Глава 10. Жиль Апап
Мы с Надей уговорили наших дорогих друзей Юрия Петровича и Иру Харитоновых приехать в Москву встретить Новый год вместе. Помнится, Харитоновы приехали ко мне домой ближе к вечеру, и у меня уже всё было готово. Приехала и Надюшка, и мы замечательно встретили Новый год. Я не знала, что надеть, а потом нахально влезла в футболку, которую мне подарил один американский профессор. Футболка доходила мне до колен и могла сойти за платьице. На футболке был изображён Мики-Маус и другие мышки. Во всяком случае, это была обнова. Кстати, потом я использовала её в качестве ночной рубашки. Моим гостям мой наряд понравился.
Я уложила Юрия Петровича с Ирой на свою кровать, Надюшку на папин диван, а сама улеглась на раскладушке в папиной комнате, рядом с Надей. Когда я спросила Юрия Петровича, хорошо ли они устроились, он ответил:
- А что такого? Всё, как дома. Ира справа, лампа слева, и всё на своих местах.
Утром мы весело позавтракали и, по предложению Нади, отправились гулять в её любимое Коломенское. День был морозным, но солнечным, и всё вокруг выглядело необыкновенно красивым. Я рассчитывала, что Харитоновы останутся у меня ещё минимум на сутки, но как раз первого января в Дубну приехала их дочь Лена, и, к моему огромному сожалению, наши друзья заторопились домой в Дубну. Мне так жалко было их отпускать: мы ведь постоянно пользовались их гостеприимством, а тут представился случай хоть как-то ответить добром на их добро, и вот-те на! Я не могла отделаться от мысли: ну, что Ленке стоило приехать на день позже или хотя бы оставить родителей в покое на ближайшие двенадцать часов. Ничего бы с ней не случилось.
***
Да, в девяностые годы было много потерь, но были и жизнеутверждающие моменты. Например, у меня совершенно неожиданно приключился роман. Глупый, правда, но всё же роман в сорок восемь лет. Смешно? А моя чудесная Наденька сумела прокрутить такую потрясающую интригу, что у нас у всех в глазах засверкало.
Собственно говоря, всё началось вероятно в 1993 или 1994 году, точно не помню. Во всяком случае, Надя к этому времени проработала в Государственном музее музыкальной культуры им. М.И. Глинки уже года полтора. До этого она лишь читала там свои лекции по истории американской поп-музыки. После того, как она потеряла работу в своей совершенно развалившейся швейной конторе, Надя некоторое время сидела на пособии по безработице и была зарегистрирована на бирже труда. Никакой подходящей работы ей там не предлагали, и в один прекрасный день её вдруг осенило. Она взяла да позвонила просто «на авось» директору музея Анатолию Панюшкину и спросила, не найдётся ли для неё в музее вакантного места. К её большому удивлению, Панюшкин ответил, что только позавчера у них уволилась редактор рекламно-издательского отдела и он с удовольствием примет Надю на эту должность, если она согласна. Стоит ли говорить, что Надюшка пришла в дикий восторг и на крыльях счастья понеслась устраиваться на новую работу. Ей всё там нравилось. Надя моментально перезнакомилась и подружилась со всякими симпатичными ей коллегами, а многих она и раньше знала. Среди них был некий Сергей, мужчина лет сорока на вид, грузинских кровей, очень славный. Он заведовал музейной фильмотекой. Я не знаю, как называлась его должность, зато помню, что он был каким-то дальним родственником нашей Марины Серафимовны Прусовой, моей бывшей сотрудницы. Так вот, этот Сергей очень по-доброму относился к Наденьке, и она к нему тоже. Поскольку Надюшка, словно любопытный мангуст, совала свой нос во все интересные дела музея, некоторые музейные дамы смотрели на неё с недоверием: мол, чего этой редакторше надо? Сидела бы в своём кабинете да подписывала бы корректуры музейных афиш. Но вы же понимаете, что Наденьке было нестерпимо тесно в четырёх стенах её небольшого кабинета, и ей было просто необходимо находиться в курсе всего, что делалось в музее, будь то новая выставка, посвящённая Рахманинову, или борьба за музей Чайковского, или обновление музея Ф.И.Шаляпина, которые являлись филиалами музея им. Глинки. Помню, как Надя безумно радовалась, когда где-то в архивах обнаружились целых шестнадцать доселе неизвестных фотографий Шаляпина. Казалось бы, какое ей дело до этих фотографий? Но она радовалась им, как ребёнок новой игрушке. С высоты своего роста Наденька чихала на негодование академических музыкальных дам и быстро вступала в самые тесные дружеские отношения с теми, кто симпатизировал ей. Те, кто понимал, что её интерес ко всему неподделен, что Надя действительно болеет за музей душой, проникались её идеями и прислушивались к её советам. Им хорошо были известны Наденькины пристрастия, о которых она никогда не стеснялась распространяться вслух. И хотя у Нади не было никакого музыкального образования, у неё был хороший вкус и чутьё на таланты.
