Глава 8. Надя теряет близких
1986 год оказался годом перемен и для Нади, и для меня. Я вышла на работу где-то в мае. Пока я сидела дома со своей загипсованной ногой, муж моей подруги Нади Вадим Севницкий попал в больницу с инфарктом. Надя рвалась между двумя больницами: той, где лежала её старенькая мама, и той, где лежал Вадим. А я даже не могла навестить Вадика. Потом его перевели в санаторий в Подлипки, и 4-го мая, в день Пасхи, мы с Надей поехали его навестить. Это был последний раз, когда я видела его. Вадик выглядел неплохо, только был бледнее, чем обычно, и на лице появилась какая-то жировая прослойка, как у человека, который долго лежал в помещении и мало дышал свежим воздухом. Вадик проводил нас до электрички. Он помахал нам рукой и пошел обратно по дорожке через лесок. А 15 мая Наде позвонил из Подлипок врач и сказал, что Вадим умер. Мы решили, что это какая-то ошибка. Я поверила в его смерть только тогда, когда на следующий день мы с Надей и их соседом Валериком Дубровицким поехали в Подлипки и там Наде выдали чемодан Вадима с его вещами. Я помню, как она бросала его свитера и брюки в этот чемодан. Бедный доктор, немолодой и очень симпатичный мужчина, все время пытался мне объяснить, что он сам не понимает, как это произошло, и словно бы извинялся передо мной. Ну, конечно, они сделали все, что могли. Просто Вадик был очень болен.
Проводить Вадима в последний путь пришло множество людей. Кого-то я знала, кого-то нет, но весь народ был очень симпатичный. О Вадиме все говорили очень хорошо и искренне сожалели о нём. Меня потрясло, что Слава Чернопиский плакал, как женщина. Видно, Вадик был очень близок ему. Я провела несколько дней у Нади и спала на диване Вадима, в его комнате, и слышала, как по ночам начинала скрипеть старая мебель и раздавались странные звуки, будто Вадим расхаживал по комнате. Надя держалась стойко и говорила, что не стоит её так опекать.
Смерть Вадима была для нас полной неожиданностью. Мало того, в этом же году Надя потеряла маму. Вера Константиновна долго лежала в больнице, где ей не становилось лучше. Весной Наде пришлось метаться между двумя больницами, потом умер Вадик, потом её мама ненадолго выписалась из клиники. Кажется, в этот короткий период они с Надей осуществили рокировку с квартирами: мать Вадима по документам «переехала» в квартиру Надиной мамы, а Надя и её мама «переехали» в квартиру, где Надя жила с Вадимом. На самом деле все оставались на своих местах. Я думаю, со стороны Надиной свекрови было разумно и великодушно согласиться на такой размен, потому что квартира на улице Паршина была лучше и дороже квартиры на Сеславинской.
Наступила осень, Вера Константиновна снова легла в больницу, и через недолгое время Володя, Надин брат, сказал ей, что мама теряет белок и жизни ей осталось около двух недель. По этому поводу Надя бросила такую фразу: «Лучше бы он мне этого не говорил». Я тоже подумала, что лучше бы не говорил. Так оно всё и произошло. Через две недели Надя и Володя похоронили Веру Константиновну. Конечно, Наде было очень нелегко, она ходила как в воду опущенная, с опрокинутым лицом, и ей в эти дни было не до веселья, или, как она сама это называла, не до «развлекухи». Как-то раз вечером я приехала к ней вместе с Галкой Сыр. Наша весёлая Галина Фёдоровна знала о смерти Надиной мамы, но она никогда не озабочивала себя соображениями такта. Поэтому после нескольких не очень удачных попыток завязать весёлый разговор, она вдруг совершенно бездумно брякнула:
- Надя, а что вы такая бледная и грустная?
Я мысленно ахнула и тут же помянула про себя царя Давида и всю кротость его, ибо подумала, что сейчас Наденька спустит на Галку собак, но Надя всего лишь проговорила:
- Вы забываете, что у меня недавно умерла мама.
