Глава 11. Смерть Нади
Кажется, до самого Нового Года уже больше никаких ярких событий не происходило. Да и 1999 год мы встретили, можно сказать, очень камерно. Если не ошибаюсь, даже в прежнем составе: Надя, я да Олечка. Не хватало только Проши. Он нечаянно вылетел в открытую форточку и уже не вернулся. У Нади настроение было совсем не новогоднее. Когда мы уже накрыли на стол, Надя вдруг сказала:
- Девчонки, можно я не буду переодеваться? Ничего, если я останусь в халате?
Мы с Олей великодушно позволили Наде нарушить этикет, и Надя осталась в своём уютном не то тёмно-синем, не то фиолетовом халате. Так мы и встретили приход этого рокового года, предпоследнего года второго тысячелетия от Рождества Христова.
Через некоторое время от Жиля пришло известие, что он согласен приехать на несколько дней в Москву и снова выступить в музее. Его приезд планировался на начало апреля. Само собой разумеется, Надя сильно воспряла духом, хотя предстоящее свидание после трёх лет ожидания, казалось, даже пугало её. Конечно, наша Надюшка была девушкой не робкого десятка, но волновалась она очень сильно. Три года редких разговоров по телефону и обменов факсами поддерживали её во взвешенном состоянии, и теперь она совсем занервничала. На этот раз основную организацию визита Жиля взял на себя музей, и от Нади не требовалось так много личных усилий, как в первый его приезд. Однако всяких разных дел всё равно оставалось немало. И прежде всего это касалось её квартиры, которую следовало освободить от всяких накопившихся ненужных вещей и прибрать как полагается. Следовало запастись какими-то продуктами и напитками, хотя теперь эта проблема уже не была такой острой, как три года назад. Ну, и необходимо было подобрать соответствующие торжественному случаю наряды. Короче говоря, хлопот, на мой взгляд, хватало, но я с удивлением замечала, что Надюшка как будто и не очень торопится заняться всем этим, хотя мы каждый день говорили с ней по телефону о Жиле и его скором приезде.
После встречи Нового Года мы с Надей не так уж часто виделись. У неё в последнее время сложилась новая компания, которая почти каждый вечер собиралась в её кабинете в музее. Я боюсь сейчас немного приврать, ведь с тех пор прошло уже двадцать два года, но среди этих людей были музыканты из джазового ансамбля «Джаз-аккорд», с которыми Надя последнее время особенно сблизилась, и главное – президент крупной музыкальной фирмы «Аккорд» С.Л.Сперанский. Они засиживались у Нади на работе до поздней ночи, строили разные планы совместной работы на будущие циклы выступлений джазменов в музее, попивали водочку, которую приносил Сперанский, и нещадно дымили в крошечной комнатушке. Надя в это время даже перестала ходить пешком до дому по вечерам, что было совсем не полезно для её здоровья. Приехав домой, она садилась за телефон и вела бесконечные беседы с Алексеем Паршиным, преподавателем консерватории, органистом, порой до четырёх часов утра. Спала она совсем мало, она была по гороскопу петушок и просыпалась довольно рано. Такой режим, прямо скажем, никому не полезен, тем более, что и дома Надюха продолжала дымить. В последний раз я видела Надю как раз в окружении её интересной компании в её тесном задымлённом кабинетике в конце февраля1999года. Я пришла повидаться с нею, посидела там какое-то время, а потом расцеловалась с Надей и ушла.
Так вот, время шло, приближался срок приезда Жиля, а Надя никак не проявляла своей прежней кипучей деятельности, словно что-то сдерживало её. Не знаю, замечал ли кто-нибудь, кроме меня, эту странность. По сути дела, впереди был ещё целый месяц, и Надя, вероятно, надеялась управиться до начала апреля.
В тот год праздник 8 Марта пришёлся на понедельник. Мы с Надей поздравили друг друга по телефону, но не свиделись. Потом настал вторник – девятое, затем среда – роковое десятое число. Обо всём, что случилось в ночь с десятого на одиннадцатое марта, я написала в письме Ире Винокуровой, которая в то время уже жила в Израиле. Вот это письмо.
«Ирочка, дорогая, никогда в жизни не думала, что мне придётся писать тебе или кому-либо другому такое письмо. Я решила напечатать его на машинке, во-первых, потому, что устала писать от руки, а во-вторых, чтобы у меня осталась копия. Я постараюсь написать тебе всё поподробнее, после этого, возможно, полегчает – так бывает иногда.
Вечером десятого марта (теперь, наверное, буду ненавидеть этот день всю мою оставшуюся жизнь), Надюшка мне позвонила, ей было скучно и хотелось просто поболтать. А мне надо было позвонить в одно место, поэтому я её попросила: давай, мол, я тебе попозже позвоню? – Ну, давай. Я там устроила свои дела, снова позвонила Наде, и у нас где-то в половине одиннадцатого состоялся самый обычный трёп: по телевизору смотреть нечего, а что будешь читать, погода хорошая, нет, мне она не подходит, ну и так далее. Мы даже о Жиле не разговаривали, хотя три года подряд говорили о нём почти каждый вечер. Расцеловались по телефону, и я улеглась. Ириша, настроение у меня было какое-то ангельское: я помылась, постелька чистенькая, всё хорошо. И заснула я, как ангел.
В час ночи или около раздался телефонный звонок. Я проснулась и подумала, что или кто-то ошибся, или Надюхе очень приспичило поговорить. Сдёрнула трубку, сказала «алло», а оттуда стали доноситься какие-то дикие звуки, как будто телефон испортился. Мне стало ужасно неприятно, даже немножко страшно, и я стала кричать в трубку: «Кто это? Что это? Кто?» А там всё это продолжается без остановки. Ты знаешь, я могла бы бросить трубку, но мне показалось, что это всё-таки Надя, её интонации. Я кричу: «Надя, это ты?» А там всё то же самое. Думаю: неужели её кто-то её так напоил за эти полтора часа, или она просто дурака валяет? И наконец я разобрала: «Таня, у меня удар. Позвони Володе. Мила и ты приезжайте».
Кричу: «Наденька, сейчас! Сейчас я позвоню Володе!», а сама думаю, есть ли у меня Володин телефон? Полезла в записную книжку, руки дрожат, всё прыгает, сердце колотится – нету телефона! Позвонила Славику, там его жена Наташа подошла к телефону. Говорю: «Наташа, Наде плохо, дай Володин телефон». Хорошо, что Наташа – человек разумный. Она быстро мне всё сказала. Звоню Володе – он моментально поднял трубку. Говорю: «Володя, это Таня, ты знаешь, что Наде плохо?» - «Знаю, сейчас выхожу».
