Глава 2. Знаменательная встреча
Я всё хожу вокруг да около, прежде чем приступить к описанию одного очень важного события. Так или иначе оно отразилось и на жизни четы Севницких, и на моей собственной, и на жизнях очень многих людей, которые об этом и не подозревали. Я рада, что это знаменательное событие произошло в моём доме, в моей новой квартире.
Дело было так. Славик Чернопиский, очень приятный молодой человек и комплектатор библиотеки Института истории и теории кино, тот самый, у которого была замечательная мама – закройщица в ателье, по-настоящему любил только джаз. Он собирал джазовые пластинки, с увлечением говорил о джазменах, и я подумала, что его стоит познакомить с моими новыми друзьями, хотя музыкальные интересы Нади и Вадима лежали в несколько иной плоскости. Я решила пригласить их к себе на воскресный обед. Славик охотно принял моё предложение, но неожиданно спросил, не могу ли я пригласить и Геру Бахчиева. Кажется, Славик даже сказал «Георгия Захарьевича Бахчиева». Я сначала слегка удивилась, а потом поняла, почему Слава хочет увидеться с Герой. Ведь Гера считался чуть ли не главным знатоком джаза в Москве и даже читал лекции по джазу в Музее музыкальной культуры имени М.В.Глинки. Если где-то затевалась какая-нибудь джазовая тусовка или приезжала какая-нибудь джазовая знаменитость, Гера всегда был в первых рядах и в курсе всех событий. Естественно, Славе очень хотелось с ним познакомиться поближе. Гера тоже с удовольствием согласился придти. И вот, то ли в конце января, то ли в начале февраля 1981 года мы с папой принимали у себя таких симпатичных гостей.
Как сейчас помню, Надюшка, Вадюшка, Слава и Гера пришли ко мне ровно в два часа дня. До этого они друг друга никогда не видели, хотя знали понаслышке. Встретились они впервые, и, не успев раздеться, сразу же залопотали на своём «околомузыкальном» языке. Начала разговор Наденька, Гера тут же откликнулся, потом в разговор вступил Вадим, и в конце концов, оправившись от первого смущения, заговорил и Слава. Я-то ещё боялась, как они сойдутся, понравятся ли друг другу. Так вот, их разговор не замолкал ни на секунду в течение шести с лишним часов, и когда они уже в девятом часу вечера собрались уходить, они беседовали ещё оживлённей, чем раньше. И так они и удалились, не закрывая ртов.
Честно говоря, я сама мало что понимала из их беседы. Иногда там мелькали знакомые имена вроде Эллы Фицджеральд или Дюка Эллингтона, но всё остальное звучало для меня по-китайски. Меня это ни капельки не беспокоило. Моё дело было подавать, угощать, убирать, в пятый раз ставить полный чайник на плиту и тому подобное. Но мой бедный папа просто изнывал в этой компании. Во-первых, он привык быть в центре внимания, а тут ему слова вставить было некуда, а во-вторых, никто из гостей не обнаруживал желания сбегать в магазин за очередной порцией горячительного, что ему было уж совсем непонятно. Он ёрзал в своём кресле и время от времени спрашивал меня:
- Танька, а о чём они говорят?
- Понятия не имею, - беззаботно отвечала я, в душе гордясь тем, какие умные у меня друзья.
- Жомини да Жомини, а об водке ни полслова, - ворчал папа и тоскливо вздыхал.
Боже мой, если бы я только могла вернуть этот счастливый день! Снова испытать чудесное чувство радости, оттого что я принимаю в своей чистой, красивой и удобной квартире таких замечательных людей! Из нас шестерых, собравшихся тогда на Берёзовой аллее, сейчас в живых остались только я да Слава.
Самым важным результатом этой судьбоносной встречи стало предложение Геры познакомить Надю и Вадима с сотрудницей музея им. Глинки Аллой Самсоновной Прониной, с тем чтобы Надя могла читать лекции по американской поп-музыке в музее. Для Нади это был выход на широкую аудиторию. Она собрала так много материалов об Элвисе, так вжилась в его жизнь и творчество, и у неё накопилось столько всего, чем ей хотелось поделиться с людьми, что ей просто была необходима высокая кафедра и хорошая аудитория. Музей мог предоставить ей и то, и другое.
