Глава 3. Дружба растёт и крепнет
Моя дружба с Севницкими росла и крепла. Я с удивлением начала замечать, что у Нади совсем нет близких подруг. Она довольно часто упоминала одну супружескую пару, с которой они с Вадимом дружили несколько лет тому назад. Если не ошибаюсь, те даже ездили в США и привезли оттуда Наде несколько пластинок с записями Элвиса. Потом, по-видимому, их тесная связь постепенно сошла на нет, потому что я эту пару так никогда и не увидела. Я даже не слышала, чтобы Надя или Вадим с ними перезванивались. Иногда в разговорах Севницких мелькали и другие имена, но все эти дружеские связи остались в прошлом. Короче говоря, я заняла в их доме своё особенное, прочное место. Я любила их обоих и очень дорожила их дружбой.
Кстати, я совсем забыла один эпизод, о котором мне напомнила Катюша, моя самая близкая подруга по институту. Оказывается, в то время я спросила у Кати, не обижается ли она на мою тесную дружбу с Надей. Конечно, моя добросердечная Катя ответила, что она ничуть не обижается. А я сделала это, вспомнив, как я была разочарована, когда моя школьная подруга Люда Кривич в своём фармацевтическом техникуме подружилась с очень симпатичной девочкой Любой. Я же тогда оказалась как бы третьей лишней. Вот поэтому я и сделала Кате реверанс.
В своих разговорах Севницкие часто упоминали Новогиреево. До своего переезда на улицу Паршина они жили там вместе с матерью Вадима в собственном доме с садом. Как я уже говорила, Надя очень не ладила со свекровью. Та считала, что Надя недостаточно ценит её сына и мало о нём заботится. Для своей матери Вадик был «брульянт яхонтовый», и она полагала, что для всех остальных он тоже на вес золота. Если она думала, что в лице Нади она заполучила очередную курицу-наседку для своего золотого яичка, то она сильно просчиталась. Нашей Надечке подходила любая другая роль, только не эта. Во-первых, Надя сама была балованным ребёнком в своей семье, «поскрёбышем», папкиной дочкой. Надо признать, Надя никогда не скрывала собственный эгоцентризм. «Я всегда знала, что для меня главная – это я», - говорила она. Надя была умной, образованной, самоуверенной и даже блестящей женщиной. Она вовсе была не склонна кем-то или чем-то обольщаться в обыденной жизни. Вот её кумиры – совсем другое дело. Она могла приписывать им любые драгоценные качества – в конце концов, они и в самом деле ими обладали. А в остальном Надя смотрела на жизнь абсолютно ясными глазами. И Вадим, хотя она и была в него когда-то влюблена, вовсе не казался ей «тем самым, единственным». Она ценила его как друга, соратника и даже любовника, но вовсе не собиралась делать из него себе кумира.
Для того чтобы поменьше времени проводить дома и не видеть бесценную свекровушку, Надя окончила курсы экскурсоводов и стала каждую неделю, с пятницы по воскресенье, возить экскурсии в Псков, Новгород и Пушкинские горы. Это были её самые любимые места. Надя всегда с наслаждением рассказывала о них. Она любила наш русский север в противоположность югу – Чёрному морю, Кавказу и даже Крыму. Всё это она считала «воображением идиота», зато обожала северное жемчужное небо, долгие белёсые вечера, огромные молчаливые валуны, таинственно выступающие из-под земли.