Видимо, она ему до меня позвонила. Как она могла номера телефонов набирать в таком состоянии, ума не приложу. Позвонила Милке. Та говорит: «Ужас, кошмар, я ей сейчас позвоню». – «Ну, давай».
А я в этот момент позвонила Володиной жене Гале и спрашиваю: «Есть у Володи ключи от Надиной квартиры?» «Нету, - говорит. – Раньше были, а недавно она поменяла замок, и всё никак не могла собраться отдать ключи».
Вот тут мне совсем страшно стало. Ты понимаешь, инсульты разные бывают, но ведь чем раньше человеку поможешь, тем лучше. Тут Мила позвонила, и мы стали с ней думать, как поступить. Она сказала, что она может вызвать неотложку, но как они в квартиру попадут? Решили, что она вызовет «скорую» и спросит, как поступают в таких случаях. А я снова набрала Надин номер. Она трубку сняла, я говорю: «Наденька, это я». Она мне: «Я умираю». И сказала она это отчётливее, чем прежде. Я как заору: «Нет!» А она мне: «Да». И тоже так чётко. Я кричу: «Наденька, нет, нет! Сейчас неотложка приедет, Володя, они тебе помогут!» А сама думаю: ну, что ей сказать такое нормальное, нужное? И спрашиваю: «Надюша, ты можешь открыть дверь?» Думаю: ну хоть что-нибудь она мне ответит, я буду немного знать, в каком она состоянии. А Надя издала такой звук, будто её вырвало (это так и было), и послышалось ту-ту-ту-ту-ту… Ну, и всё.
Где-то до четырёх часов утра мы с Милой и с Галей перезванивались, не зная, что происходит, потому что в трубке было только ту-ту-ту. Мила вызвала неотложку, объяснила, что дверь заперта, и ей сказали, что есть такая служба спасения, они открывают.
И только в четыре утра Мила наконец прорвалась, ей ответила Надина соседка по лестничной площадке, мама Оли, если ты её помнишь. Она сказала, что Володя и неотложка появились одновременно, что они вызвали службу спасения, что мужики оттуда не могли выехать, так как у них не было машины. Когда приехали, возились с дверью минут сорок. Им мешала Надина рука. Надя, видимо, упала и всё-таки ползла к двери. Её увезли в реанимацию 67-й больницы. Олину маму оставили стеречь квартиру. Ты знаешь, по сути дела, надо было тут же рубить эту дверь, плевать на все шмотки, требовать, чтобы Надю везли в Склиф и там срочно делали операцию. Но кто из нас готов к таким вещам? Кто? Володя – серьёзный мужик, но он способен позаботиться о замке, а тут он просто делал, что ему говорили. Это первое. А второе такое: даже если бы для Нади всё это сделали, и она осталась бы в живых, кто это был бы? Наша Надя? Думаю, что нет. И всё складывалось так, чтобы она погибла. У меня ведь был телефон Оли, я названивала ей и её маме, но у них телефон стоял на кухне, и они его не слышали.
Ирочка, Надя умерла четырнадцатого марта, но для меня она умерла в эту проклятую ночь. Ты знаешь, вместе с беспокойством и страхом у меня в голове сложились какие-то отчётливые поганые мысли: «Всё, копец! Никакой подруги Нади у тебя больше нет. Выживет она или нет, твоя счастливая жизнь с ней закончилась. Всё, живи дальше сама, как сумеешь». Знаешь, и чувства я какие-то мерзкие испытала, злость какую-то, обиду – на кого? На Надю? На Господа? На судьбу? Вроде мы, как два бойца в окопе, сидели, отстреливались, а она вот высунулась и дала себя убить. Ну, а мне теперь одной отбиваться. Может быть, это какой-то защитный механизм сработал, иначе надо было бы в истерике валяться или чокнуться, но с этого момента, как я услышала «ту-ту-ту», я не могла почувствовать «живой» Нади, испытать живого сочувствия к ней. Меня бесило то, что мы говорим о ней, как о какой-то вещи, которая лежит где-то там в больнице, то дышит, то не дышит, но вот такого живого, горячего сочувствия я не могла в себе вызвать. И плакать не могла, пока в гробу её не увидела. Ходила, как деревяшка, почти неделю, и всё.
Я не очень верила в то, что Надя выживет. Сказали, что у неё кровоизлияние в ствол головного мозга. Когда мне было шесть лет, у меня на глазах умерла от этого моя бабушка. Но я была готова ухаживать за Надей, за любой. Володя бы помог, я бы ушла с работы, могла сдать квартиру, но ничего этого не понадобилось.
Может быть, ты знаешь, что расходы по похоронам и поминкам взял на себя музей. Надя проработала там всего семь лет, но казалось, будто все двадцать семь. На гражданскую панихиду пришло очень много народу, и в церкви на отпевании было много, и стол на поминках был накрыт на сто человек. На девять дней и на сорок дней Володя заказывал стол в буфете музея уже на свои деньги. Галя, как назло, заболела этим страшенным гриппом и не смогла быть ни на похоронах, ни на девяти днях.
Володя не захотел брать из Надиных вещей почти ничего. Мебель постепенно пристроили: Славик взял стол, стулья, диван, сервант. Надину лежанку взяла Катя. Стенку и мамино зеркало Володя отдал в музей. Зеркало теперь стоит в Шаляпинском музее, стенка – в Чайковском. Музею он отдал Надину коллекцию и архив: лекции, рукописи и т.д. Ну, а мне и ещё Наташе Илюхиной (она в музее торговала на столике предметами народного промысла, помнишь?) пришлось заниматься Надиными вещами. Это была тяжёлая и очень неприятная процедура. У Нади оказалось очень много разных вещей: и посуды, и белья, и нарядов, и обуви, и всякого другого. Моя цель была всё пристроить. Мне не хотелось ничего из её вещей выбрасывать, мне хотелось, чтобы всё это было у тех людей, кто её знал и любил. Ну и пришлось мне очень много вещей и все её книги везти к себе домой и раздавать уже здесь, потому что Надя квартиру не приватизировала, и её могли опечатать. Володя, правда, договорился в ЖЭКе, и мы полулегально приходили туда почти каждый день в течение двух недель. Я взяла половину отпуска, и мы всё разбирали, разбирали. Это было такое гадкое занятие – бомбить Надину квартиру, просто ужас какой-то. А что было делать? Не могла я бросить её вещи на произвол судьбы, и всё тут. Часть книг я продала, я честно сказала Володе, что продам. Он сказал: «Конечно, продавай».Часть книг взяла Катюша, что-то Мила, много книг взяла Этель. Кое-кому ещё раздала: Ирине Андреевне, Александре Витальевне – в общем, кому могла. Пусть, думаю, каждый, кому что-то досталось, помолится за Надю, вспомнит её добрым словом. Вот так-то.