События развивались так быстро и в то же время почти незаметно для меня, что мне сейчас трудно вспомнить их последовательность. Я не знаю точно, что именно происходило между этой знаменательной встречей и 23 марта 1981 года. То есть, события происходили у Нади с Вадимом. Это они договаривались, пробивали, готовились. Я-то занималась своими делами и в подготовке первого Надиного выхода в свет участия не принимала. Вообще, я в то время не очень хорошо понимала, чему она так радуется и к чему так усердно готовится. Немного позже я узнала, что Надину лекцию об Элвисе пришлось именно «пробивать», в чём ей активно помогала Алла Самсоновна. Для того, чтобы имя одиозного певца не слишком било по ушам бдительное начальство, Надя назвала свою лекцию «Судьба артиста в свободном» мире». В конце концов, получив в Горлите (до боли знакомом мне Горлите) разрешение на каждую точку и запятую, вооружившись мечом и щитом и трепеща от волнения, 23 марта 1981 года Надежда Семёновна Севницкая вышла на сцену уютного зала Музея имени Глинки. Прямо на уникальном органе красовался огромный плакат, на котором был изображён Элвис – творение рук Вадима. Помимо этого плаката, всем присутствующим раздали значки с изображением Элвиса, которые тоже сделал Вадим. Народу была тьма. Непонятно, каким образом распространилась весть о Надиной лекции – ведь кроме скромной афиши, никакой другой рекламы не было. Однако небольшой зал, рассчитанный на сто шестьдесят мест, не смог вместить всех, и люди стояли в проходах и даже в коридоре. Такого наплыва посетителей сотрудники музея не помнили. Среди тех, кто пришёл послушать Надю, были и сами музейщики, и чиновники из министерства культуры, и даже американский атташе по культуре, которому Надя также послала приглашение (кажись, чуть ли не самолично отвезла его в посольство). А вот Татьяны Львовны Ждановой там не было. Почему именно, даже и не могу сейчас сказать. Скорее всего, в тот момент меня вся эта музыкальная кутерьма не слишком интересовала, а Надюшка ещё всерьёз не приступила к моему музыкальному воспитанию, иначе бы она приволокла меня в музей за шкирку. Поэтому я могу лишь по её пространным рассказам и по кратким репликам Вадима судить о том ажиотаже, который разыгрался вокруг Наденькиного выступления.
Естественно, её лекция сопровождалась музыкальными записями, сделанными с пластинок из их с Вадимом коллекции, а также из коллекции Надиного друга и «сопсиха по Элвису» Виктора Плотнова.
Витю в дом Севницких привёл сам Вадим. Где и как они познакомились, я точно не помню, всё это произошло ещё до моего знакомства с Надей и Вадимом. Надя рассказывала, как в один прекрасный день Вадик пришёл домой и сообщил, что он нашёл ей «сопсиха», который тоже бредит Элвисом Пресли. Кстати, сам Вадюшка не очень-то «долюбливал» Надюшкиного кумира. Он не только жаловался на то, что Элвис спит третьим между ним и Наденькой, но вообще предпочитал ему своих чернокожих блюзменов. Как и всем остальным мужчинам, чьи женщины увлекались великим американским певцом, красавчик Элвис давил ему на психику, заставляя сознавать своё несовершенство. Тем не менее Вадюшка самоотверженно помогал Наде в подготовке её лекции, не говоря уж о том, что собственными руками ввёл в дом Виктора Плотнова, чтобы Наденьке было с кем щебетать о своём ненаглядном Элвисе. Сам Виктор в первый раз шёл к Севницким с недоверием и страхом. Он уже не раз натыкался на насмешки и непонимание его преклонения перед Элвисом. Вот и теперь он боялся встретить человека, который не то и не так думает об Элвисе. Видел он этих восторженных бабёнок! К своему удивлению, он встретил со стороны Нади такое понимание, такое сочувствие и обнаружил такую общность их мыслей и чувств, что сам себе не поверил. Это я с его слов говорю, он не раз при мне об этом рассказывал. Короче говоря, готовясь к лекции, Наденька во всём советовалась с Виктором.
