Глава 4. Поездка в Таллинн
Сейчас мне трудновато бывает вспомнить последовательность некоторых событий: всё-таки они «имели место быть» около тридцати пяти лет тому назад. Вот, например, вопрос: куда мы с Надей раньше съездили вместе в Ирпень к Татьяне Алексеевне или в Таллинн? Речь идёт о 1982-1983 гг. Снова подкатило время отпуска и снова возникла проблема: где его провести? Ну предположим, что мы сначала съездили в Таллинн. Стало быть, это произошло в 1982 году. Надюшка так увлечённо и с таким удовольствием рассказывала мне об этом городе, где я никогда не бывала, что мне до смерти захотелось его увидеть и «попробовать его на зуб». Надо сказать, что Надюшка умела сделать очень «вкусным» всё то, чем она сама увлекалась, начиная с Элвиса Пресли и кончая Жилем Апапом. Я начала намекать, что почла бы за счастие увидеть это райское местечко, а Надя неожиданно заявила, что она с радостью поехала бы со мной, было бы где остановиться. Мне пришла в голову блистательная идея снова обратиться за помощью к моей приятельнице Лене Смидович, потому как её профсоюзные связи в подобных случаях были просто неоценимы. И правда, Лене удалось заполучить для нас с Надей номер в гостинице в центре Таллинна. Двойная удача: я еду в Таллинн, и я еду вместе с Надей! Вот так иногда сбываются заветные мечты.
Помнится, наша поездка пришлась на первую половину июля и продолжалась девять дней. Как бы поярче описать это событие, чтобы и вы почувствовали мою радость, удивление, восхищение? Кажется, именно перед этой нашей первой совместной Надя задала мне свой коронный вопрос:
- А какие туалеты ты возьмёшь с собой в поездку?
Я была слегка ошарашена. Туалеты? Какие туалеты? Ну, что обычно ношу летом, то и возьму: платье, сарафан да летний костюмчик. Платье – крепдешиновое, чёрное с белым, в талию, даже под чёрным тонким кожаным пояском. Сарафан – тот самый, югославский, чёрный с васильками. Костюмчик тоже чёрный в крупный белый горох. Я не толстая, сидят они на мне хорошо. Короче говоря, никаких других туалетов у меня, кроме вышеназванных, не было. Я решила, что Надя шутит, но потом убедилась, что она к этой проблеме относится вполне серьёзно. У неё-то было, из чего выбирать.
В Таллинн мы ехали в купейном вагоне, Надя тут же наладила дружеские связи с нашими соседями по купе. В Таллинн мы приехали утром, и тут Надя сразу взяла инициативу в свои руки. Она посадила меня на скамейку неподалёку от билетных касс, поставила свой чемодан рядом с моим и сказала:
- Таня, давай я схожу и куплю обратные билеты. На душе спокойней будет. Ты посиди и подожди.
И она исчезла в толпе. Я сидела себе на солнышке на скамейке, покуривая сигаретку, и ждала, пока меня обслужат обратными билетами. Так прошло минут двадцать- двадцать пять, и тут откуда-то из толпы вынырнула Надя, помахивая заветными бумажками.
- Танюша, послушай, я взяла на себя смелость взять билеты в «СВ», но они на пять рублей дороже. Надеюсь, ты не против?
Я была совсем не против, а целиком за. Во-первых, Надя купила билеты очень быстро (я-то приготовилась ждать часа полтора); во-вторых, я никогда в жизни ещё не ездила в «СВ» и даже не мечтала об этом. А тут это счастье само на голову свалилось.
Короче говоря, собрали мы с Надей свои пожитки и потопали (или поехали?) – не в гостиницу, нет, - но направились мы к какой-то важной профсоюзной даме в ЦК профсоюзов Эстонии. Дама встретила нас очень приветливо и дала нам направление в гостиницу. Для того чтобы попасть туда, нам всего-то надо было пересечь площадь, подойти к зданию ЦК компартии Эстонии и войти в боковую дверь, над которой не было никакой вывески или таблички. Мы вошли и погрузились в атмосферу пятидесятых годов. Помещение было небольшим, уютным, заставленным диванами и креслами под белыми парусиновыми чехлами. Нам отвели уютный номер, в гостинице было тихо, окна номера выходили во двор. Утром в буфете подавали свежий винегрет, яичницу, творог, кофе с молоком, вкусный хлеб, и стоило всё это очень недорого. Мы с Надюшкой понимали, что нечаянно попали в рай, и даже не надеялись, что это долго продлится. Наша профсоюзная дама сразу предупредила нас, что в этой гостинице мы временные гости, потому что могут приехать участники какой-нибудь партийной или профсоюзной конференции, но она пообещала, что к этому времени для нас найдётся другое хорошее пристанище.