Видно, и ей царь Давид пришёл на ум. Слава Богу, Галка сию минуту переменила тон.
Однако Надя была всегда человеком очень энергичным и деятельным. У неё появилась новая цель в жизни – найти себе другую квартиру. Квартира на Паршина давила на неё грузом воспоминаний. Кроме того, со смертью Вадима она как-то сразу обветшала и даже утеряла свой гостеприимный вид. Когда я оставалась ночевать у Нади, ночью я слышала какие-то скрипы и стуки, словно по комнате кто-то бродил, Надя же уверяла, что бетонная потолочная балка над её кроватью буквально душит её и она не может отделаться от мысли, будто она может упасть и пришибить её прямо в постели. Словом, надо было переезжать. У меня было очень много проблем на работе в этот период, поэтому я не очень следила за перепетиями её размена, но вкратце дело обстояло так. Надя довольно быстро нашла подходящую квартиру на улице Куусинена, они с хозяйкой этой квартиры оформили все документы, но тут выяснилось, что в этом доме сталинской постройки деревянные перекрытия. Это Надю никак не устраивало, и они с этой дамой совершенно тихо-мирно «развелись». Вскоре она нашла другую подходящую квартиру на противоположной стороне той же улицы в большом красивом доме из красного кирпича. Этот дом построил Василий Сталин для своих лётчиков. Во всём огромном доме было всего двести квартир. Надина квартира находилась на четвёртом этаже, её окна выходили на улицу Куусинена, широкую и приятную на вид. Шум транспорта Наде не мешал. Комната занимала 25 квадратных метров, кухня – 11 квадратных метров. В туалете можно было поставить раскладушку. Правда, в квартире не было ни одного подсобного помещения, зато имелся огромный балкон. Хозяйка квартиры оставила Наде свою красивую и очень вместительную стенку, хотя Наденька ничего у неё не просила. Но та считала, что так она компенсирует разницу между Надиной двухкомнатной квартирой и своей однокомнатной.
***
Так началась для меня вторая половина восьмидесятых годов. Мы с Надей продолжали усердно посещать Дубну и поддерживать самые приятные отношения и с Муравьёвыми, и с Харитоновыми. Однако посреди наших поездок в Дубну мы успели разок окучить славный город Ирпень, благодаря любезному приглашению милой Татьяны Алексеевны Ворониной, у которой там был дом, построенный её дедом ещё до революции. Я считала, что должна отплатить Наде за моё удачное внедрение в Дубну и отвезти её в такое чудесное местечко, как этот курортный город под Киевом. Я только спросила Татьяну Алексеевну, могу ли я привезти с собой подругу, и необыкновенно гостеприимная Татьяна Алексеевна тут же согласилась принять нас с Надей.
Когда мы приехали в Ирпень, я отметила небольшое новшество в доме: прежде открытая терраса была теперь застеклена. С одной стороны, это было удобно – в дождь или просто прохладную погоду можно было трапезничать на террасе, а не в темноватой столовой. Но был и минус – на террасу в открытые окна и двери часто залетали птички, а вылететь не могли. Они бились в стёкла террасы и погибали. А после того как мы с Надей вымыли эти стёкла до полной прозрачности, такие случаи участились, и мы просто не знали, что делать.
У Надюшки в Киеве жила приятельница по имени Марина, и мы с Надюшей как-то раз отправились к ней в гости и даже переночевали у неё в квартире. Весь этот день мы путешествовали по Киеву. К нам присоединился Маринин приятель Борис, художник, высокий такой, довольно интересный мужчина лет сорока. Они водили нас по всяким красивым местам Киева. Особенно мне запомнилась Кирилловская церковь и огромная полукруглая площадь, на которой высились два таких же огромных полукруглых здания: одно, кажется, Совет министров Украины, а второе – КГБ Украины. Борис объяснил нам, что зданий должно было быть четыре, и тогда площадь стала бы круглой, но архитектора посадили как врага народа. Мы с Надей были поражены размахом этих зданий, особенно Надя. Она сказала, что по сравнению с ними она ощущает себя совсем маленькой и её, словно небольшую планету, притягивают эти громадины. Я же чувствовала, что эти дома созданы, чтобы подавлять людей и внушать им страх своими размерами. Здания выстроены из розового кирпича или какого-то камня, нижние этажи отделаны чёрным лабрадором. Всё это вместе с гербами и звёздами на фронтонах производило впечатление имперской силы и имперского могущества.