Несмотря на частые Надины отлучки, они с Вадимом нашли время всерьёз и надолго поругаться. Надя рассказывала, как она ушла из дома Севницких: просто перелезла через подоконник вместе с чемоданом и была такова. Ну, и куда она могла уйти? Конечно, только обратно к маме. Папы уже не было в живых. Кстати, Надюша часто повторяла, что, если бы её отец был жив, она вообще вряд ли бы вышла замуж. Но папа умер довольно рано, в свои шестьдесят три года. У него были плохие сосуды: всю жизнь он высовывал голову из горячей кабины паровоза прямо на мороз – вот и результат. Короче говоря, вернулась Надя домой, но радости ей в том было мало. За время своей замужней жизни она стала самостоятельной женщиной, и жить вместе с властной матерью в маленькой двухкомнатной квартирке ей тоже было невесело. Кроме того, как мне позже рассказывала её школьная подруга Мила (Людмила Яковлевна Спектор), Наде было плохо и без Вадима. Она приходила к Миле, жаловалась и плакала. Потом они с Вадимом помирились, Вадиму и его матери предоставили квартиру на улице Паршина. Свекровь благоразумно переехала к своей сестре в однокомнатную квартиру, а Надя с Вадимом стали жить в новом доме, на тринадцатом этаже. Их старинная бронзовая лампа светила ярче всех остальных в доме и служила мне чем-то вроде маяка или путеводной звезды, когда я тёмными зимними вечерами топала к ним в гости после работы. Приходила я к ним очень часто, особенно когда я жила у своей тётушки. Вадим прозвал меня Джульбарсом за то, что я его выгуливала по вечерам: он почти всегда провожал меня до тётушкиного дома. При его откровенной нелюбви к пешим прогулкам можно сказать, что Вадюшка совершал неслыханный подвиг – ведь целых две остановки мы проходили пешком, а потом он ещё проделывал обратный путь. Правда, я иногда его жалела и садилась на автобус, если таковой подходил к остановке, однако это случалось редко. Я и сейчас словно вижу Вадюшку, шагающего рядом в своём длинном пальто, с парой перчаток, засунутых за пазуху: он всегда брал их с собой, но никогда не надевал. А иногда я ощущаю колкость его шерстяного свитера, в который я утыкалась носом, когда Вадик обнимал меня при встрече или расставании. Так же, как я помню и Надин лёгкий поцелуй на прощанье. Мне так хорошо и легко было с ними обоими! При этом Вадюшка иногда ворчал: «Танька, ведёшь себя кое-как! Смотри, из Джульбарсов я тебя в Жучки переведу!»
Надо сказать, однажды я, совершенно об этом не ведая и не желая, довела бедного Вадюшку до белого каления. Я уже говорила, что сама с удовольствием ходила домой, на Берёзовую аллею, через ВДНХ и Ботанический сад. И вот, в один прекрасный день, то ли летний, то ли весенний, я пригласила Вадима и Надю к себе. Мы договорились встретиться у станции метро ВДНХ и оттуда, не торопясь, отправились ко мне домой. Первую сотню-другую метров Вадим прошёл довольно благодушно, однако по мере нашего продвижения вглубь выставки он начал посматривать на меня волком, отпускать всякие язвительные замечания и вообще как-то скис. Я не могла понять, в чём дело, но Надя рассмеялась и объяснила мне, что её благоверный просто-напросто терпеть не может пеший вид передвижения. Вот-те на! Я-то хотела доставить им удовольствие, ведь кругом была такая красота: и розарий, и дендрарий, и какие-то декоративные травянистые растения, и прудик с уточками, и ясный день! Тогда я начала подлизываться к Вадику, всячески ему льстить и говорить, что он наш единственный, «брульянт яхонтовый» и сравниться с ним никто не может. Постепенно шерсть на загривке у Вадима улеглась, волчий оскал сменился обычной усмешкой, а глаза за стёклами очков перестали злобно зыркать. Надя тоже включилась в эту игру, и мы вдвоём, улещивая и ублажая разъярённого Вадюшку, довели его до моего дома. Тут я бросилась ставить чайник, разогревать еду, а Вадюшка, сбросив ботинки, улёгся на диван и после первой огромной чашки крепкого чаю с лимоном отмяк, подобрел и даже начал улыбаться. После второй чашки он стал прежним Вадиком: приветливым, разговорчивым и доброжелательным. Стоит ли говорить, что больше я с ним подобных экспериментов не проводила.
Надя же была вовсе не прочь порой прогуляться, хотя больше всего любила ездить на автобусе. Думаю, привычку долго ехать в автобусе на переднем сиденье и смотреть в окно Надя приобрела в то время, когда она возила свои экскурсии. Двенадцать лет – долгий срок. Надя очень ценила и уважала водителей экскурсионных автобусов и переносила своё уважение на водителей обычных автобусов. Она считала, что они занимаются чисто мужской работой, и очень уважала их труд. Иногда она предлагала мне проделать какую-нибудь часть пути на автобусе, что не вызывало во мне никакого энтузиазма. Я с детства ненавидела ожидание верхнего транспорта, ненавидела штурмовать трамвайные площадки или ломиться в автобусные двери. И вообще у меня с трамваями, автобусами и троллейбусами сложные взаимоотношения. Мне нравилось метро за чёткость и надёжность его работы. Надя же метро недолюбливала. Меня немного шокировало ещё и то, что Надя, войдя в автобус, усаживалась на переднее сиденье и тут же отворачивалась к окну, не замечая ни стариков, ни старушек, ни мамаш с малолетними детьми. Она просто отключалась и всё. Я же так не могла, я с детства знала, кому в автобусе принадлежат передние сиденья, поэтому я должна или уступить своё место, или усесться где-нибудь поближе к задней площадке. Надя была крупной женщиной и выглядела внушительнее, чем я, и вряд ли у кого повернулся бы язык, чтобы сказать ей: «Девушка, а вы не уступите мне место?» Мне же запросто могли так сказать, но я не дожидалась просьб и уступала место сама. В общем, наши вкусы и интересы тут не совпадали.