Так оно и произошло. Мы прожили в этом скромном раю всего два дня, а потом нас переселили в гостиницу «Олимпия», построенную финнами специально к Олимпиаде 1980 года. Это тоже было здорово, но по-другому. Из обстановки пятидесятых годов мы попали чуть ли не в двадцать первый век. Мы оказались в огромной современной гостинице, на шестнадцатом этаже, с затемнёнными окнами, с ванной, сделанной из материала, похожего на алюминий, с красивыми зарубежными смесителями. Постельное бельё было сшито из светло-жёлтой материи в мелкую клеточку, которая очень гармонировала с цветом стен и мебели в номере. В номере был телефон, а на журнальном столике стояла чудесная вазочка из серо-зелёного «камня». Красота, конечно, но красота безликая, тиражированная; того уюта, что был в старой цековской гостиничке, здесь уже не наблюдалось.
И снова Надя поразила меня своей способностью мгновенно обживать номер. Ещё в первой гостинице я с интересом наблюдала, как она опорожняет свой туго набитый чемодан: достаёт из него платья, туфли, бельё, косметику, лекарства, ещё какие-то причиндалы и быстро и ловко раскладывает всё это хозяйство по полочкам и развешивает по плечикам в стенном шкафу. Мне-то хватило одной полки и двух вешалок. Когда же мы собирали свои манатки, чтобы перебраться в «Олимпию», Надюшка так же споро свернула свой шатёр, а потом так же обстоятельно и быстро развернула его на новом месте. Тогда меня это лишь удивило, но потом я додумалась, что у неё был большой опыт путешествий, приобретённый за время её экскурсионных поездок. Как я позже убедилась, Надюха всегда была прекрасно экипирована, у неё были с собой запасы на все случаи жизни. Однако она не очень любила делиться с теми, кто был не столь предусмотрителен и запаслив. Обычно женщины очень любят в таких ситуациях оказывать друг другу маленькие любезности, предлагая подружкам свои шарфики, заколки, мази, кремы и прочую необходимую мелочишку. Надя же считала, что каждый должен заботиться о себе сам, быть предусмотрительным и не проявлять детского легкомыслия. Конечно, она не отказала бы мне в таблетке анальгина, но вот, предположим, своей ватой ей совсем не хотелось делиться. В те времена мы ездили в поездки с чемоданами, наполовину набитыми этим дефицитным продуктом. Кажется, я просчитала, что она мне вовсе не понадобится, но всё же мне зачем-то потребовался совсем маленький кусочек ваты. Надо было видеть Надюшкино личико, когда она отрывала от сердца этот крошечный кусочек ваты, чтобы вручить его мне. С одной стороны, это было немного смешно и чуточку обидно, но, с другой стороны, кое-чему меня научило. Со временем и я стала более собранной и предусмотрительной – в подражание Наде. И теперь меня тоже раздражают рохли, которые не умеют позаботиться о себе.
В «Олимпии» мы прожили неделю, а всего пробыли в Таллинне девять дней. Погода была прекрасная, светило солнышко, было тепло, но не было такой удушливой жары, какая бывает в Москве в июле – ведь рядом было довольно прохладное море.
Наутро после нашего переселения в «Олимпию» на тёмно-синем небе появилось какое-то подозрительное облачко. Надюшка подошла к окну и так нахмурилась на это облачко, что оно боязливо свернулось и бесследно исчезло с горизонта. Больше никаких облаков мы там не видели. Прибалтика вела себя просто идеально.