Иришка, видимо, я какое-то время держалась на Милиных добавках – кстати, на тех, что остались у Нади. Во всяком случае, я не заболела гриппом, не упала в простуде и тому подобное. Но потом то ли пошла реакция, то ли погода изгадилась, но у меня поднялось давление, потом сердце куда-то скакнуло, потом в груди стало болеть. Какая-то невралгия. Вот сейчас потихоньку вылезаю. Надюха, наверное, правильно говорила, что меня об дорогу не ушибёшь. Ты знаешь, меня так мучили мысли об её смерти, всё казалось таким бессмысленным, что я должна была как-то выбросить это из себя. Я написала стишок, пусть не слишком красивый, но правдивый. Мне кажется, в него вошло всё то, что составляло суть нашей дружбы с Надей. Я его тебе напечатаю, а ты уж суди сама.
Неслась по жизни ты большой и яркой птицей
И не давалась в руки никому.
А рядом я неслась, стараясь не отбиться,
Прильнув плечом к высокому бедру.
Делили мы и радость, и печали,
Атаки жизни вместе отражали,
Не сомневаясь даже ни на грош,
Что нас об землю просто так не ушибёшь.
Когда друзей и близких мы теряли,
Когда беда шла в твой или в мой дом,
Друг друга мы привычно утешали
И говорили: «Инда побредём!»
Теперь же мне одной хлебать беду
И без тебя я «инда побреду».
Но знаешь ты, что хватит сил моих;
Я выстою одна – за нас двоих.
И коль Господь ко мне проявит жалость,
Меня ты встретишь у заоблачных дверей
И скажешь мне: « Ты где, подруга, шлялась?
Я жду тебя. Ну, заходи скорей.
Ирочка, да, конечно, мне Нади хватит на всю оставшуюся жизнь. Я должна быть благодарна Господу за такую дружбу, но за что меня её лишили? Почему такая полная жизни, сил, надежд женщина должна была уйти от нас? Если бы ты только видела, скольким людям она была нужна. До сих пор в музей идут звонки от людей, которые её знали, но не слышали про то, что случилось. Если смотреть на это с нашей, человеческой точки зрения, то получается полная бессмыслица. Зачем ей было уходить? Ты знаешь, она не давала мне ползать внизу, размениваться на мелочи, заниматься жалкой ерундой. Она сама была в поисках нового, интересного, и меня, и многих других вела за собой. И остаётся только думать – но это уже мистика – что кто-то очень властно призвал её к себе сам Господь, или Элвис, или, возможно, Вадим? Не может быть, чтобы её смерть была простой случайностью. Приревновал кто-то из них Надю к Жилю и не дал встретиться им ещё раз. Сколько раз Надя говорила (и не только мне): «Вдруг я не доживу до его приезда?» или «Мне кажется, я не доживу до его приезда». Что она чувствовала, что она такое знала о себе? Почему она всегда так боялась смерти?
Один умный человек, врач, сказал, что у Нади было апоплексическое сложение, что такие, как она – высокие, статные женщины – всегда умирают на полном скаку. Может быть, оно и так, но это медицина. Мне же мистика здесь больше по душе. Я просто надеюсь, что вот сейчас Надя вместе с Элвисом летят к какой-нибудь красивой звезде, и Надя там счастлива. Я согласна: пусть нам здесь без неё будет плохо, лишь бы ей там было хорошо.
Вот и всё, мой хороший. А я живу и работаю, делаю, что необходимо, перевожу книжку. Меня очень поддерживает Катя. Золотая девка была, есть и будет. Галка тоже. Жаль, что тебя нет рядом. Но надеюсь, что увидимся. Я оклемаюсь и напишу тебе нормальное письмо, простое, без «мудовых рыданий», как говорила Надя. Целую крепко. Таня.
23.05.99
Не буду это письмо ни перечитывать, ни исправлять. Ты и так поймёшь. Целую ещё раз. Я.»
Вот так я потеряла свою Надю, потеряла подругу, старшую сестру, которую так долго искала и нашла, с которой так счастливо прошагала по жизни целых двадцать лет; потеряла опору, которая мне казалась такой надёжной. Я даже не знаю, как описать мои тогдашние чувства и мысли. Первое, что мне пришло в голову после смерти Нади, была мысль о том, что это какая-то ошибка: это я должна была умереть на столе во время операции три года назад. Тогда бы Надя была жива, и это было бы справедливо. Она была нужна всем, а я – никому особенно. Мир без меня бы не осиротел. У меня тогда возникло такое ощущение, будто я живу, стоя под углом в сорок пять градусов. Ведь я настолько привыкла опираться на Надюху, как на незыблемую скалу, что уже давно видела себя именно в такой позе: Надя стоит прямо, а я под углом в сорок пять градусов опираюсь плечом на её крутое бедро, и мне так очень даже удобно существовать. Теперь же скала рухнула, но я продолжаю опираться плечом о пустоту, и это очень неудобно. И с этим ощущением я потом жила ещё много лет. Ведь я всегда думала, что мы с Надей продружим лет пятьдесят, как моя тётя Елена Львовна со своей Зизи. И я всегда надеялась, что Надька меня похоронит, и эта мысль всегда меня так успокаивала. Мне же в таком случае не о чем было заботиться. А тут я опять осталась одна среди этой сумасшедшей жизни. Конечно, я понимала, что я выплыву, но как же не хотелось выплывать в одиночку! И я ходила по улицам Москвы и думала: хоть бы меня автомобиль какой задавил, что ли! И ещё я злилась на Надю: как она могла меня бросить здесь одну? Ну что я без неё буду делать?