Так вот, однажды к Наде подошёл Сергей и сказал:
- Надежда Семёновна, к нам в музей поступили два новых фильма об одном молодом французском скрипаче. Мне кажется, это вас может заинтересовать.
Наденька милостиво согласилась посмотреть фильмы, и они настолько захватили её, что, можно сказать, перевернули всю её жизнь. Кстати, заодно и мою.
Новую Наденькину страсть звали Жиль Апап. На тот момент ему было лет тридцать и жил он в Санта Барбаре в США. У нас в то время по телевизору как раз шёл бесконечный американский телесериал под названием «Санта Барбара», и нам это название было знакомо. Французский кинорежиссёр Бруно Монсенжон снял о Жиле два фильма. Помню, один из них назывался «Незнакомец из Санта Барбары». Сам товарищ Бруно имел, насколько я понимаю, нормальные одесско-еврейские корни и с детства мечтал играть на скрипочке. Однако скрипач из него получился весьма посредственный, но он обожал больших музыкантов, особенно скрипачей. Ради нашего Ойстраха он выучил русский язык и очень прилично изъяснялся на нём, а также снял об Ойстрахе документальный фильм. Затем он снял замечательный фильм о Рахманинове и большой фильм-интервью с Рихтером.
Посмотрела Наденька фильмы о Жиле Апапе и тут же лишилась всякого разума. Проще сказать, сбрендила баба на почве французского скрипача. Если до этого мы десять лет каждый день говорили исключительно об Элвисе, то теперь его почти полностью заменил Жиль Апап. Ребята из музея переписали Наде оба фильма на видеокассеты, и Надя каждый вечер со всем своим обычным упорством и дотошностью изучала каждый жест, каждое слово и мимику Жиля и всей душой вживалась в его музыку. Само собой, она вовлекла в это интересное занятие всех своих верных клевретов, и в первую очередь меня. Если в Элвисе она находила идеального солиста-вокалиста, то в Жиле она нашла идеального солиста-инструменталиста. При этом у Жиля было одно неоспоримое преимущество перед нашим любимым Элвисом: он был жив, и его даже можно было потрогать рукой, если, конечно, удастся протянуть её за океан. Скажу сразу: моей Наде это удалось. Не сразу, но удалось.
Кроме меня, к этому увлекательному занятию были подключены ещё минимум две Надины приятельницы – Наташа Илюхина и Ирина Вейштордт. С Ирой Надя когда-то училась на курсах английского языка, а Наташа имела столик в холле музея, с которого она продавала всякие очаровательные безделушки. Ира по профессии была дегустатором вин, но в девяностые она потеряла работу и принялась тоже продавать всякие милые поделки. Они обе, с Надиной лёгкой руки, поддались очарованию молодого француза и принялись помогать Наде всем, чем могли.
