Глава 9. Последнее лето в Дубне
Летом 1992 года мы поехали в нашу любимую Дубну уже втроём: Надя, Мила и я. Наш благодетель Борис Александрович на этот раз устроил нам места не в гостинице, а в трёхкомнатной представительской квартире, которую он сам (или институт) придерживал для особых случаев. Вообще-то нас было четверо: с нами был ещё и Надюхин маленький рыженький котёнок с голубыми глазами. Это была кошечка, а как Надюшка назвала её, я не помню. Подарил же ей этого котёнка Гришка Кузмин, о котором надо рассказать отдельно.
Итак: Григорий Кузмин, паренёк лет семнадцати где-то встретился с Надей, скорее всего, на её лекции, и имел великую смелость во время разговора в окружении множества Надюшкиных почитателей п о п р а в и т ь Надежду Семёновну относительно какой-то даты или события в жизни Элвиса Пресли. Наденька, услышав писк какого-то нахального рыжего мышонка (Гришка был рыжим, белокожим и веснушчатым), грозно нахмурила бровки и высокомерно спросила:
- Это вы кому говорите, молодой человек?
Тут бы Гришке сквозь землю провалиться, но он упрямо продолжал лепетать своё. А потом Надя вдруг поняла, что парень-то прав. Пришлось извиняться. Гришка оказался чуть ли не более въедливым знатоком всей фонотеки песен Элвиса, чем сама Надя. Он знал и помнил, где, когда, на каких студиях были сделаны записи Элвиса и всё прочее, так или иначе относящееся к жизни своего кумира. Ибо, как ни странно, Элвис Пресли был Гришкиным кумиром. Надя искренне полагала, что Элвис вряд ли мог заинтересовать молодое поколение, что он нужен только ностальгирующим людям среднего и даже пожилого возраста, на чью юность пришёлся расцвет его карьеры. Однако Гришка оказался ярым приверженцем Элвиса и других американских певцов того времени. У него тоже была замечательная фонотека, а кроме того, Гришка с детства был прирождённым - я даже не знаю, как это определить – музыкальным оператором, что ли. Дома у него было полным-полно всякой музыкальной техники, в которой он прекрасно разбирался. Когда Гришка своими белыми, чуть пухловатыми пальцами касался кнопок, колёсиков, рукояток для настройки всех этих музыкальных ящиков, он был похож на пианиста-виртуоза. Он рассказывал, что в пять лет он получил от родителей в подарок на день рождения проигрыватель. Он просто не мог отлипнуть от него, гладил его и даже целовал.
Знакомство с Гришкой и его молодыми друзьями оказало на Надю прямо-таки волшебное воздействие. После смерти Вадима и мамы, развала её конторы, где она столько лет проработала, Надюха оказалась не у дел Она зарегистрировалась на бирже труда, но никакое другое место работы, какое ей там предлагали, не соблазняло её. Представьте себе дикую тигрицу, запертую в тесной клетке, - это и будет Надюшкин портрет в полный рост в то время. Она постоянно пребывала в мерихлюндиях, стала много есть, от этого сильно поправилась, отрастила плотный загривок, и конечно, была от этого далеко не в восторге. Надя почти безвылазно сидела дома и бесконечно мерила своё кровяное давление – это даже превратилось у неё в дурную привычку. Одним словом, моей дорогой подруге явно не хватало «развлекухи», как она это называла. А тут ей подвернулась компания молодёжи, и она с удовольствием погрузилась в их проблемы, как и следовало «вечной пионервожатой».
Среди Гришкиных друзей-приятелей был Серёжка Цветков, парень лет двадцати-двадцати двух, который зарабатывал на жизнь какими-то делишками: то ли перепродажей, то ли перезаписями, в общем «занимался бизнесом». В конечном итоге он вляпался в какую-то историю с деньгами, которые он был должен одному из «крутых парней» того времени. Спасаясь от своего кредитора, он прятался у себя дома, на улицу носа не казал и не подходил к телефону. Однако его всё же выследили и заставили явиться на встречу. Надя и Гришка отправились на эту встречу вместе с Сергеем, надеясь, что в их присутствии с ним ничего плохого не случится. Встреча была назначена на улице, Серёжка встал на условленное место, а Надя с Гришкой стояли поблизости. Вдруг к Серёжке подкатил автомобиль, оттуда выскочили дюжие ребята и моментально затолкали маленького и довольно хлипкого очкарика в машину. И тут же дали газ и скрылись из виду. Это всё произошло в Москве, среди бела дня, на оживлённой улице, но так быстро, что наши «телохранители» глазом моргнуть не успели. Им теперь оставалось только ждать, когда придёт бандероль с отрезанным Серёжкиным пальцем или ухом.