И как назло, погода в тот год в марте стояла великолепная. Небо было ярко-синим, безоблачным, солнце светило вовсю, было тепло и радостно. Физически я чувствовала себя прекрасно, мой организм хотел петь и танцевать, а на душе был беспросветный мрак. Атмосферное давление постоянно было очень высоким, и мне, при моей гипертонии, было очень хорошо. Но для Нади с её гипотонией это оказалось очень плохо. И это раздвоение между физическим и душевным состоянием тоже давило мне на психику. Я просыпалась с радостным ощущением яркого весеннего утра и в ту же секунду вспоминала о смерти Нади. Это было ужасно. При всём при этом я не могла плакать. То есть, я ходила с мокрыми глазами и в расстроенных чувствах, но вот сесть, зарыдать, как следует оплакать Надину смерть я так и не смогла. И не могла её отпустить, долго-долго, много лет не могла отпустить. Папу, тётечку, Лёву я отпустила, Надю – нет. Моё чувство потери, связанное с ней, только недавно стало сглаживаться, и только потому, как мне кажется, что срок нашей встречи с Надей становится всё ближе и ближе.
Я каждый вечер читала за Надю специальную молитву о внезапно умерших. У меня было такое чувство, будто она сдаёт трудный экзамен, и я могу таким образом ей помочь. Я читала эту молитву сорок дней, а потом перестала: мне показалось, что мы с ней этот экзамен сдали. Кроме этого, я съездила на Афонское Подворье и заказала ей там сорокоуст. Именно там принимают требы для старообрядцев. Ведь Надя была из старообрядческой семьи.
В те дни я ближе познакомилась с Надиным братом Володей. Я уже говорила, что Наде не очень нравилось, когда её друзья дружили «без неё». Ей надо было разделять и властвовать, и всё держать под своим контролем. А тут ещё получилось так, что Володина жена Галя заболела и не могла заниматься ни Надиными похоронами, ни разборкой её вещей и книг. Надиным хозяйством пришлось заниматься мне и Наташе Илюхиной. Но Наташу Володя совсем не знал, и весь спрос был с меня. Я взяла две недели от отпуска, и мы с Наташей каждый день, как на работу, шли в Надину квартиру и принимались разбирать её вещи. Передо мной стояли три мешка: одни – вещи «на выкинштейн», другой – вещи под вопросом, третий – нужные вещи. Мне пришлось взять себя в руки, чтобы не оплакивать каждую Надину кофточку или комбинацию, поэтому я, сжав зубы, яростно швыряла её вещи в эти три мешка, а когда они наполнялись, брала новые.
Было необходимо проверить каждый угол в Надиной квартире, чтобы убедиться, нет ли там каких-то вещей, которые могут кому-нибудь пригодиться. Больше всего таких неисследованных углов было на кухне и на антресолях. Там действительно обнаружилось много совершенно ненужного барахла, и я уж не помню, сколько мешков с мусором мне пришлось вынести на помойку. У Нади прямо на кухне был мусоропровод, но он совсем забился за несколько месяцев до Надиной смерти, поэтому мне приходилось сигать с мусорными мешками на улицу. При этом я удивлялась, почему Надюха в ожидании скорого приезда Жиля не начала расчищать свои Авгиевы конюшни? Она что-то предчувствовала? Знала о себе что-то такое, что мешало ей приступить к этой работёнке? Ведь перед первым приездом Жиля она начала готовиться чуть не за два месяца. Или она надеялась проделать всё это очень быстро, когда подойдёт срок? Я постоянно задавала себе этот вопрос.
Володя отдал мне на откуп все Надины книги, за исключением тех немногих, что взял себе сам, и тех, что разрешил взять Славе. Он отдал пластинки и книги об Элвисе и книги по истории поп-музыки, а также и пластинки поп-музыкантов музею и сделал очень большую ошибку. Там они были никому не нужны. Володя был сильно настроен против Надюшкиного любимца Гришки и сказал, чтобы я его не допускала к Надиной коллекции. Скажу прямо, я его запрет нарушила. Гришка пару раз приходил в Надину квартиру и взял себе несколько редких пластинок Элвиса. Разумеется, Володе я об этом ничего не сказала. Володя в Надином собрании ровно ничего не смыслил и пропажи заметить никак не мог, если бы даже решил проверить, всё ли на месте. А те пластинки, которые попали в музей, были потом частично раскрадены – теми, кто в этом кое-что соображал. Стоит упомянуть, что Гришка в это время в музее уже не работал, но сказал мне об этом именно он. Украсть пластинки можно было абсолютно безнаказанно, потому что никакой описи пластинок при приеме их в музей сделано не было. Их просто положили на полки в хранилище. Кстати, когда много лет спустя я предложила сделать опись Надиной коллекции, ни одной пластинки Элвиса я там вообще не увидела.
Володя доверял музею и лично Ирине Андреевне, а Надиным друзьям и её верным помощникам не доверял. У него против них было стойкое предубеждение. Он их не понимал и оценить никак не мог. Вероятно, они казались ему какой-то легкомысленной кодлой, не стоящей его серьёзного внимания и высокого доверия. А на самом деле эти люди смогли бы позаботиться о Надиной коллекции гораздо лучше, чем сотрудники музея. К сожалению, фэн-клуб Элвиса Пресли существовал лишь виртуально, у него не было помещения, в котором можно было бы разместить Надину коллекцию. Некому было отстоять перед Володей право на владение этой коллекцией, и Володя щедрой рукой «осчастливил» ею музей, который толком не знал, что с ней делать. Володя даже умудрился поссориться с Витей Плотновым, самым близким Надиным «сопсихом» по Элвису и самым главным её советчиком по всем творческим вопросам, связанным с Элвисом и другими поп-музыкантами. Повод для ссоры был совсем глупым и не стоящим выеденного яйца, но они оба были настолько разными людьми, что конфликт между ними был неизбежен. Володя – прежде всего военный, дисциплинированный, чёткий в своих действиях человек, придерживающийся твёрдых принципов и достаточно упёртый, несмотря на свой ум, способности и начитанность. Виктор – вольный художник, свободный в своих взглядах, человек творческий, рефлексирующий, артист и певец. Он много лет играл в самодеятельном театре с такими же, как и он, любителями под руководством тогда ещё молодого режиссёра Алексея Ливинского. В настоящее время Виктор исполняет репертуар Элвиса на разных площадках, и при желании его выступления можно посмотреть в Интернете. Володя был твёрд, последователен и надёжен, но его совершенно невозможно было в чём-то переубедить. У Виктора гораздо более тонкая душевная организация, его легче задеть или ранить, и порой у него эмоции перехлёстывают резоны. Короче говоря, разошлись они, как в море корабли.
