***
Приблизительно в конце мая или в начале июня Надя собиралась уехать на отдых в Болгарию вместе с одной из её сотрудниц. Я подумала, что мы с Галкой Сыр остаёмся без присмотра. Однако Вадим сделал нам предложение, от которого мы не смогли отказаться. Он снова пригласил нас в гости и принял нас уже единолично. Он сидел в своём любимом кресле у окна, подтягиваясь на локтях, упёртых в деревянные подлокотники, и дымил лихо заломленной «беломориной», не вынимая папиросу изо рта. Вадюшка развлекал нас беседой, угощал нас чаем и музыкой, но не Элвисом к которому он не питал нежности, а своими чернокожими любимцами. Он не был так настойчив, как Надя, и на этот раз мне удалось уйти из их дома не окончательно затюканной американскими музыкальными шедеврами.
А потом вернулась Надя, и теперь уже Вадим отправился в отпуск в поход на байдарках, что было, оказывается, одним из его любимых развлечений.
Следует отметить, меня немного удивило, во-первых, то, что они отдыхают порознь, во-вторых, явное облегчение одного, когда второй уезжал. При этом они нисколько не таили это чувство друг от друга и часто обменивались репликами типа «вот теперь-то я отдохну по-настоящему» или «баба с возу – кобыле легче». Они отнюдь не выглядели несчастной парой, но между ними постоянно присутствовало какое-то соперничество. Иногда Надюшку заносило, и она начинала довольно больно колоть Вадима, тогда он говорил ей: «Замолчи, женщина!», - и кидался в неё своей тапочкой. Надюшка ловко увёртывалась и сбавляла обороты.
Но самым главным в Наде и Вадиме было то, что они были и оставались единомышленниками. Оба хорошо знали и любили русскую литературу, интересовались современными зарубежными литературными новинками, хорошо разбирались в различных течениях современной поп-музыки. В них обоих отсутствовали такие неприятные черты, как жадность, зависть или вульгарность. Они оба были увлечены своим коллекционированием и охотно делились своими знаниями с друзьями и знакомыми – было бы кому слушать. Я-то была благодарной слушательницей, потому что это всё это было для меня внове. Через некоторое время имена Элвиса Пресли, Джонни Кэша, Карла Перкинса, Джерри Ли Льюиса стали для меня привычными, и я понимала Надю, когда она употребляла слова «соул», «госпел», «кристмас кэролз», «сингл», «сателлайт» и проч. Конечно, я просвещалась постепенно, в течение всех тех лет, что я провела в обществе Нади и Вадима. Пока же, весну и лето 1979 года я только привыкала к своим новым друзьям.