А в Кирилловской церкви мы увидели знаменитые фрески Васнецова и других русских художников. Помню полутьму храма, лик Богоматери, всё остальное как-то забылось. Также мы посетили квартиру Бориса. Честное слово, это было очень интересно. Он жил в каком-то старинном доме, мы поднялись по изящной витой лестнице на второй или на третий этаж и попали в квартиру со сводчатыми потолками, причём комнаты были расположены на разных уровнях и соединялись между собой лесенками. Убранство квартиры тут же напомнило мне и папину комнату в Кожухово, и комнату Павлика Петрова на Русаковской улице. Сразу было видно, что здесь живёт художник. Потолок в спальне был расписан чёртиками и какими-то дракончиками, похожими на причудливые изображения из серии «Капричос» Гойи.
У Марины, которая жила вместе со своим отцом, нас с Надюшкой напоили домашним сладким вином, отчего у нас обеих заболела голова. А ещё я совершенно беспардонно слопала целую коробку консервированных килек в томате. Кроме того, мне ещё пришлось выслушать обстоятельный рассказ Марининого отца о том, где и как следует собирать всякие грибы, и о способах их приготовления. От вина и беседы о грибах, от долгой прогулки по городу меня совсем развезло, и я с наслаждением хлопнулась в постель, которую нам с Надей пришлось делить на двоих. Меня такие вещи не слишком смущают, но Надечка проявила своё полное неприятие совместного спанья в чужой постели и провела скверную ночь. Ну, а я выспалась всласть.
Посетив стольный град в обществе знакомых, мы с Надюшкой спустя некоторое время решили проделать это сами по себе. И тут с нами, конечно же, произошла история (с географией).
Мы хотели попасть на Крещатик, потому как Наденька мечтала прикупить какие-нибудь обновки для своего нового местожительства. Татьяна Алексеевна объяснила нам, как добраться до Крещатика:
- Сядете на метро, доедете до станции «Университет». Когда выйдете на улицу, поверните направо. Как увидите памятник Ленину, это и будет Крещатик. Кстати, напротив станции метро – Владимирский собор. Зайдите, полюбуйтесь.
Ну, мы так и сделали. Доехали до станции «Университет», перешли улицу, полюбовались на Владимирский собор снаружи и внутри, вышли из него, повернули направо, рассчитывая вскорости выйти на Крещатик. Погода была очень душная, в воздухе плавали какие-то на редкость противные большие комары. Они не кусались, но страшно раздражали. Мы довольно долго шли по длинной улице, которая плавно перетекала в широкий и совершенно безлюдный бульвар, простиравшийся в бесконечность. Почему Татьяна Алексеевна сказала, что до Крещатика рукой подать? И где эта чёртова статуя? Однако мы упрямо пёрли по этому «бульвару Гоби». Надюшка сначала беззаботно чирикала о том о сём, а потом вдруг остановилась и спросила:
- Слушай, а мы с тобой правильно идём?
- Наверное, правильно. А что?
- Что-то мы уж больно долго тащимся. И где этот Ленин?
- Ленин? – Я посмотрела вдаль. – Да вот там, видишь, стоит статуя? Это он, наверное, и есть.
И мы бодро засучили ножонками в прежнем направлении. Минут через пять Надя снова встала, как вкопанная.
- Так, - сказала она, - а почему там конь?
К этому времени я и сама увидела конский круп и хвост и какую-то фигуру на коне, но всю статую разглядеть не могла.
- Так почему же, - грозно переспросила Надя, - там конь?
- Потому, - резонно ответила я, - что это конная статуя Ленина. В конце концов, не всегда ж ему на броневике ездить.