***
В результате нашей бомбёжки Надиной квартиры очень много её вещей и книг пришлось везти ко мне домой. Спасибо музею, который предоставил мне свой «рафик» с шофёром, и потом я на этом же «рафике» я перевозила эти же книги в букинистический магазин на Трубной улице. Директором этого магазина была Тамара Хохлова, очень славный человечек. Я познакомилась с ней почти сразу после поступления на работу в свой магазин. Она тогда была товароведом в букинистическом магазине на Арбате, потом в букинистическом на Преображенской площади, потом директором «бука» на Щербаковской улице, потом «бука» в Столешниковом переулке. В девяностые годы букинистический магазин из Столешникова выдавили высшие силы и Тамара очутилась на Трубной улице. Там же вместе с ней работала и её дочь Татьяна. Я договорилась с Тамарой, что я привезу все Надины книги (оставшиеся после того, как мои подруги выбрали нужные им издания), а Тамара оформит только те, которые они смогут продать. Остальные пусть возьмут на недостачу. Это устроило всех. За Надины книги я получила около четырёхсот долларов, и они мне очень пригодились, когда мы решили издать Надину книгу об Элвисе на свои деньги.
Потом я пригласила к себе Галю Сохрякову, свою стародавнюю подругу по родным Сокольникам, Катю, Марину Серафимовну и Милу, чтобы они могли выбрать из Надиных вещей те, которые им подойдут. Конечно, моя Галка и Марина Серафимовна по своим габаритам имели больше шансов подобрать подходящие им платья, кофты, юбки, бюстгальтеры и бельё. Катюше тоже кое-что сгодилось. Мила и я, при нашем маленьком росте, особенно ни на что рассчитывать не могли. Я взяла две Надины плиссированные юбки, которые Наде были по колено, а мне по щиколотку, и одну кофточку из «шитья», которую мне тогда пришлось немного ушить. Мила так себе ничего и не выбрала. Но она ещё до этого приезжала в Надину квартиру, когда мы шуровали там с Наташей Илюхиной, и попросила отдать ей большую вычурную ажурную шляпу, которую Надя никогда не носила, а только иногда надевала дома, чтобы покрасоваться перед нами, и декоративную наволочку на большую подушку, которую они с Надей купили, когда отдыхали в Латвии.
Я была рада, что могу отдать Надины вещи моим подругам, которые знали и любили её, но мне горько и больно было смотреть, когда они примеряли эти вещи, потому что привычные мне очертания Надиной фигуры не сходились с очертаниями фигур моих подруг. И складки на юбках ложились не там и не так, и вытачки были не на тех местах, и вырезы платьев показывали не то, ну и так далее, и тому подобное… Но эту работу надо было сделать, и я её сделала.
Я взяла себе красивую фотографию Элвиса, копию иконы «Ангел Золотые Власы» и маленькую картинку Макса Волошина. Копию икон «Владимирская Божья Матерь» и «Святой Георгий, поражающий змия» отдала Миле. Синие туфли на высоком каблуке – Анечке Бахчиевой, Надину большую кожаную сумку на цепочке – очередной её «хедер» - Лене Чубаровой, нашей общей приятельнице.
В общем, я постаралась пристроить буквально каждую Надину вещицу, чтобы она не осталась сиротой. Просто на память, да и потому, что это никому бы не подошло, я оставила Надин серебряный концертный пиджак, сшитый ею к открытию фэн-клуба Элвиса Пресли, её концертные туфли, два старых платья, обе её шали и хорошенькие носовые платки. Я никогда этим не пользовалась, кроме старой Надиной шали. Я только иногда натыкаюсь на эти вещи, когда лазаю на антресоли. Да, среди них ещё есть пижама-комбинезон, которую Надя привезла из Франции. Она тоже уже двадцать с лишним лет лежит нетронутой. Вот так.
В последний раз в квартире Нади я была одна. Я доделала какие-то мелкие дела, подошла к дверям почти пустой комнаты, окинула её прощальным взглядом, поцеловала стену и ушла.
Кстати, насчёт квартиры. В ЖЭКе, когда узнали, что такая шикарная квартира не приватизирована и никому не завещана, просто попадали в обморок. Когда же начальница ЖЭКа очнулась, она предложила Володе за восемнадцать тысяч долларов приватизировать квартиру задним числом. У Володи были деньги, или же он мог бы их достать, но он не захотел пойти на эту сделку. Мне же много лет спустя в голову пришла гениальная мысль: если бы я уговорила Володю провернуть эту аферу, я бы могла продать свою нынешнюю квартиру, которая тогда стоила тридцать шесть тысяч долларов, и купить у Володи Надину квартиру за эти деньги. Но тогда я даже подумать об этом не могла, не так мои мозги устроены. Кроме того, Володя мог бы и не согласиться. И кто знает, как бы мне жилось в Надиной квартире? В общем, я нисколько не жалею, что этого не случилось. «Йедем дас зайне», как говорят наши заклятые друзья немцы. Каждому своё.
Буквально через несколько дней после смерти Нади в Москву приехал Бруно Монсенжон и сразу заявился в музей. Он вошёл к Ирине Андреевне в кабинет со словами:
- Боже мой, какое несчастье! Какое несчастье!
Сама Ирина Андреевна и другие сотрудницы музея, находившиеся рядом, естественно, подумали, что Бруно говорит о Надиной смерти, но выяснилось, что он имел в виду смерть Иегуди Менухина, который скончался чуть ли не в один день с Надей. Для Бруно Менухин был, конечно, важнее Нади, и он совсем не сообразил, к кому он обращается с такими словами. Разумеется, Бруно позже осознал свою оплошность, да уж делать было нечего.
Жилю тут же сообщили о Надиной кончине. Его концерты отменили, а потом было решено перенести их на октябрь. Жиль тоже переживал двойной удар от этих смертей. Радость жизни обернулась трагедией.
***
В честь Нади в музее прошли несколько вечеров. Мне сейчас трудно вспомнить, кто принимал участие в этих вечерах, но народу всегда было много, зал был заполнен целиком. Все Надины друзья и просто хорошие знакомые приходили почтить её память. Руководители творческих ансамблей в своих выступлениях перед началом концерта всегда очень тепло отзывались о Наде, говорили об её обширных знаниях, организаторских способностях, её любви к музею, её душевности, и все говорили о том, что она останется в памяти каждого, кто был с ней знаком. И это было чистой правдой. Такую, как Надя, забыть невозможно.
(Однажды, уже после смерти Нади, ко мне зашла тётя моего ученика. Она увидела большую Надину фотографию и сказала, что она знает эту женщину. Оказалось, что её родственница работает в музее, и она сама как-то побывала там и увидела Надю. У меня она тут же вспомнила её).