В Таллинне меня поразило обилие огромных деревьев с такими пышными тёмно-зелёными кронами, словно в Киеве. На фоне ярко-синего неба эта листва, озарённая или пронизанная солнечными лучами, выглядела просто великолепно. А ещё там была бездна цветов, их продавали на каждом углу, я вовсе не ожидала такого изобилия. В те времена в Москве цветов было в десять раз меньше, да и то одни красные гвоздики. Здесь же были и розы, и пионы, и те же гвоздики, и васильки, и ноготки, и бархатцы. Я попросила Надюшку, и она купила полюбившийся мне букетик, который я до сих пор помню. Он состоял из васильков, ромашек, ноготков и нескольких колосков. Я зажала эту прелесть в своём детском потном кулачке и полдня так и ходила с ним по городу, чувствуя своё полное с ним слияние. В номере я поставила букет в ту самую каменную вазочку на журнальном столике и не могла наглядеться на него, до того он был цельный и гармоничный. Каждый день он радовал меня своей безыскусной красотой, пока не настала пора уезжать.
А ещё меня поразило сочетание самых нежных и изысканных цветов – роз – с суровым серым камнем старинных башен Таллина. Помнится, мы были в Морском музее, размещавшемся как раз в такой вот башне, и там в глубоких и тесных бойницах стояли в вазах свежие розы, озарённые узкими лучами заходящего солнца. Это была несказанная красота!
Цветов хватало и на клумбах в скверах, и там они тоже составляли изумительный контраст с суровыми старинными стенами Вышгорода или обычными кирпичными жилыми домами. В общем, впечатление у меня осталось яркое, красочное и очень благоприятное. Я с наслаждением таскалась вслед за Надюшкой по старинным улицам и площадям, слушала её рассказы о разных интересных зданиях, например, о «Толстой Маргарите» - широкой приземистой башне, действительно похожей на толстую тётку, или о «Трёх Сёстрах» - трёх домах в готическом стиле, прилепленных друг к другу на извилистой и крутой улочке в Вышгороде, о ратушной площади с её самой старинной аптекой в Восточной Европе. Мне не надоедало ходить вслед за Надей, слушать её рассказы, задавать ей вопросы и получать от неё разумные ответы. Мне совершенно не надоедало слушать и её пространные монологи на разные темы, когда Надюшке приспичивало рассуждать вслух, а с ней это случалось нередко. Иногда мы шли молча, я обычно на несколько шагов позади Нади, и мне хорошо были видны её спина, коротко стриженный затылок, крепкие икры, мелькающие при ходьбе. Надя ступала твёрдо и уверенно, как и подобало даме её статей и возраста. Но в какой-то момент, глядя сзади на её ноги, я вдруг увидела в ней голенастую школьницу, девчонку из десятого класса, и потом долго не могла отделаться от этого ощущения, несмотря на Надину солидность и седину в волосах.
На второе утро нашего пребывания в «Олимпии» я проснулась и увидела, что Надя уже одета и собирается выйти. Я перепугалась:
- Ты куда это без меня?
- Да я хочу выйти в магазин, тут, внизу и купить что-нибудь к завтраку. Я давно уже проснулась, а ты всё дрыхнешь. Ну, я пошла.
Я перевернулась на другой бок и снова заснула. Проспала я около получаса, потом вернулась Надя. Она купила творожку, сметанки, творожные сырки, свежий хлеб. Тут уж я выпрыгнула из постели, быстренько умылась, прибрала постель и уселась за маленький столик. Надюха накипятила воды, заварила чай и разложила свои трофеи. Так красиво меня ещё никогда не обслуживали. А как вкусно было!
После завтрака мы отправились на поиски очередных приключений. Мы поехали в Кадриорг, замечательное место, где пробыли целый день, осматривая замок и гуляя по парку, полному ручных белок. Вот эти самые белки и нанесли мне тяжёлый урон. Дело в том, что мне как обычно приспичило пи-пи. Разумеется, никаких туалетов в кадриоргском парке не существовало, это было не в советских традициях. Бесплатные туалеты – невыгодно, а платные бывают только у буржуев. Воспользовавшись малолюдством, я выбрала местечко поукромнее, присела, и тут же на меня налетели белки. Они ведь там ручные, привыкли, что их кормят орешками и семечками, вот и клянчат у всех подряд. А я, совершенно беспомощная, одной рукой придерживала юбчонку, а другой отгоняла нахальных попрошаек. Сами понимаете, прервать процесс я никак не могла, белки меня одолевали, ставили на меня свои лапки и совали мордочки в ту самую руку, которой я их отгоняла. Надя, которой было поручено меня сторожить, хохотала, как ненормальная. Потом мы сидели с ней на скамеечке и дружно курили, а Надюха всё продолжала смеяться. И мы всегда вспоминали Кадриорг как место, где меня потоптали белки, и Надюшка часто говорила про меня: «Моя Танька, потоптанная белками». Народ спрашивал, почему потоптанная да где потоптанная, ну и приходилось рассказывать всю эту историю снова.