- А почему, - ещё грознее спросила Надя, - у него сабля в руке?
- Как же на коне и без сабли? – логично возразила я. – Это конная статуя Ильича с саблей в руке. А ты что хотела?
Тут пустынный бульвар огласился такими отборными выражениями из Надюшкиного лексикона, что я просто не могу передать их здесь из боязни переврать эти перлы. Досталось и мне, и бульвару, и всаднику, и товарищу Ленину. Когда же она, наконец, выдохлась, мы слегка пораскинули мозгами, и нам стало ясно, что произошло. Выйдя из собора, нам следовало повернуть налево, а не направо – ведь до этого мы перешли на другую сторону улицы. А так мы пропахали почти весь длиннющий бульвар Тараса Шевченко, который и привёл нас к этой статуе. Поразмыслив немного, мы решили не возвращаться обратно. Во-первых, идти снова по огромному бульвару, по жаре и комарью не было никаких сил. Во-вторых, нам всё же было любопытно узнать, кто был этот лихой конник. Мы подошли поближе: это был Щорс. Тут мы начали ржать, как сородичи того животного, на котором он восседал. Мы нахохотались до колик в животе, по щекам у нас текли слёзы, мы икали, хрюкали, квакали от хохота и никак не могли остановиться. Нахохотавшись до полного бессилия, мы поплелись дальше и скоро вышли на какую-то улицу, где очень кстати оказался большой хозяйственный магазин. Мы нырнули в него, и там Надюшка осуществила все свои самые заветные желания. Я уж забыла, какие именно хозтовары она там приобрела, но самым главным её приобретением стал большой светильник для туалета. «Усталые, но довольные», мы вернулись в Ирпень, немало повеселив Татьяну Алексеевну и Николая Семёновича рассказом о конной статуе Владимира Ильича Ленина с саблей наголо.
Следующим нашим выходом в свет стала поездка на станцию Ворзель, где, как рассказывала Татьяна Алексеевна, можно было купить неплохую посуду, потому что там, похоже, находился фарфоровый завод. Мы с Надюшкой добрались до станции, сели на электричку, проехали пару остановок и оказались в этом благословенном местечке. На этот раз, следуя чётким указаниям Татьяны Алексеевны, мы без всяких приключений добрались до нужного места. Но тут оказалось, что магазин закрыт на ремонт и только сбоку открыт ларёк, где продаётся кое-что из хозяйственных принадлежностей. Мы подошли посмотреть, и ничего нам не приглянулось, кроме чайников для кипятка, сделанных под старину. Они были изготовлены из блестящего металла (якобы серебра), пузатенькие, с длинными изогнутыми носиками и высокими ручками, тоже изогнутыми. Стоила эта красота пятнадцать рублей. Нам с Надей это показалось дороговато. Вспомним, что средняя цена на чайник в то время была четыре-пять рублей. Жаль было уезжать с пустыми руками, но мы повернулись к ларьку спиной и неторопливо направились к станции. Шли в молчании, словно раздумывая, и вдруг одновременно остановились, посмотрели друг на друга и решительно повернули назад. Мы купили эти окаянные чайники и были очень этим довольны. Мой чайник жив до сих пор, потому что я пользуюсь им только в торжественных случаях. А Надюшка использовала свой чайник в хвост и в гриву, поэтому через несколько лет её чайник пришёл в негодность, особенно, если вспомнить, скольких гостей ей приходилось угощать чаем.
***
Мы распрекрасно отдохнули в Ирпене, однако нас ждала наша любимая Дубна. И тут мне немного не повезло: перед самым отъездом я поехала вместе с Татьяной Алексеевной в Киев. Мы походили по магазинам, а потом зашли на работу к одной из её родственниц. День был солнечным, но дул на редкость холодный ветер. На мне был мой знаменитый чёрный сарафан с васильками, с очень открытой спиной, и меня здорово продуло. У меня начался сильный кашель, и общее самочувствие тоже не радовало. Но ничего не поделаешь, пришлось ехать в Москву, а оттуда в Дубну.