Володя присутствовал на вечерах, посвящённых его сестре, и я думаю, он впервые в жизни осознал, что Надя была совершенно особенной женщиной. Я думаю, что его впечатлило и количество людей, пришедших проводить Надю в последний путь. До этого он считал Надино увлечение Элвисом и другими поп-певцами просто блажью, и восхищение ею молодёжью в грош не ставил. А тут весьма солидные люди говорили о Наде с таким уважением и почтением, что он, похоже, ушам своим не верил. Может быть, это мои домыслы, но мне так казалось. Я однажды спросила его:
- Володя, почему ты никогда не приходил на Надины лекции?
- Да мне смешно было видеть Надьку на сцене. Несерьёзно всё это как-то было. Я один раз пришёл и ушёл.
Мне странно было это слышать, поэтому, видно, я и надеюсь, что после её смерти он понял и оценил Надю по-иному.
Тем не менее, её друзей-приятелей Володя на дух не принимал. Я обещала рассказать о конфликте между ним и Виктором Плотновым, он в этом смысле очень показателен. В один из вечеров, посвящённых Надиной памяти, Виктор должен был исполнять песни Элвиса, что он умел делать очень хорошо. Перед выступлением Виктор произнёс несколько слов о Наде, об их общей работе над её лекциями, о фэн-клубе Элвиса Пресли, который они создали. В общем, он говорил о том, что его волновало и что он хорошо знал. Надо сказать, что Виктор – отнюдь не Иоанн Златоуст, он даже в разговоре часто запинается, стараясь подобрать слова. Поёт он лучше, чем говорит. К тому же, перед выступлением он очень волновался. И он умудрился в своей крайне краткой речи ни разу не упомянуть о Володе. Тот сразу же взвился:
- Можно подумать, что он только один помогал Наде! А музей? А другие люди? Про себя он сказал, а про нас даже не вспомнил!
Честно говоря, мы были просто поражены его приступом гнева. Ну, не сказал Виктор ни слова о Володиных высоких заслугах перед сестрой, и что с того? Он вообще говорил о другом, и слава Богу, хоть эту речь осилил. В общем, после этого инцидента они расстались навеки. Мы даже не пытались их мирить.
***
Володя захоронил урну с прахом Нади на Рогожском кладбище. Это старообрядческое кладбище. Кстати, там же похоронен и Гера Бахчиев, но я на его могиле была только один раз вместе с Анечкой, его женой. Сама я его могилу найти не смогу. Надина могила и могилы её родных (папы, мамы, обеих тётушек, их мужей, двух двоюродных сестёр, бабушки и дедушки), прах которых Володя свёз туда с разных кладбищ Москвы, находятся сравнительно недалеко от входа, слева от центральной аллеи. Позже Володя поставил там большой деревянный, очень приметный крест.
Двадцать восьмого мая в день рождения Нади мы с Володей, Галей и Славиком поехали на кладбище. Мы выпили там водочки, закусили бутербродами, поговорили немного и разъехались по домам. Вот уже двадцать лет Мила и я вместе ездим туда в мае или июне. Не ездили только в прошлом году когда кладбища были закрыты из-за ковида. Мы ставим там наши цветы, и до поры до времени выкуривали там по сигаретке, мысленно разговаривая с Надей. Теперь уже ни Мила, ни я не курим совсем.
Мысли о Наде тиранили меня ежедневно, но ночью она снилась мне редко. Больше всего запомнился сон, который приснился мне года через два после Надиного ухода. Мне снился серый зимний день и пустынное заснеженное поле, через которую пролегала неширокая дорога. Мы с Верой Смоляк шли по этой дороге, но рядом с какой-то скамьёй остановились. Вера присела на скамью, а я осталась стоять и вдруг увидела, что к нам приближаются две знакомые фигуры. Это были Надя и Алик. Они подошли к нам. Надя была одета в свою старую серенькую шубку из искусственного меха и вязаной шапочке. Алик улыбнулся, и я увидела у него во рту золотые коронки. Надюша наклонилась ко мне, взяла в ладони моё лицо и спросила:
- Ну, как вы здесь?
И я ей отвечаю:
- Всё хорошо, Наденька, у нас всё хорошо.
Она наклонилась ещё ниже и поцеловала меня в губы. А потом они с Аликом стали уходить от нас по той же дороге и скрылись из глаз.
Вот такой сон. Только во сне я перепутала Алика со Славой. Конечно же, это был Славик – и фигура его, и золотые коронки, которых у Алика отродясь не было. Увидела я этот сон вскоре после смерти Славика, мне ещё предстоит об этом написать.
В это лето я почти каждый вечер после работы бродила вокруг Архиерейского пруда, который находится неподалёку от моего дома. Я ходила и ходила вокруг него и словно бы сбрасывала в воду свою боль и тоску. Мне хотелось подойти к первому встречному, взять его за пуговицу и сказать: «А у меня Надя умерла». Но я даже не могла ожидать особого сочувствия от окружающих, потому что Надя была мне всего лишь – всего лишь! – подругой. Не сестрой, не племянницей, не родственницей! Но как втолковать людям, что тяжелей потери у меня не было? Что я потеряла опору в жизни? Что никто и ничто не заменит мне Надю? Никто этого не мог понять, кроме самых близких моих подруг. Им-то незачем было это втолковывать.
Помню, как к Миле на день рождения в октябре пришли её школьные подруги и говорили о разном, вспоминали школу, но ни одна из них не вспомнила о Наде. Ведь они учились в одном классе с Надей и дружили с нею! Мне казалось, что все кругом только и должны говорить о Наде, вспоминать её. Конечно, люди есть люди, у них свои заботы, а у меня одна забота – смерть Нади. И мне надо было разделываться со всем этим одной.
И оплакать мне Надю никак не удавалось. Только один раз, поздно вечером я посмотрела один фильм, в котором Нонна Мордюкова спасает нашего бойца в деревне, оккупированной немцами. Очень трогательный фильм, я расчувствовалась, пустила слезу, сердце у меня смягчилось. Я зарыдала от всей души, взяла в руки игрушечного цыгана Ромалу, видевшего, как умирала Надя, прижала его к груди и стала ходить по комнате, приговаривая: «Ромалушка, где наша Надюшка? Ромалушка, где наша Надюшка?» Это был один-единственный раз.