Самое грандиозное впечатление на Надю произвёл американский атташе по культуре. Он подарил ей не то книгу, не то журнал об Элвисе и обещал прислать ещё какую-то из книг. Тут Наденька не удержалась и выпалила, как нетерпеливый ребёнок:
- Большую?
- Большую, большую, - улыбнулся атташе.
Надюшка так впечатлилась этим эпизодом, что на все лады рассказывала и пересказывала его всем встречным и поперечным. Книгу атташе ей действительно прислал.
Если я не ошибаюсь, директором музея в те времена была очень пожилая дама, которая вскоре оставила свой пост. Она выслушала Надину лекцию и произнесла приблизительно следующее:
- Эта музыка, конечно, не моя. Но это интересно.
На мой взгляд, очень искренне и очень интеллигентно.
После лекции Надю долго не отпускали, задавали ей уйму вопросов, спрашивали, когда лекция повторится, будут ли другие и так далее. Взвинченная успехом, усталая и счастливая, Надюшка пережила истинный триумф. Придя домой, она хлопнула хорошую стопку разведённого спирта (или просто водки), и только тогда нервная трясучка её отпустила.
Конечно, мне сейчас не вспомнить точный порядок Надиных лекций, но она принялась их печь, как пирожки. Появились на свет лекции о Джерри Ли Льюисе, Джоне Кэше, Карле Перкинсе, Билле Хэйли, Хэнке Вильямсе и т.д. Впоследствии Надя создала цикл из парных лекций: лекция о каком-нибудь направлении в американской поп-музыке и параллельно лекция о самом ярком представителе этого направления. Например, лекция «Корни блюза», а к ней – «Посол блюза. Мемфис Слим». Постепенно и я начала посещать её лекции и притаскивать туда своих хороших знакомых: Веру, Славика, Бориса Моисеевича… Со временем мы даже выбрали самые удобные для себя места – в цент ре зала, в последнем ряду, словно бы в амфитеатре. Ну, если не удавалось усесться там, садились на другие места.
Уже много позже Надя спросила меня, зачем я хожу на её лекции, которые я и так уже знаю наизусть. Я ответила, что хожу не слушать, а смотреть на неё. Мне на самом деле очень нравилось смотреть на важную и красиво одетую Надю, стоявшую или восседавшую в кресле на сцене перед низким антикварным столиком, на котором она раскладывала свои листки с лекцией. Я с удовольствием созерцала её статную фигуру на фоне очередного яркого плаката, нарисованного Вадимом, иногда при помощи Виктора, кстати, профессионального художника. И всегда после лекции её окружали плотным кольцом любопытные слушатели и задавали ей вопросы, на которые Надя охотно отвечала.
Через некоторое время из числа постоянных Надиных слушателей выделились несколько человек, они стали приходить к Севницким в дом и помогать Наде в подготовке лекций. Из них я лучше остальных помню братьев Воробцовых, очень симпатичных и интеллигентных мужичков лет тридцати пяти – сорока, и молодого еврея Володю, очень похожего на Свердлова в молодости. У Володи были такие же золотые руки, как и у Вадима, и он охотно помогал Наде, когда Вадим был занят.
Надо сказать, что Вадюшка, налюбовавшись на блистательный триумф своей лучшей половины, решил также «блеснуть чешуёй». Он состряпал какую-то невероятно длинную лекцию о своих ненаглядных черных блюзменах и затем в течение пяти часов (с небольшим перекуром) умаривал ею почтеннейшую публику. Надюшка посмеивалась над супругом, но не мешала ему зарабатывать себе славу. Это было время взлёта их популярности. Для того, чтобы создать соответствующую атмосферу, Наденька к каждой своей лекции сочиняла себе подходящий наряд. Например, к лекции о музыке кантри она сшила у Тамары Петровны (Славиной мамы) длинную сборчатую сатиновую юбку и сатиновую кофту с пышными рукавами. Вообще, Надя умела хорошо одеться, со вкусом накраситься и умела с удовольствием «подать себя» публике.