Наш замечательный Жиль родился в Алжире, потом его семья переехала во Францию. У него было два или три младших брата, тоже очень музыкальных, но Жиль был самым талантливым из них. Одно время они даже организовали ансамбль, который они назвали, если не ошибаюсь, «Трансильвания». Ещё раз повторюсь и скажу, что из меня знаток музыки никакой, но, насколько я понимаю, основными особенностями исполнения Жиля были лёгкость и демократичность. Он очень легко и умело мог перевести классическое произведение на язык фольклора и обратно. И это делало его исполнение на редкость доходчивым даже для таких тугоухих слушателей, как я. Жиль окончил консерваторию в Ницце, давал концерты во Франции и за границей, и сам Иегуди Менухин назвал его «первым скрипачом двадцать первого века» - вспомним, что шёл ещё век двадцатый. Жиль был женат на украинке, тоже скрипачке, но они довольно быстро расстались. Когда мы впервые услышали о нём, Жиль жил в Санта Барбаре и преподавал в музыкальной школе игру на скрипке. Он с придыханием говорил о своей мечте – исполнении какого-то из концертов Мендельсона. Обо всём этом рассказал в своих фильмах Бруно Монсенжон. Надя устроила нам просмотр обоих фильмов на большом экране в музее, а потом мы часто просматривали их у неё дома по видаку.
Надеюсь, вы уже поняли, что наша драгоценная Надюшка просто заболела своим новым кумиром. Мало того, что она постоянно по два раза в один вечер просматривала фильмы о нём, она вообще погрузилась в мир скрипичной музыки, начиная с Жиля и кончая Яшей Хейфецом. К слову сказать, Надюшка сумела крепко подружиться с музейным мастером скрипок и альтов Амираном Павловичем Оганезовым, на редкость симпатичным мужчиной лет на десять-пятнадцать старше нас. Она настолько сумела обаять Амирана Павловича, что один из своих альтов он назвал «Надеждой».
Но и этого оказалось мало: Наденька во что бы то ни стало возжелала зазвать Жиля к нам в Москву, в свой музей, чтобы он дал там пару-тройку концертов. Нам её мечта казалась несбыточной, однако недаром говорится: чего хочет женщина, того хочет Бог. Вдруг совершенно неожиданно в музее появился Бруно Монсенжон. У него были давние связи с музеем, и вот по какой-то очень подходящей надобности он и заявился в Москву. Естественно, его тут же познакомили с Надей, и моя дорогая подруга вцепилась в ничего не подозревающего Бруно мёртвой хваткой. Она строила ему глазки, она беззастенчиво льстила ему, она говорила с ним тем голосом, который сама называла «крем-брюле», она притворялась, что ценит его как музыканта и большого знатока музыки – словом, она окучивала со всех сторон. Главной её заботой было не показать, что он для неё только средство, а настоящая её мишень – Жиль Апап. В общем, Наденька вертелась, как могла. И добилась того, что Бруно взял на себя миссию уговорить Жиля приехать к нам. Когда мы спрашивали, чего она хочет от Жиля, она отвечала чётко и определённо:
- Я хочу, чтобы он приехал сюда и играл мне на скрипочке.