Когда мы загрузились в вагон, на меня совершенно неожиданно положил глаз проводник: такой маленький, но крепенький мужикашка. Сначала он пытался зазвать меня к себе, а потом, видя, что я не отвечаю на его авансы, попросту обхватил меня своими лапами и попытался запихнуть меня в своё купе. Он толкал меня своими потными ладонями в мою голую спину. Я громко заверещала, пытаясь отбиться, Надя услышала мои вопли и поспешила на помощь. Одной рукой она ухватила меня за плечо, а другой принялась отдирать от меня расходившегося проводника. Получилась маленькая заваруха, потому что ещё продолжалась посадка и в коридоре толкался народ с чемоданами. В конце концов, Надюхе удалось выдрать меня из лап проводника, и она протащила меня вместе с моим чемоданом до нашего купе. Я так была шокирована наглым наскоком какого-то пошлого мужичонки, да ещё среди бела дня, да ещё при всём народе, что не скоро пришла в себя. Слава Богу, надо было всего лишь проспать несколько часов, и мы очутились в Москве.
Следует сказать, что это была самая настоящая попытка умыкнуть меня. Через какое-то время у меня на глазах попытались умыкнуть мою Надю. Как это произошло, и чем закончилась эта попытка, я расскажу попозже.
Помнится, мы уезжали в Дубну чуть ли не на следующий день. В принципе, я ничего не имела против, но мне было жалко так быстро уезжать от моего дорогого папочки, по которому я всё же скучала.
Погода в то лето стояла жаркая, и мне было досадно, что из-за своей простуды я не могу бултыхаться в Волге. Меня донимал сильный сухой кашель, и мне ничего не хотелось, только пить чай и курить. Кроме того, я купила в аптеке сосновые почки, заваривала их и пила этот настой в больших количествах. Вроде бы и помогло.
***
Не помню точно, но возможно, именно в этот наш приезд с нами произошёл казус, который я всегда вспоминаю с улыбкой. У Надюшки в Дубне был ещё один почитатель – молодой человек по имени Михаил Фингер. Его родители – чехи, отец работал в ОИЯИ, а работала ли мама, я не знаю. Мы должны были заглянуть к ним просто по дороге, у Нади было к Мише какое-то дело. Мы отправились к Фингерам, но не из гостиницы, а от Харитоновых, где нас основательно накормили. От Харитоновых до Фингеров десять минут ходу, это вам не Москва, где за полтора часа дороги мы успели бы проголодаться. К Фингерам мы приплелись с набитыми животами, и нас тут же усадили за стол. Слава Богу, у иностранцев нет привычки устраивать богатый стол, и нас сначала угощали бутербродами, а потом чаем со всякими сладостями. Отказываться было неудобно, и мы честно схавали угощение. У меня брюхо набилось так сильно, что пояс юбки безжалостно впился мне в то место, которое у других считается талией, и причинял мне большое неудобство. Я незаметно расстегнула пуговку на поясе и даже чуть-чуть приспустила молнию. Посмотрев искоса на Надю, я заметила на её лице страдание. При этом она ещё вела светскую беседу, посвящённую Джону Кэшу, которого обожал Миша Фингер. После того как мы отведали «демьяновой ухи», нас, наконец, со всякими благими пожеланиями отпустили с миром. Мы вежливо пошаркали ножкой и повлеклись домой, икая и пыхтя от сытости.
В гостинице мы дружно скинули свою нарядную сбрую, с облегчением влезли в халаты и тут же расползлись по койкам, каждая с книжкой в руках.
Не прошло и пятнадцати минут, как в дверь номера постучали. Мы с удивлением посмотрели друг на друга: кто это мог быть? Тем не менее, Надюшка пошла открывать дверь, и к нам вошли Борис и Катя Муравьёвы.
- Девочки, мы за вами, - жизнерадостно объявил Борис Александрович. – Мы хотим пригласить вас на ужин.