К сожалению, должна в очередной раз повторить: «Всё прекрасное в жизни когда-нибудь кончается, даже зубной порошок у соседей». В музей пришёл новый директор. Он принялся вмешиваться в Надину работу, требовал изменить то, убрать сё, и господа Севницкие этого не стерпели. Они сочли за благо покинуть музей. Как принято говорить в таких случаях, им это решение далось нелегко, особенно Наде, которая успела прикипеть душой к музею. Я её в то время просто не понимала: ну что там в этом музее, мёдом мазано? Мне всё там казалось слишком академичным, да и народу мало помещается. На мой взгляд, Надечке требовался, по крайней мере, стадион. А музейный уютный, камерный зал казался мне тесноватым и каким-то замкнутым.
По сути дела, американская поп-музыка и в самом деле требовала простора, только у нас никому до этого не было дела.
Короче говоря, Надя с Вадимом стали, как они выражались, «искать площадку». Несколько раз они выступали в достаточно большом зале какого-то московского дома культуры, не то «Красная звезда», не то ещё каком-то. Все верные Надюшкины клевреты сопровождали её туда вместе с неофитами. Мне думалось, что Надя будет довольна: ан-нет, она всё равно тосковала по музею. Ну, кто ищет, тот всегда найдёт. Во время её выступлений в этом самом ДК на неё «положили глаз» молодые ребята из Дубны. Если я не ошибаюсь, это была комсомольская группа, которая занималась организацией работы ДК «Мир» в Дубне. Как потом оказалось, в Дубне целых три дома культуры: ДК «Мир» общегородской, в стиле сталинского ренессанса, стоит ближе к набережной, старый «Дом учёных» и новый «Дом учёных». Старый находится в самом центре Дубны и являет собой законченный образец сталинского классицизма, внутри уютный. Новый, современный, более известный под названием «Кошкин дом», внешне мне совсем не запомнился, а внутри меня более всего поразили светильники, выполненные в виде атомов, протонов и электронов. В старый Дом учёных ходят за культурными развлечениями, а в новый – кофейку попить. Всё это выяснилось позже, а на тот момент Севницким предложение выступить в Дубне пришлось весьма кстати. Ребятам из Дубны удалось заинтересовать Надиными лекциями одного очень энергичного и полезного человека – Бориса Александровича Муравьёва, о котором речь ещё впереди, и он сумел пробить устройство Надиных лекций в Дубне. И не только: у него оказалось достаточно власти, чтобы поселить Надю, Вадима и «сопровождающих их лиц» в главную и почти неприступную цитадель города – в гостиницу «Дубна».
Я не знала, как примут Надю в Дубне. Насколько я помню, первое её выступление состоялось именно в ДК «Мир», и хорошо помню, как неожиданно довольны были Надя с Вадимом после своей поездки в Дубну. Им там всё понравилось: и условия, и публика, и общий приём, и сам город. У Надюшки тут же образовался хвост юных поклонников-мальчишек, с благоговением внимавших каждому её слову, и наша «вечная пионервожатая», как она сама себя называла, тут же принялась вертеть ими по собственному усмотрению. Во-первых она всех их заставила смотреть на всё её глазами, во-вторых быстренько начала использовать их в качестве добровольных помощников. Естественно, мальчишки в возрасте от тринадцати до семнадцати лет просто пихали друг друга локтями в борьбе за место поближе к своей «голливудишен звездишен». Надюшка купалась в лучах их любви и сама светилась от радости. В общем, все были довольны, что случается довольно редко. Надю просили приехать ещё и ещё, и она с удовольствием приезжала в Дубну, чтобы пережить очередной триумф. Мне же она по приезде после первого посещения Дубны сказала одну вещь, которой я в то время не придала особого значения:
- Слушай, Танька, а ведь эта Дубна – настоящий курортный город, если не считать ихнего фазотрона. Знаешь, как там здорово! Тихо, спокойно, Волга рядом. Если бы летом можно было поселиться в гостинице, никуда больше и ехать не надо. Только вот как это устроить?
Я пожала плечами. За окном – зима, до отпуска ещё полгода, до Дубны – как семь вёрст до небес… В общем, я плохо себе всё это представляла: я-то в Дубне ещё не была и своими глазами её не видела, поэтому Анапа, скажем, мне казалась ближе. Однако Надюшка не единожды возвращалась к своей идее и высказывала мне её мне приблизительно теми же словами, что и в первый раз.