И всё тут.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Шли месяцы, мы всё говорили и говорили о Жиле, но пока о его приезде никто ничего сказать не мог. И тут свершилась ещё одна невероятная вещь. Как у библиотекарей бывают свои регулярные зарубежные тусовки, так и у музейщиков бывают такие же тусовки. Вот такая очередная такая тусовка должна была состояться во Франции в городе Лилле. В число тех, кто должен был поехать во Францию, конечно же, включили и Надю. Думаю, что этому сильно поспособствовала заместитель директора музея по научной части Ирина Андреевна Медведева. Надя относилась к Ирине Андреевне с большой теплотой и уважением, высоко ценила его её деловые и душевные качества, и Ирина Андреевна платила ей тем же. Несмотря на приличную разницу в возрасте, они крепко сдружились. Ирина Андреевна любила Францию, хорошо знала французский язык и не первый раз принимала участие в подобных мероприятиях. Моя же Наденька, которая до сих пор, кроме России и США, не признавала никаких других стран и вслед за Александром Сергеевичем Пушкиным рифмовала слово «Европа», сами знаете с чем, на крыльях любви понеслась в эту столь презираемую ею прежде Францию и даже начала самостоятельно изучать французский язык. После официальной тусовки в Лилле, где наши женщины произвели впечатление на прочих нашими павлово-посадскими шалями, их делегация переехала в Париж, в котором Надя мечтала увидеться с Жилем.
И надо же было такому случиться, что Жиль, действительно давший несколько концертов в Париже, улетел из Франции накануне того дня, когда наши музейщики прибыли в Париж. Узнав об этом, Наденька от досады и разочарования просто зарыдала. Она выла в голос, уливаясь слезами и размазывая боевую раскраску по лицу. Её зелёные, коричневые, красные и серые слёзы стекали со щёк и падали на паркет. Директор музея Панюшкин не выдержал этого зрелища. Он чуть сам не зарыдал вместе с ней и плачущим голосом стал утешать её:
- Ну, перестань выть! Перестань, я тебе говорю! Да достанем мы его тебе, достанем! Обязательно достанем, я тебе обещаю.
Услышав такие обнадёживающие слова, Наденька перестала рыдать, хотя ещё долго хлюпала распухшим носом и жалостно поскуливала, как щенок. Само собой разумеется, она поймала Панюшкина на слове и заставила сдержать его. Выразилось это в официальном приглашении Жиля от имени музея и министерства культуры приехать в Москву и дать три концерта. Директор музея обязался оплатить номер в гостинице «Москва» и билеты на самолёт. Прилететь Жиль должен был в начале марта 1996 года и провести в Москве около недели. Разумеется, Наденька тут же развила бешеную деятельность. Прежде всего следовало организовать рекламу. Ну, тут уж всё было в её цепких и гибких пальчиках, ведь этим она в музее и занималась. Имя Жиля Апапа ровно ничего никому в нашей стране не говорило, никто его даже в музыкальных кругах совсем не знал. Поэтому Надя не только организовала издание и размещение афиш во всех организациях, где могли быть заинтересованные люди, но ещё плотно уселась на телефон и обзвонила всех знакомых и незнакомых в министерстве культуры и в высших музыкальных образовательных заведениях города Москвы, во французском посольстве и ещё не знаю уж где.
Жиль приезжал без своего аккомпаниатора, стало быть, ему надо было его найти. Здесь Наде помогла Таня Плотнова, жена Надюшкиного «сопсиха по Элвису» Виктора Плотнова. Таня была преподавателем игры на фортепиано в Гнесинке, и она сосватала Наде для Жиля свою подругу Марианну Шалитаеву в качестве аккомпаниатора. Насколько я понимаю, это был удачный выбор, они очень быстро поняли друг друга и отлично сыгрались.
Откуда-то, понятия не имею, откуда, для второго отделения концерта взялся небольшой ансамбль наших ребят, исполнявших ирландскую народную музыку. И с ними Жиль моментально нашёл общий язык. Я уже говорила, что он вообще сильно тяготел к фольклору.
Надо было позаботиться о бытовых удобствах для мальчика. Тут в работу включились вышеупомянутые Ира Вейштордт и Наташа Илюхина. Под чутким Надиным руководством они забили холодильник в номере Жиля минеральной водой и разными деликатесами, которые в ту пору только можно было сыскать в Москве.