С Надиной смертью у меня связан один мистический эпизод. Ровно через год, в ночь с десятого на одиннадцатое марта, когда я уже спала, зазвонил телефон. Я очнулась от сна, сдёрнула телефонную трубку, произнесла «алло». Мне никто не ответил. Я сказала: «Алло, я вас слушаю», но трубка молчала. Мне стало как-то не по себе. Я положила трубку и взглянула на часы. Они показывали час ночи – почти то же время, когда я слышала Надин голос в последний раз. Больше никто не звонил.
Мне всё время казалось, что мы должны что-то ещё сделать для Нади, но никак не могла додуматься, что именно. В конце концов у меня родилась идея – надо издать её книгу об Элвисе. Надя написала её ещё до того, как узнала многое о нём. Но она словно бы угадала то, что с ним происходило в жизни. Сама она понимала, что за издание такой книги в СССР никто не возьмётся и даже не пыталась предложить её какому-либо издательству. Но теперь-то мы могли издать её за свой счёт. И я начала соблазнять этой идеей Виктора, Славика, Ирину Андреевну и других Надиных друзей и знакомых. Я не помню точно, где и когда я озвучила эту идею, но народ меня поддержал. Возможно, это было после одного из вечеров, посвящённых Надиной памяти. Многие из Надиных почитателей даже не знали, что она написала такую книгу, и моя идея их очень заинтересовала. А вот Володя участвовать во всём этом не захотел, потому что главная роль в издании книги выпала Виктору. Во-первых, Виктор оформил книгу, во-вторых, он работал в издательстве, и книга была издана именно там. Я же перепечатала весь текст книги на компьютере, заодно произведя небольшую правку, и написала предисловие. Книгу Надя назвала «Я мыл руки в мутной воде», взяв для заглавия строчку одной из песен Элвиса. У меня на руках было два варианта этой книги. В одном Надя никак не называла своего героя, а писала о нём только «Он», с большой буквы, будто о Христе. Во втором варианте она дала ему имя Джон. Я выбрала второй вариант. Также я позволила себе слегка подредактировать текст, совсем немного, всего лишь в некоторых местах убрать погрешности стиля, ничего более.
Конечно, я очень ждала выхода этой книги. Наших собранных денег хватило на двести экземпляров, а музей выделил деньги ещё на двести штук. Виктор быстро сделал макет, и мы все ждали, когда же Надину книгу можно будет взять в руки. Прошёл месяц, потом ещё один. Моё терпение лопнуло, и я решила узнать у Виктора, когда же мы получим книгу. Я позвонила ему домой, но его дома не было, и я разговаривала с его женой Таней. Танюша рассказала мне, что у Виктора возникли какие-то трения с директором издательства на почве недоплаченных Виктору гонораров. Вследствие этих трений Виктор с директором не разговаривают вообще. Мне это шибко-сильно не понравилось. Я считала и считаю так: сначала доделай общее порученное тебе дело, а потом уже выясняй личные отношения. Я всё же дозвонилась до Виктора, и он предложил мне самой поговорить с его директором по поводу Надиной книги. Мне показалось неприятным, с какой лёгкостью он перекладывает ответственность на чужие, да ещё на женские, плечи. «Ты вали всё на меня, - сказал мне Виктор. – Будешь с ним разговаривать, вали всё на меня».
Что было делать? Я обдумала проблему со всех сторон и решила, что дело скорее всего в деньгах. Теперь я знала, как и о чём я буду разговаривать с директором издательства. Я позвонила ему на следующий день, представилась и объяснила, почему я его беспокою. Он разговаривал со мной очень вежливо, даже уважительно, и я поняла, что насчёт денег я была права. Я сказала ему:
- Простите меня, я так понимаю, что для издания книги не хватает какой-то суммы. Вы знаете, я человек небогатый, но разумные деньги я доплачу сама. Сколько ещё требуется?
- Двести долларов.
- Хорошо. Я передам вам эти деньги, но могу я быть уверена, что задержек больше не будет?
- Нет-нет, не волнуйтесь, всё будет в порядке.
- Спасибо. Я на вас надеюсь.
У меня как раз оставались деньги от продажи Надиной библиотеки - ровно на двести долларов. Я до этого внесла на издание книги об Элвисе двести долларов. Итого – четыреста. Это была сумма, которую я получила от продажи книг Нади. Получилось так, будто Надя сама дала деньги на издание своей книги. Я передала деньги Виктору, и действительно, чуть ли не через неделю в музее мы провели презентацию Надиной книги. Там же мы продали приличное количество экземпляров, и нам аккурат хватило на небольшой банкет. К сожалению, не получилось сделать десяток-другой нумерованных экземпляров, но я была довольна тем, что дело было сделано и сделано удачно. Ирина Андреевна получила свои двести экземпляров и потом говорила, что в качестве подарков они идут просто «на ура!». Какое-то количество экземпляров получили лично все те, кто внёс деньги на издание Надиной книги, в том числе и я. Конечно, я с удовольствием дарила её своим друзьям и хорошим знакомым. Мне как книжнику было очень важно иметь такое материальное доказательство существования Нади на этой земле.
Володе я дарить её не стала. Правда, он и не просил. А вот Славик книгу получил, и может быть, даже похвастался Володе. Но может быть, и не успел. Мне-то кажется, что Володя даже в брезентовых рукавицах не притронулся бы к книге, которую оформлял Виктор, - даром, что это был труд его сестры.
Надо сказать, что довольно долгое время Надя и Володя находились в некоторых контрах между собою. Они не ходили друг к другу в гости и не принимали никакого участия в жизни друг друга. Помирил их Славик. Он уговорил Володю не лезть в бутылку по пустякам, не закидываться и не закусывать удила, как строптивый конь, а уяснить себе, что Надя – его единственная сестра, младшая сестрёнка, что она, возможно, нуждается в его поддержке, и что раздоры между ними – сплошная нелепость. Так или иначе, но Володя внял его доводам, хотя убедить его в чём-то было довольно трудно. По-видимому, Славик не зря столько лет служил дипкурьером, наверное, так и понаторел в дипломатии. Вообще Володя был добрым и щедрым малым, он помирился с Надей, и последние два года они жили, можно сказать, душа в душу. Володя делал Наде дорогие подарки, они ходили друг к другу на дни рождения, часто разговаривали по телефону. Кстати, роскошную дублёнку, которую Володя подарил Наде, он после её смерти отдал Ирине Андреевне. Дорогое кольцо – тоже его подарок – мы с Наташей отдали ему в руки, и потом его носила Галя. Короче говоря, последнее время они очень неплохо ладили между собой, и это было очень приятно. Я думаю, что Володе очень тяжело бы пришлось, если бы они были с Надей в ссоре в тот момент, когда её не стало. А так ему не в чем было себя винить, он сделал для сестры всё, что мог.