Даже когда я переехала на Берёзовую аллею, Надя придумала себе какой-то немыслимый маршрут, чтобы приехать ко мне со своей улицы Паршина. Она выписывала кренделя по Москве аж на двух или трёх автобусах и тратила на дорогу в полтора раза больше времени, чем если бы она ехала на метро. Кстати, Вадим часто приезжал ко мне на тридцать-сорок минут раньше Нади, потому что категорически отказывался от Надюшкиных выкрутасов. В её отсутствие я успевала напоить Вадюшку крепким чаем, а потом мы ждали и встречали Надю, и я отпаивала чаем и её.
И Надюшка, и Вадюшка были благодарными гостями, так же, как и радушными хозяевами. Вадику нравилась любая домашняя стряпня, которая хоть чем-то отличалась от строгой Надиной кухни. А Надюшке тоже хотелось перехватить что-нибудь эдакое, на что ей самой жалко было тратить время. Надо заметить, что топтание у плиты вовсе не было её добродетелью. У неё, как и у меня, были другие цели и задачи в этой жизни. А вкусно поесть можно было раз-два в неделю: у «мамок» и у друзей. Уже много лет спустя, после смерти Надиной мамы, я очень ясно увидела, как ей не хватает семейных обедов. У меня-то не было подобной ностальгии, потому что с четырнадцати лет я жила без матери и была хозяйкой в доме. Мне было приятно угоститься у друзей, но я любила и люблю свою стряпню, пусть и несовершенную. В общем-то Надя в еде была абсолютно непритязательна, просто ей очень недоставало домашней атмосферы, к которой она привыкла с детства.
Я присматривалась и к тому, как Надя одевается. Если бы меня попросили определить её стиль одним словом, я бы сказала «добротный». Надины вещи были прежде всего качественными, во-вторых, удобными, в-третьих, они очень ладно сидели на её фигуре. Они не были очень модными или чересчур дорогими, но и дешёвки среди них вы бы не обнаружили. Надя не стремилась скрыть свои широкие бёдра, однако и плиссированные, и прямые юбки прекрасно на них сидели. Ещё её стиль можно было бы назвать свободным или спортивным. Она часто носила мужские вещи – особенно свитеры или джемпера, но она никогда не выглядела мужеподобной, даже при своей очень короткой стрижке. Надя не стеснялась своего высокого роста и часто носила обувь на высоких каблуках. И свою стриженую голову она тоже держала высоко.
Как я потом узнала, Надя стриглась у мужского мастера в Сокольниках. Она сама выбрала себе эту самую Лену: просто вошла в мужской зал, осмотрела парикмахерш своим орлиным взором, подошла именно к ней и попросила её постричь. Со временем Надя познакомила меня с ней, и Лена совершенно неожиданно рассказала мне много интересного и странного об одном нашем общем знакомом, чего я уж вовсе не ожидала.
Дома Надюшка с Вадюшкой часто расхаживали либо в спортивных трикотажных костюмах, либо в махровых халатах. Смешно было смотреть на Вадима, только что вылезшего из ванной в своём махровом халате бирюзового цвета, из-под которого торчали его босые ноги в домашних тапочках, которые, как мы помним, он иногда метал в Надюшку. Кстати, Вадиму Надя тоже всегда покупала добротные вещи, без лишнего шика, но с искоркой элегантности. Я уже говорила, что рядом они выглядели на редкость гармонично. В фигуре каждого из них можно было найти изъяны, но они словно компенсировались изъянами другого.
Одно время, месяца два, наверное, мы с Вадюшкой играли в одну игру. Я в тот момент жутко обиделась на своего «тридцать шестого», то-есть, на своего бойфренда на сленге нашего магазина, и мне очень надобилась добрая мужская поддержка. Не помню, с чего именно это началось, но Вадюшка, по нашему взаимному договору, обязался раз в день звонить мне на работу и произносить одну и ту же фразу: «Жданова, а я тебя люблю!» Мне его слова грели сердце, а бабёнки у него на работе помирали от любопытства, кто эта самая Жданова, которой Вадим Севницкий каждый день признаётся в любви. Вадик же с удовольствием подхихикивал над ними и ничего им не объяснял. Потом эта игра постепенно сошла на нет, но мне всегда приятно вспомнить о Вадюшкином дружеском великодушии.