Также Наде было необходимо привести в порядок собственную квартиру и себя самоё. А помимо этого, затариться всякой едой на целую неделю, чтобы угощать Апапа, когда он будет приходить к ней в гости. Надо было подумать, где найти переводчика для общения с Жилем. Жиль владел английским, однако родным для него был французский язык, а Надечка совсем его не знала. По-английски она могла говорить, но не очень бойко. И тут оказалось, что её совсем молоденькая соседка по лестничной площадке Олечка, которая только-только окончила французскую спецшколу, запросто может выступить в роли толмача.
Культурную программу для Жиля тоже составила Надя. Здесь не было никаких трудностей: ей просто надо было провести его по своим любимым местам - отвезти его в Коломенское, в Новодевичий монастырь, ну, в Кремль, разумеется, привести его на Вернисаж в Измайлове. Наденьке было не важно, что именно показывать Жилю, ей было важно, чтобы он на всё это смотрел её глазами.
И была ещё одна проблема, и её Надя тоже разрешила сама. По её собственному выражению, «не за ириски же он будет играть». Надя продала всё своё серебро, которое ей осталось от Вадима. По-моему, она сумела выручить около двух тысяч долларов и отдала их Жилю прямо в руки, наврав ему, что эти деньги от спонсора, пожелавшего остаться неизвестным.
Все эти заботы оказали на мою Наденьку самое благотворное влияние. Она буквально летала по воздуху, она похудела, помолодела и даже успела сшить себе какие-то новые наряды, специально для Жилевых концертов. Естественно, она нагружала работой всех своих добровольных помощников. Мы же с Милой таковыми не являлись, поэтому живое общение Нади с нами в этот период было сведено до минимума. Тем не менее мы тоже с нетерпением ждали приезда Жиля и постоянно морально поддерживали боевой дух нашей подруги. Скажите честно: кто-нибудь из вас может похвастаться такой подругой, как наша Надя? Да никто!
Конечно, с одной стороны, Надя была счастлива, что мечта её исполнится, но, с другой стороны, её постоянно била лихоманка. Как она встретится с Жилем, понравится ли ему в Москве, захочется ли ему приехать сюда ещё? К сожалению, она в тот момент ещё не знала, что сказал Бруно Монсенжон Жилю, когда наставлял его относительно поездки в Москву. А сказал он ему такие простые слова: «Ты поедешь в Москву, там есть такая женщина по имени Надежда. Будешь делать то, что она скажет». Это Жиль уже потом Наде рассказывал. А до его приезда она находилась в постоянных метаниях между надеждой и отчаяньем, что, как известно, и знаменует собой истинный интерес к жизни. Это не я, это Голсуорси сказал.
И вот наступил тот знаменательный день, когда наше сокровище наконец-то ступило на российскую землю. К сожалению, я сейчас забыла все те подробности встречи Нади с Жилем, о которых мне не раз рассказывала моя дорогая подруга. И о том, как Жиль посмотрел на неё, и о том, как она посмотрела на него, и как он протянул ей руку, и как у него дрогнула правая верхняя ресничка, и куда пополз у него уголок рта, когда он улыбнулся. Ну, в общем, повторялась история с Элвисом. Кумир есть кумир, и никуда от этого не денешься.
Я ещё и потому не могу вспомнить все эти детали, потому что меня там не было. Во-первых, я не имела никакого отношения к музею, а во-вторых – и это главное – Наденька с первого же момента приезда Жиля распростёрла над ним свои широкие крылья, как орлица над орлёнком, и никого, кроме самых необходимых ей людей, не подпускала к своему сокровищу. Её бы воля, она бы и этих прогнала, чтобы каждую секунду одной наслаждаться общением с Жилем. Это было её, её собственное! (Тоже Голсуорси).
Я ведь даже на первом его концерте не была. И первые дни, пока Жиль репетировал вместе с Марианной Шалитаевой и только-только осваивался в новой обстановке, мы, простые смерды, не могли созерцать эту яркую звезду по имени Жиль. Вот у Иры Вейштордт была, например, кинокамера, и она снимала процесс репетиций и концерты, которые мы потом просматривали не один раз. От меня же в данном случае проку никакого не было, как и от многих других Наюшкиных приятелей и приятельниц. Вот мы почтительно и ждали, когда нас допустят к лицезрению Наденькиной новой игрушки.