Мы с Надей обменялись обречёнными взглядами. Однако отказаться не было никакой возможности. Мы только попросили подождать нас внизу, пока мы переоденемся. Спустившись вниз, мы предложили сначала прогуляться по набережной, а потом уже пойти ужинать. Хорошо, что Муравьёвы согласились, а то у нас был бы заворот кишок. Во время прогулки наши животы всё же немного поутрамбовались, и мы смогли оказать честь Катиному угощению. В гостиницу мы вернулись довольно поздно, потому что просто не могли подняться со своих мест из-за муравьёвского стола. По дороге в гостиницу мы с Надюшкой так хохотали, что наши калории сгорели в пять раз быстрее, чем обычно. И утром мы завтракали с большим аппетитом.
***
Не помню точно, в каком именно году – в 1988 или 1989 – мы с Надюшей, Милой и Светкой Лукиной (той самой, которую Вадик вывез из байдарочного похода) поехали летом отдыхать в Пушкинские Горы. Время настало смутное, есть было нечего, а у Надюшки сохранились какие-то старые связи по её экскурсионным делам, и в Пушкинских Горах нашлась её старая знакомая, которая сумела устроить нас в гостинице. Правда, первые сутки или двое мы прожили на турбазе, но нам и там было очень хорошо, а потом мы перебрались в гостиницу.
В гостинице Надюшка, выступавшая в роли нашего руководителя, заняла одноместный номер, а мы втроём расположились в одной комнате этажом выше. Отдельного туалета и ванной у нас не было; все эти удобства находились в конце коридора и были рассчитаны на всех жильцов второго этажа. Естественно, мы считали справедливым совершать свои помывки у Надюшки, которая нас не особенно приветствовала. Вообще надо сказать, что Наденька почти сразу после приезда в Пушкинские Горы пришла в дурное расположение духа и продолжала пребывать в таковом вплоть до нашего отъезда, и тому были свои причины. Самой главой причиной была сама усадьба Михайловское и её окрестности. Дело в том, что товарищ Гейченко «привёл в порядок» всё в округе сообразно своему вкусу, не очень-то тонкому, на мой взгляд. Мне, Милке и Светке это было безразлично, потому что мы там были впервые, и нам не с чем было сравнивать. Надюшка же огорчалась прямо до слёз. Кроме усадьбы, её страшно угнетала заилившаяся река Сороть, её заросшие камышом берега, отсутствие аистов – короче, ухудшившаяся экология этих мест. Надя воспринимала и китч Гейченко, и изгаженную природу как личное оскорбление. В то время я её не очень понимала, но сейчас понимаю очень хорошо.
Мало этого: когда у человека что-то одно не ладится, на него начинают сыпаться и другие беды. В холле нашей гостиницы полы были покрыты кафельной плиткой, скользкой, разумеется, а в одном месте полы были не просто скользкими, но и опасными, потому что они образовывали покатый уступ, приблизительно в половину ступеньки. Надя этого уступа не заметила, её нога заскользила по наклонной, и она грохнулась на обе коленки с высоты своего великолепного роста. Было такое впечатление, будто рухнула колонна. В результате она вывихнула лодыжку и в течение двух дней не могла никуда выходить, а потом была вынуждена передвигаться очень медленно, с опаской, что тоже не улучшило её настроения. Она ходила постоянно надутая и недовольная и отводила душу только за чтением самой себе вслух «Евгения Онегина» в миниатюрном издании, которое она захватила с собой из дому.
Нам же троим решительно всё было в кайф: и Михайловское, и Тригорское, и Петровское. Мне, пожалуй, больше всего понравилось Петровское – настоящая барская усадьба. Дом Вульфов вообще меня разочаровал, а Михайловское, хоть родное и милое, показалось мне бедноватым и недостойным нашего Александра Сергеевича. Дай мне волю, я бы переплюнула Гейченко и построила бы для нашего гения дворец.