Всё же дело обошлось намного более мирно. Правда, поволноваться пришлось всем Серёжкиным друзьям и его родителям. Гришка отправился в церковь и там так истово молился за друга, что на него обратил внимание батюшка и стал расспрашивать, что случилось. А потом сказал, что, по горячей Гришкиной молитве, придёт к его другу спасение. Каким-то образом удалось узнать номер телефона главного похитителя, и Надя взяла на себя миссию позвонить ему и договориться о встрече. Похитителем оказался вполне разумный молодой человек лет тридцати, совсем не кровожадный. Он сказал, что Сергей обязан отработать долг и будет работать на него, пока не отдаст всё сполна. И в самом деле, Серёжка пробыл у него недели три, а потом вернулся живой и невредимый. Представляете себе, сколько волнений и переживаний было испытано за это время, сколько предположений было высказано! И Надюшка во всей этой тусовке принимал самое активное участие.
Неугомонная Надюшка познакомилась с родителями Гришки, которые были весьма обеспокоены тем, что их юный отпрыск ни о ком другом не говорит и не думает, кроме какой-то непонятной дамы Надежды Семёновны, и ничьего другого авторитета не признаёт. Для меня-то было абсолютно естественно, что Наденька моментально обаяла мальчишку и его приятелей и стала для них идеалом и авторитетом по всем вопросам. Собственно говоря, повторялась та же история, что и с мальчишками в Дубне. Теперь Гришка и его друзья табуном ходили за Надей и бредили ею.
Ну, а Наденька воспряла. Она похудела, помолодела, оживилась и перестала измерять давление. В общем, стала прежней Надей. Теперь на её рождение у неё в доме собирались молодые ребята с Гришкой во главе, ну и мы, старые друзья: Витя Плотнов с женой Таней, Славик, братья Воробцовы и я. И на свой день рождения в мае 1992 года Надя получила от Гришки в подарок рыженькую котёнку с голубыми глазками, сидящую в варежке для мытья. Вот с ней-то мы и приехали в Дубну.
Надо было видеть Наденьку, когда она одной рукой несла свой грандиозный чемодан, а в другой руке у неё был огромный пластиковый чёрный пакет, в котором и сидела её киска. В квартире, где устроил нас Борис Александрович, мы разместились таким образом: в одной комнате поселилась Надюшка, в другой – мы с Милой. В нашем распоряжении оставалась ещё одна комната, кухня, туалет и ванная. В квартире была газовая колонка, которую девчонки торжественно поручили зажигать лично мне, так как ни Мила, ни Надя делать этого не умели. Ну, а у меня был большой опыт обращения с этим агрегатом, потому как у меня дома был такой же.
Наденька тут же взвалила на свои хрупкие плечи тяжелейшую обязанность готовить еду, а мне с Милой оставила всякие мелкие хозобязанности вроде мойки полов и мытья посуды. Мне это было абсолютно безразлично, но Милка потихоньку возмущалась, почему это наша дорогая подруга берёт на себя самую приятную и чистую часть домашней работы, а нам оставляет высокую привилегию возиться в грязи. Я, конечно, понимала, что, как бы Надя ни рекламировала свои эксклюзивные способности к приготовлению кабачков с говяжьей тушёнкой (а больше у нас ничего и не было, кругом дефицит), мы с Милой справились бы с этим не хуже. Однако я хорошо знала свою милую Надюшку и считала любые споры с ней по этому поводу абсолютно пустым делом. И, повторяю, мне это было совершенно не важно. Ну, не хочется ей марать свои белые ручки, Бог с ней. А бедной Милке это казалось большой несправедливостью, а главное, она так привыкла толочься на кухне вместе с мамой и сестрой, что Надя казалась ей просто узурпаторшей её законных прав. Но жаловалась она только мне. Тем не менее, мы прекрасно проводили время в нашем любимом городе. Мы купались в Волге, гуляли по городу, а вечером шли в гости к Харитоновым, которые и снабжали нас кабачками со своей фазенды. Мы даже побывали у них на этом крошечном участке с игрушечным двухэтажным домиком.
Мы с Милой наслаждались солнцем, воздухом и водой и полдня проводили на пляже напротив нашей любимой гостиницы. Наденька же старательно изображала из себя матрону: она не лежала с нами на травке, а гордо восседала на скамейке в тенёчке, надев на голову светло-бежевую панамку, похожую на колпак, и, зажав в зубах дымящуюся «беломорину», вязала очередной шарфик. Время от времени она пускалась в кратковременный флирт с каким-нибудь молодым человеком лет двух, которого провозили мимо неё по набережной в коляске. И все были довольны жизнью.