Надя сумела разрекламировать Жиля так, что на первом и на втором его концертах людям в зале не хватило места и пришлось расставить для них стулья прямо на сцене. Мы с Милой присутствовали как раз на втором концерте. Мы принесли цветы для Жиля, но сами их ему так и не поднесли. Наденька взяла их у нас и отдала ему их сама. Она, конечно, была сильно взвинчена, но крепко держала себя в руках, и всё у неё было под контролем. Выглядела она, как всегда, очень эффектно. А Жиль поразил нас простотой своего наряда. На нём была обычная белая рубашка навыпуск и какие-то тёмные брюки. Я ещё раз удивилась свободе и лёгкости, с которыми он обращался со своей скрипкой, и с которыми я восприняла его исполнение. Казалось, он играет так просто и незатейливо (конечно, только казалось) специально для таких немузыкальных дур, как я. Для меня скрипичная игра много лет была сродни перепиливанию ящика, а тут я вроде бы стала с л ы ш а т ь м у з ы к у. Мне мнилось, он на всех действует подобным образом. И когда в середине концерта к его исполнению возжелал присоединиться товарищ Монсенжон и они вдвоём исполнили какую-то «пиэсу», у меня создалось впечатление, будто слон вломился в посудную лавку.
Единственными людьми, не собиравшимися восхищаться игрой Жиля, оказались Витя и Таня Плотновы. Они единодушно заявили, что Жиль «ни в одну ноту не попадает». Я не собиралась с ними спорить, они люди опытные и со вкусом, но мысленно пожала плечами: наверное, Иегуди Менухин всё же не даром назвал Жиля первым скрипачом двадцать первого века. Я подумала, что Витей может руководить ревность из-за того, что ради Жиля Надя «забросила» Элвиса, но Таня-то не могла иметь подобных мотивов. В общем, не понравился им Надин новый кумир. Что ж, насильно мил не будешь.
Наденьке в тот момент было не до принципиальных споров с друзьями, недооценившими её нового любимчика. Она ловила каждое мгновение, чтобы получше узнать, изучить Жиля, чтобы влить в его душу какие-то капли любви к России и её культуре. Кстати, о любви. Когда Жиль чуть-чуть очухался от всего того, что с ним здесь происходило, он, видимо, стал задумываться, а за что, собственно говоря, с ним здесь так носятся и так его балуют? Ведь Наденька с самого начала сумела обрушить на него такую лавину любви, внимания, предупредительности и любезности, что бедный малый просто захлебнулся в ней. И не только Надя, но и другие сотрудники музея, и какие-то посторонние люди, и слушатели. За что? Ведь до вчерашнего дня его тут никто не знал. Видимо, Жиль понял, откуда это исходит, и стал думать над тем, куда это приведёт. От этой его задумчивости между ним и Надей словно натянулась какая-то романтическая струна. Надюшка продолжала держать свои крылья распростёртыми, опекала своего мальчика и не допускала в их круг никого лишнего. А чтобы сбросить напряжение, всегда можно было выпить водочки и выкурить папиросу. Есть видеозапись вечера, который Жиль провёл в гостях у Нади. Жиль, в полном растворении воздусей от выпитой водочки и окончательно разлимонившись, возлежит на полу, на паласе и садит наш «Беломор-канал», курить который его научила Надюшка. Сама она порхает по квартире и заливается русалочьим смехом. Одним словом, обстановка пикантная. Они болтают то по-английски, то по-французски, то по-русски, а соседка Олечка переводит, когда требуется.