Милу и меня в Пушкинских Горах ожидала ещё одна радость – маленький пруд , в котором можно было плавать. В пруду вода была тёмной, но чистой, и дно было абсолютно надёжным. Мы с Милой бултыхались в этом пруду, словно две утки. Однажды мы купались там вечером, и прямо над нами возникла полная тройная радуга. Никогда больше я такого не видала. Казалось, мы могли дотронуться до неё рукой. Радуга долго не исчезала, и мы плавали на спине и любовались ею. Наши глупые кукушки Светка с Надюшкой – побрезговали купанием в прудовой воде, она, видите ли, показалась им грязной. Они тоскливо толклись на берегу, зато мы наслаждались жизнью. Дуры и есть дуры.
Именно здесь мне стало понятно Надино восхищение русским севером. Надя обожала Псковщину и терпеть не могла Кавказа. Я-то привыкла считать южную природу эталоном красоты, но теперь моё убеждение оказалось сильно поколебленным. Такого прекрасного жемчужного неба, таких перламутровых облаков, такого спокойствия до той поры я не видела и не ощущала нигде и никогда.
Огромные валуны, по какой-то причине выступающие прямо из-под земли то там, то здесь, придавали ландшафту устойчивость и солидность. Тёмный лес на горизонте казался сказочно-таинственным. Все краски, все оттенки были неяркими и неброскими, но они сливались в одну гармоничную картину. Короче, лепота!
Как-то раз мы со Светкой набрели на черничную поляну. День клонился к вечеру, видно было не очень хорошо, однако мы с ней набрали достаточное количество ягод, чтобы налопаться самим и ещё принести в клювике угощение Милке и Надюшке.
У нас со Светкой нашлось ещё одно развлечение. Мы нашли с ней детскую площадку, где стояли качели, и каждый вечер качались на этих качелях. Вот было удовольствие!
В один прекрасный день мы все вчетвером отправились в автобусную экскурсию в город Изборск и в Псково-Печерскую лавру. Опять же, для Надюшки в этом не было ничего нового, ведь она сама двенадцать лет возила сюда свои экскурсии. Ну, а мы трое получили свой кусок удовольствия. В автобусе мы с Милой сели рядом, а Надя и Светка были вынуждены усесться вдвоём напротив нас. Надюшка попыталась заманить меня к себе, но я здраво рассудила, что мы-то с Милкой маленькие, и нам будет на сиденье посвободнее, и решительно отказалась от этой чести. Таким образом, нашим бедрастым девушкам оставалось в течение трёх часов езды давить друг на друга своими шикарными тухесами.
Надо сказать, в Изборске мы увидели лишь поросшие травой невысокие холмики, где когда-то вершилась русская история. Сам город показался мне грязным и неустроенным: старые деревянные покосившиеся домишки и заборы, огромные лужи, заплёванная торговая площадь. А рядом, за высокой изгородью, в котловане – диво дивное! Как в сказочном царстве-государстве, волшебный сад, высокие красочные золочёные купола, чистота, каждая травинка полита и ухожена. Ну, почему такая разница? Буквально два шага отделяли помойку от рая, и никакого тебе чистилища посередине.
На территории лавры Надюшка немножко ожила. Она разглядывала знакомые ей места, которые не обманывали её ожиданий. Кроме того, она увидела старого знакомого – кажется, келаря отца Нафанаила, и они помахали друг другу ручками и перекинулись парой слов.
Ещё до приезда в лавру Надя рассказывала нам об отце Алипии, прежнем настоятеле лавры. Отец Алипий был в миру художником, он воевал и, кажется, ещё на фронте дал себе зарок посвятить себя Господу, если останется в живых. Так оно и случилось. Отец Алипий и в лавре оставался художником, и нам показали икону, написанную им на редкую тему: Богородица-невеста. Она показалась мне очень красивой – светлой, жизнерадостной, но не каноничной. И висела она не внутри храма, а на крыльце, под навесом. У меня осталось от неё очень приятное впечатление.