Иногда нам от тех же Харитоновых перепадала пара свежих огурцов, и тогда я готовила свой коронный капустный салат. А на утро мы готовили овсяную кашу и пили чай с чем Бог послал. С продуктами в Дубне тоже было плохо.
Разумеется, с Милой и тут приключились всякие истории. Чуть не в первый день она умудрилась потерять на пляже одну из своих серебряных серёжек. Мы её искали-искали, но так и не нашли. И я снова вспомнила слова её мамы Клавдии Захаровны: «Таня, пригляди за Милой, пожалуйста». Вот не доглядела.
***
А в декабре 1992 года от инфаркта умер Борис Александрович. У него это был уже третий инфаркт. Не помню, кто сообщил нам об этом. Скорее всего, кто-то позвонил Наде из Дубны. Мы узнали, когда состоятся похороны. Нам предстоял тяжёлый, длинный и трудный день. Нам нужно было поспеть в Дубну часам к десяти утра, а встать для этого надо было чуть ли не в пять утра. Уже была построена станция метро «Савёловская», и мы с Надюшей там и встретились. В Дубну мы приехали на нашей любимой «поездине». Мы вышли на платформу и отправились к новому дому Муравьёвых, которому Борис Александрович так недолго радовался. Незадолго до его смерти их семья перебралась в один из коттеджей, построенных когда-то для знаменитых физиков-атомщиков. Они заняли половину этого двухэтажного коттеджа, и конечно, с наслаждением занимались обстановкой своего нового жилища. Катя уже не работала в гостинице, Серёжка служил в армии на Дальнем Востоке, и Соня была уже довольно взрослой девочкой, хотя ещё училась в школе. Мы знали, что Борис Александрович и Катя летали к Серёже на Дальний Восток, и понимали, что это удовольствие было не из дешёвых. Но Борис Александрович всегда умел найти средства и крутился, как белка в колесе. Его деловые способности просто обгоняли наше время, а когда советские гайки ослабли, он получил возможность развернуться и, видимо, преуспевал. Однако сил, нервов и просто здоровья ему не хватило.
В комнате, где стоял гроб, было уже много народу. Мы подошли поближе и увидели Катю и Соньку. Они стояли в изголовье, обе плакали, не переставая, и гладили Бориса Александровича по волосам и по лицу. Их слёзы капали прямо в гроб. Мы положили цветы, постояли рядом. Через какое-то время подошёл автобус, и мы все поехали на кладбище. Среди присутствующих знакомых нам людей не было, но мы впервые там увидели мать Бориса Александровича. Он был похож на мать и чертами лица, и своей смуглотой, и широкими чёрными бровями, и даже своей коренастой фигурой. Сразу было видно, чей он сын и чья внучка Сонька.
Когда мы приехали на кладбище, могила была уже вырыта, а кругом лежал снег. Гроб опустили в могилу, забросали землёй, поставили венки, бросили на могилу цветы. Потом мы вернулись в Дубну, и Катя пригласила всех на поминки в кафе. Но мы с Надюшкой туда не пошли, а отправились прямиком к Харитоновым. Свой долг мы исполнили, но сидеть за столом с незнакомыми людьми нам не хотелось. У Харитоновых мы помянули Бориса Александровича, а потом Ира показала нам газету – многотиражку из ОИЯИ, из которой мы с изумлением узнали, что Борис Александрович Муравьёв был вовсе не кандидатом наук, а просто сварщиком высокого разряда, одним из тех, на которых такие институты и держатся, кем-то вроде незабвенного Гоши из фильма «Москва слезам не верит». Конечно, наш дорогой Борис Александрович был очень умным, знающим и необыкновенно энергичным человеком с большими деловыми способностями. Но у него не было высшего образования. И в этом, вероятно, крылась разгадка его особо уважительного отношения к Наде и ко мне. Нас всегда удивлял тот пиетет, который он нам высказывал. Нам-то казалось, что мы его ничем не заслужили, а собака-то оказалась зарытой совсем не глубоко, только мы об этом никак не могли догадаться. И мы пожалели Бориса Александровича ещё сильнее. Умер наш благодетель, умер человек, который ставил нас так высоко и сделал нам так много хорошего. 1992 год начался смертью моего папы в январе и закончился смертью Бориса Александровича в декабре. Впереди же меня ждали новые потери.