***
Теперь остаётся только описать приезд Жиля в Москву в октябре 1999 года. На этот раз он приехал со своим аккомпаниатором со странной фамилией Н’Као. Мне кажется, он был немного моложе Жиля, совсем небольшого росточка, чуть ли не с меня. Жиль должен был отыграть три концерта. Встречали его на этот раз Ирина Андреевна (она прекрасно говорила по-французски) и другие сотрудницы музея. Я чувствовала, что мне следует сделать что-то такое, что ещё ярче закрепило бы память о Наде в его сердце. И я решила написать ему письмо. К сожалению, у меня нет его копии, и я не могу привести его здесь, но основная цель моя была такая: не выдавая нежных чувств Нади к Жилю, дать понять ему, что он был для неё особенным человеком, что она была влюблена в его музыку и научила нас любить её. Уж не помню, как я там изворачивалась, тем более, что я писала то по-английски, то по-французски, но мне так хотелось, чтобы моё письмо тронуло его сердце как можно глубже. Я написала и о том, что Надя будто предчувствовала свою смерть и часто повторяла, что может не дожить до его приезда. В конце я написала, что ему не обязательно отвечать на это письмо, главное, чтобы он его прочитал.
Я передала это письмо кому-то из сотрудниц музея, но не Ирине Андреевне, а кому – не помню. Но в руки Жиля оно всё же попало, и он начал разыскивать меня, но никто не мог ему сказать, кто автор этого письма, хотя на конверте я написала своё имя и фамилию – в английской транслитерации. Я очень нервничала и всё время сомневалась, правильно ли я поступила. Когда я пришла на первый его концерт, меня вдруг окликнули сотрудницы музея и повели меня к Жилю, в кабинет Ирины Андреевны. Он встретил меня очень взволнованно, извинялся, что никак не мог меня найти, и я поняла, что всё сделала верно. Мы пожали друг другу руки и расстались наилепшими друзьями. Слушала я его концерт почти счастливая. Дело в том, что перед встречей с Жилем я ужасно волновалась, и когда меня повели к Жилю, всю мою затылочную часть пронзил жуткий спазм и затылок у меня после этого болел дней пять. Зато моя душа встала на место.
Наташа Илюхина, Ира Вейштордт, Мила и я решили отвести Жиля и Н’Као на вернисаж в Измайлово, где он в прошлый свой приезд был с Надей и покупал сувениры для матери, братьев и друзей. День был весьма прохладный, но мы оделись потеплее и протолклись на вернисаже довольно долго. Н’Као оказался коллекционером старых фотоаппаратов и с удовольствием приобрёл несколько штук. От холода нам всем приспичило пи-пи, и я с извинениями поволокла всю нашу компанию к очень неопрятному туалету. Жиль сказал, что никаких извинений не требуется. Когда он был в Индии, они просто присаживались в укромном месте на голой земле.
Ну, а потом мы подошли к свободному прилавку, достали бутылки с шампанским, я вытащила свои заветные стаканы с мушкетёрами, и мы по-русски дружно выпили шампанское на холоде. А затем мы вспомнили Александра Сергеевича Пушкина и стали водить хоровод вокруг Жиля, приговаривая:
Глядь – поверх текучих вод
Лебедь белая плывёт.
«Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ты тих, как день ненастный? –
Опечалился чему? –
Говорит она ему.
И пушкинские стихи звучали так красиво, так мелодично, будто это была песня. И оба француза почувствовали это.
Я хотела пригласить всех к себе, ведь до моего дома от вернисажа всего пятнадцать минут пешком, но Жиль сослался на дела и пообещал нанести визит в следующий раз Вдруг Мила в порыве чувств сорвала с себя белую шаль и подарила её Жилю – для мамы. Он был тронут. Мы распрощались и разошлись. Я шла домой и думала: «Кажется, я сделала для Нади всё, что могла. А если чего и не сделала, Надюшка меня простит».
Лет через шесть Жиль снова приехал в Москву, но на этот раз он выступал не в музее, а консерватории. Нам было интересно посмотреть на нашего Жиля, которому теперь было уже под сорок. Он действительно стал внешне совсем другим: ушло его мальчишеское обаяние, не стало длинных волос, изменилась улыбка. Но вёл он себя на сцене по-прежнему непринуждённо, очень свободно и играл в своём прежнем стиле. Вряд ли он узнал нас, когда мы в общей толпе подошли к нему, чтобы передать ему цветы. Но он прямо со сцены фотографировал людей, толпившихся у его ног, и может быть, наши лица попали в объектив, и потом, разглядывая эти фотографии, Жиль узнал кого-то из нас? Кто знает?
Ну, и последнее, что я успела сделать для Нади. Её книга вышла в 2000 году. Несколько экземпляров её книги я отправила в качестве подарка в главные библиотеки США, Великобритании, Франции, Германии и других стран из нашего отдела Международного книгообмена, в котором я работа в Ленинке. Я просто вкладывала их в те бандероли, которые мы туда отсылали. А потом, набравшись наглости, я отправила книгу Нади прямо в Грейсленд вместе с письмом, где я объясняла, кто такая Надежда Севницкая, сколько лет своей жизни она посвятила Элвису Пресли и другим американским поп-музыкантам, что книга эта издана на средства её верных друзей, и выражала надежду, что её книга об Элвисе найдёт своё место в том доме, где он жил. Я переслала эту книгу в США с Чаком Руудом, тем канадским профессором, знакомым Этели Красной, моей подруги по институту, который когда-то снимал у меня квартиру. Он переслал её моему племяннику Лёве, живущему в США, а тот уже отослал её в Грейсленд. Через некоторое время мне пришло из Грейсленда письмо, очень приятное, с благодарностью за подарок, и я с гордостью думаю, что Надина книга, возможно, до сих пор хранится в доме её любимого Элвиса, и в этом есть частица моего труда.
***
Вот, пожалуй, и всё. Не знаю, удалось ли мне рассказать о моей подруге так, чтобы вы её увидели такой, какою видела её я. У других людей, знавших мою Надю, могло сложиться другое впечатление о ней, но мне кажется, что все видели красоту, ум, оригинальность, энергию и целеустремлённость этой женщины. Я благодарна судьбе за то, что она мне подарила дружбу с Надей, и очень надеюсь на встречу с ней в ином мире. Говорят, что каждому воздаётся по вере его, и большего я не прошу. Итак, Надюшка, до нашей встречи!