Видимо, желая показать своё знание русского языка, Жиль вставляет в свою речь русские матерные слова. Это звучит неожиданно и ужасно смешно, потому что даже матерные выражения иногда имеют тенденцию устаревать, и слова «ебися ты конём» кажутся соскочившими с уст поручика Ржевского. Но самый забавный момент возникает, когда Жиль посреди французской фразы отчётливо произносит «ля хуй». Бедная девочка Олечка удивлённо вытаращивает глаза и громко спрашивает по-русски:
- А почему «ля»?
И правда, почему? В нашем языке этот предмет мужского рода. и во французском перед ним должно быть «лё», а не «ля».
Надя обаивала Жиля всеми способами. Например, она читала ему вслух Пушкина, и Жиль, не понимая слов, улавливал музыку пушкинского стиха и просил Надю почитать ему ещё. Надя, Оля и Жиль ездили на вернисаж в Измайлово, и там Жиль покупал русские шали и всякие поделки для мамы и своих друзей. Ему, конечно, очень понравился Амиран Павлович Оганезов, и в его мастерской во дворике, за зданием музея, они бражничали вместе с Надей, Ириной Андреевной и другими сотрудниками музея.
Надя старалась сделать каждый день для Жиля новым праздником. Однако, чем ближе подходил день его отъезда, тем задумчивее становился Жиль. И эта его задумчивость была очень похожа на печаль. Наденька тоже периодически впадала в мерихлюндии, не при Жиле, разумеется, а в разговорах со мной по телефону. Сам собой возникал вопрос: а что потом? Кстати, Наде этот вопрос задала Ира Винокурова, моя подруга по институту. Она в то время работала вместе с Надей, под её начальством. Как и многие люди в девяностых годах, Ира потеряла работу, и я порекомендовала её Наде. Они прекрасно сработаботались. Именно она поставила назревший вопрос ребром:
- А что же потом?
Думается мне, что и Жиль задавал себе этот вопрос. Разумеется, ни о каком пошленьком романе не могло быть и речи. Однако чувства, какими бы разными они ни были у Нади и Жиля, требовали какого-то развития, а здесь намечался тупик, и разлука была единственным выходом из положения, но она казалась очень печальной. Возможно, Жиль и рад был бы убежать, но Наде-то какого приходилось? Мы, как могли, старались утешить её, говорили, что Жиль может приехать ещё, что они могут звонить друг другу и посылать факсы. До электронной почты в 1996 году мы ещё чуть-чуть не дожили. Наши утешения были, конечно, слабыми, и Надюшке приходилось совсем не сладко. Она старалась держаться бодро, но последние дни пребывания Жиля в Москве проходили в атмосфере романтической печали. По словам Нади, Жиль часто впадал в задумчивость и порой избегал смотреть ей в глаза. Надя провожала его в аэропорту и потом в деталях описывала и его прощальное рукопожатие, и прощальный взмах руки, и последний взгляд. И потом она ещё долго вспоминала и пересказывала нам обстоятельства его прощания.
***
Насколько я помню, Новый 1998 год мы встречали вместе с Надей у неё дома, и к нам присоединилась её молоденькая соседка Олечка, наш знаток французского языка, со своим маленьким попугайчиком Прошей. Прошка оказался на редкость галантным кавалером: каждой из нас он сумел оказать внимание. Он перелетал от Олечки к Наде, от Нади ко мне, садился к нам на плечи, покусывал за ушко клювиком и что-то говорил – наверное, комплименты. Олечка осторожно сливала по боковой стороне ножа из бокала шампанское, и Проша охотно нализывался этим шампанским и просил ещё, а потом его, видимо, тянуло закурить, и он зарывался головой в папиросную золу в Надюшкиной пепельнице. За это Надюшка называла его наркоманом. Господи, Если бы только было возможно вернуть всё это!