Я уж не помню, где именно – скорее всего, в том же Кадриорге – мы славно пообедали в рыбном ресторане, о котором Надюха успела простучать мне все мозги. Ресторан и в самом деле оказался очень симпатичным, рыба – очень вкусной, а официант – на редкость вежливым, хотя и немногословным. Вот он мне лучше всего и запомнился: не очень красивый, лицом настоящий чухонец, но очень ладный, чистый и аккуратный.
Почему-то выбраться из Кадриорга нам было труднее, чем приехать туда. Возможно, было воскресенье, и автобусы перестали ходить раньше, чем в будние дни, или по какой-то другой причине, но мы долго толклись на остановке, пока не подъехал автобус из аэропорта. Шофёр предложил подвезти желающих в Таллинн, только не за пять копеек, а аж за целых двадцать. Мы с Надюхой жмотничать не стали и с шиком покатили в город, счастливые и довольные, особенно Надя, если вспомнить её пристрастие к езде в автобусе. Она не переставала вспоминать о том, какое счастье нам привалило.
Помню, мы зашли в небольшую кафешку, куда стояла очередь. Мы вплелись в этот не слишком длинный хвост. Я подумала, что нам вряд ли удастся попасть в кафе – мол, постоим-постоим да и уйдём. Ан-нет, не так уж и долго мы и простояли. К моему удивлению, в этой кафешке был свой, скажем, не метрдотель, а распорядитель. Он очень чётко и по-честному рассаживал посетителей, а официантки быстро приносили еду и быстро убирали освободившиеся столики. За неубранные столы никто не усаживался, без очереди никто не лез, и меня это приятно удивило.
Однако самым потрясающим был случай в ресторане в нашей «Олимпии», где мы с Надюшкой решили как-то пообедать. За столик мы с ней уселись сразу, но официантка долго не подходила, потому что народу было очень много. Она работала чётко и споро, но было видно, что у неё просто рук не хватает, поэтому все спокойно сидели и ждали своей очереди. И вдруг среди этого благолепия раздался громкий мужской голос с грузинским акцентом:
- Дэвушка, дэвушка, подойди сюда!
Все посмотрели на нарушителя спокойствия и увидели, что за столиком сидит компания из четырёх грузин, и один из них размахивает пятидесятирублёвой бумажкой и зовёт к себе официантку. Ну, что бы сделала московская официантка? Правильно: плюнула бы на всех остальных клиентов и поскакала бы обслуживать этих кавказских козлов, потому что от них пахло хорошими деньгами. Но таллиннская официантка повела себя совсем иначе. Сначала она сделала вид, что не слышит нахала, а когда он снова начал звать её, ответила ему спокойно и строго, как учительница в классе:
- Сначала я обслужу тех, кто пришёл раньше вас, а потом подойду к вам.
Надо было видеть морды этих грузин! Они так растерялись, что просто онемели. Они посидели немного с открытыми от удивления ртами, потом поднялись и ушли из ресторана. Это было здорово! Я до сих пор восхищаюсь тем, как эта женщина двумя словами поставила наглецов на место. Эх, если бы всегда было так!
Вообще какого-либо хамства и безобразия мы в Таллинне за девять дней так и не увидели. Даже когда в каком-то сквере к нам на лавочку подсел очень крепко выпивший капитан дальнего плавания, он вёл себя очень себя очень корректно. Он аккуратно выбирал темы и слова для беседы, не распускал руки и очень старался держать себя в рамках, хотя это стоило ему усилий. Он не навязывался и не приставал к нам и, кажется, просто был благодарен нам за беседу.