Насколько я помню, питались мы в гостиничной столовой, но и с собой у нас были какие-то припасы. В столовой был какой-то необыкновенно вкусный серый хлеб, такого в Москве не было. Помню, как мы отправились все вместе в Надюшкин номер почаёвничать на сон грядущий и ели консервированные сардины в масле с этим хлебом, запивая их сладким чаем. Было очень вкусно. Однако Наденьке мы что-то быстро надоели, и она начала нас недвусмысленно выпроваживать, а мы не очень-то торопились её покинуть. Надюха осерчала и чуть ли не тычками выставила меня и Светку в коридор, а Милка в это время скрылась в туалете. Выпихнув меня и Светку за дверь, Надя принялась запирать её на замок. Тогда мы со Светкой начали вопить, чтобы она этого не делала, а Надя не могла понять, почему. Когда до неё дошло, что в туалете у неё процветает Мила, она ещё пуще взъярилась, и вышедшая «из-под сени струй» Милка от её тычка вылетела в коридор, как пробка из бутылки. При этом Надя была раздражена по-настоящему, а нас эта ситуация только развеселила.
Мила с самого нашего пребывания в Пушкинских Горах сильно отличилась. Тут-то я и вспомнила просьбу её мамы Клавдии Захаровны присмотреть за Милой. Дело было так. Мы разгуливали по окрестностям и зашли в какой-то магазин, кажется, комиссионный. Там Мила присмотрела себе пару джинсовых порток и принялась их примеривать. Процесс этот длился так долго, что мне лично надоело ждать, и я вышла на воздух. В конце концов, Мила выкатилась из магазина с заветным свёртком в руках. Мы отправились куда-то ещё, потом куда-то ещё и пришли к себе только к вечеру. И тут Мила обнаружила, что забыла свои очки в магазине, где купила штаны. Оправа очков была индийская, очень красивая и стоила сорок рублей, не говоря уж о стёклах. Как можно оставить очки в магазине, где покупаешь портки, понятия не имею: не через голову же она их надевала!
К счастью, народ в провинции порядочный, не то, что в Москве, и когда мы на следующий день в полном составе пригарцевали к магазину, очки оказались целыми и сохранными, и девочки-продавцы с большим удовлетворением вручили их нашей раззяве.
Кстати, о народе в провинции. Гуляли мы как-то днём по окрестностям, я немного устала и присела на пенёк отдохнуть. Немного задумалась. А мимо проходили местные женщины. Они шли, разговаривая между собой. Но вдруг одна из них остановилась, наклонилась ко мне и спросила:
- Тебе чего, нехорошо?
Я улыбнулась:
- Нет, наоборот, мне очень хорошо. Просто я устала.
- А-а! Ну, отдыхай, отдыхай, Бог с тобой.
И они пошли дальше. А передо мной стояло лицо той женщины: такое простое, с грубоватыми чертами, с железными коронками во рту, сильно загорелое и обветренное. Голова повязана платком. Во взгляде этой женщины было столько доброты и сочувствия, что их хватило бы на целый десяток наших московских матрон. И вот этот-то добрый и сочувствующий взгляд я помню уже тридцать лет. Смотрю на себя в зеркало: нет, такого взгляда у меня никогда не будет.
Погода стояла переменчивая: часто шёл дождь, а потом выглядывало солнце. Я умудрялась обходиться без зонта и оставалась сухой даже в сильный дождь, благодаря соломенной шляпе, которую я приобрела в Ирпени, и своему старому плащу из болоньи. Дождь лил мне на шляпу, стекал с опущенных полей на плащ, а с плаща на землю. Затем шляпа высыхала и прекрасно защищала меня от солнца.
Когда мы покидали Пушкинские горы, мы приехали в Псков. К сожалению, мы провели там всего несколько часов и очень мало что там увидели. Но я запомнила вид псковских старинных храмов и башен, похожих на насупившихся русских богатырей, слегка наклонившихся вперёд и надвинувших шлемы на свои крепкие лбы в ожидании близкой встречи с басурманом. Это город-защитник, это город-воин – вот что я почувствовала. Надя много рассказывала мне о Пскове, но здесь я сама это ощутила. Жаль, что больше мне побывать там не пришлось. Может быть, ещё успею?