Мы с Надюшкой продолжали каждый вечер куковать по телефону то о Жиле, то об Элвисе. Я часто приезжала к Наде и оставалась у неё ночевать: ведь дома меня никто не ждал. Несмотря на то, что у нас обеих были спаренные телефоны, мы умудрялись обмениваться мнением после каждого эпизода какого-нибудь фильма, который мы одновременно смотрели по телевизору. Мы всё сильнее врастали в жизнь друг друга. А по весне произошёл один забавный случай.
Думаю, это была суббота или воскресенье. Накануне я осталась у Нади ночевать, а утром мы встали, накушались чаю и отправились на Ленинградский рынок за «хузяйственными», по Наденькиному выражению, покупками. Мы накупили целых четыре сумки продуктов и хозяйственных товаров и отправились в обратный путь с полными руками. Ехать нам надо было двумя троллейбусами. И где-то в районе Песчаных улиц, когда мы сошли с одного троллейбуса и шли на остановку другого, мы увидели пожилого мужчину, приятной внешности, гладко выбритого, в элегантном полупальто и изящном берете, в который так и хотелось воткнуть длинное перо – для пущей элегантности. Мужчина неторопливо шёл нам навстречу. Не дойдя до нас метров десяти, он вдруг остановился, широко раскинув руки, и на его лице засияла солнечная улыбка.
- Дорогая, моя дорогая! – воскликнул мужчина, явно обращаясь к Наденьке, и Надя, не успев сократить свою обычную рысь, как была, с двумя авоськами в руках, с разбегу влетела в объятия незнакомца. Грешным делом, я только через некоторое время осознала, что это был незнакомец. В первую минуту я подумала, что это очередной Надюшкин знакомый, которого я никогда не видела. Он с таким радушием прижал Надю к себе и расцеловал в обе щёки, что я даже подумать не могла о нём как о совершенно постороннем человеке. Ведь у Нади было столько разнообразных знакомств, что уследить за всеми было просто невозможно. Тем более я не могла принять этого мужчину за абсолютно чужого человека, потому что Наденька не проявила никакого неудовольствия по поводу такого интимного с ней обращения. Наоборот, она приветливо заулыбалась, позволила мужчине поцеловать ей заодно ещё и ручку, предварительно поставив обе свои сумки на землю. Мне мои сумки уже давно оттянули все руки, и я тоже поставила их на асфальт. Сладкая парочка вступила в оживлённую беседу и в процессе этой беседы, кукуя и воркуя, стала отходить от меня всё дальше и дальше. Наконец, до меня доехало, что мою лучшую подругу среди бела дня, прямо у меня на глазах умыкает какой-то неясный тип, и что я, того гляди, окажусь посреди улицы с четырьмя неподъёмными авоськами на руках и без ключей в кармане, потому как они были, разумеется, у Нади. Признаюсь, меня охватила паника, и я уже была готова завопить: «Эй, постойте, а как же я?!» Однако я совсем не хотела портить подруге удовольствие и сдержала свой порыв. За это время Наденька со своим кавалером успели оттанцевать от меня метров на двадцать-двадцать пять и наконец остановились. Я с облегчением увидела, как мужчина галантно раскланивается с Наденькой, снова целует ей ручку на прощанье и направляется в противоположную сторону. У меня камень с души свалился: кажется, на этот раз Надя не дала себя умыкнуть.
- Господи, кто это был? – спросила я её, когда она подошла ко мне и нашим авоськам.
- Понятия не имею, - ответила мне моя легкомысленная подруга. – Правда, он сказал, что он армянин, что ему семьдесят лет и что он профессор. А так я его в первый раз в жизни вижу.
- Ну, Надька, ты даёшь! Я-то думала, что это твой знакомый. Вы с ним так нежно целовались.
- Знаешь, от него пахло очень хорошими духами или одеколоном…
Одеколон – это мне было понятно. Я сама была готова бежать за своим Д.Н. на край света на запах его французского лосьона. Ну, и то, что товарищ оказался очень обаятельным армянином, многое объясняло. Главное, на этот раз Надюха всё же осталась неумыкнутой.