А один случай я вспоминаю всегда с улыбкой. Мы с Надюшкой шли по улице: я по тротуару, а Надя по мостовой, потому что она была на полторы головы выше меня, и я часто говорила ей:
- Надька, слезь с тротуара!
Не то мы с ней выглядели, как Пат и Паташон.
Ну, стало быть, бредём мы с ней по какой-то узкой улочке, солнышко греет нам спины, на мне тот самый знаменитый чёрный сарафан с васильками. Надюшка что-то там щебечет, кругом растворение воздусей, сплошная благодать. И чувствую я: кто-то да дышит мне в затылок. Чуть ускорила шаги – всё равно дышит. Так, думаю, кто-то моей загорелой спинкой прельстился. Резко разворачиваюсь и вижу плюгавого мужичонку с портфелем в руке. От моего резкого разворота мужичонка неуклюже попятился и прямо-таки впечатался в стену дома. Я надвинулась на него и грозно произнесла:
- Ну, чего надо?
Мужичонка посмотрел на меня, как кролик на удава, и честно сознался:
- Пяный!
Он так и произнёс это слово с эстонским акцентом, без мягкого знака. Я громко рассмеялась, и Надя, увлёкшаяся собственной речью и не увидевшая этой краткой сценки, с удивлением обернулась, чтобы посмотреть, чему я там так бурно радуюсь. Я поспешила нагнать её, а мужичонка со своим портфелем так и не отлип от стены. Для меня он так и стоит там до сих пор.
Надя поведала мне, что среди эстонцев алкоголизм очень распространён, особенно среди женщин. Но пьют они не так, как русские: они пьют по-тихому, дома, без скандалов и мордобоя. По-моему, это даже как-то неинтересно, во всяком случае, непривычно. Однако ведут себя эстонцы на людях вполне пристойно, даже пьяные.
***
Надюшка всё говорила о том, что нам необходимо посетить «метизы». Какие-такие метизы? Мне это слово казалось каким-то загадочным, почти волшебным. Вдуматься в его смысл у меня не было времени: мы всё время куда-то шли, что-то смотрели, чем-то любовались. Но вот выдался день, когда мы точно решили добраться до этих самых «метизов». Всё оказалось на редкость просто: это был магазин, где продавались «металлические изделия». До магазина мы сначала ехали на автобусе или троллейбусе, потом шли пешком. Надо сказать, мне магазин очень понравился, ведь я с детства обожала керосинные лавки и хозяйственные магазины. Все эти корыта, вёдра, гвозди, ножи, вилки, тазы, миски, ложки, кастрюльки всегда приводят меня в возвышенное состояние духа. Например, я понятия не имею, зачем нужны вон те скобы или вот эти огромные шурупы, но они мне нравятся. И тут я насладилась видом всех этих замечательных вещей, всласть нанюхалась запахом железа, смазки, красок, лака, а затем осчастливила себя приобретением изумительной ярко-жёлтой миски с крышкой, которую с тех пор нежно прижимаю к сердцу. Надюшка тоже слегка отоварилась. Что именно она купила я не помню, но до сих пор мою свои сковородки щёткой, оставшейся у Нади от этих покупок.
Была у меня в Таллинне и неожиданная встреча. Когда мы с Надей поднимались в лифте в гостинице «Олимпия», я вдруг увидела свою бывшую сокурсницу Юту Перлинг. Она сказала, что зашла в гостиницу купить торт к юбилею своего отца. Она торопилась, поговорить было некогда; единственно, я от неё узнала, что Ира Данилович, которая тоже жила в Таллине, в это время уехала в отпуск. Конечно, если бы Ира была в городе, мы бы с ней встретились и всласть поболтали. Однако мне и с Надей было совсем не скучно.
Помимо всего прочего нам ещё следовало выполнить заказ нашей благодетельницы Лены Смидович. Она просила купить ей особенные подушки, которые продавались только в Эстонии. Это были маленькие «думочки», лицевая сторона которых была выполнена из кусочков кожи, а оборотная – из обычной материи. Вещь чисто декоративная. Как ни странно, мы нашли эти подушки в мебельном магазине. Там продавалась эстонская мебель, очень похожая на финскую, из светлого, почти белого, неотделанного дерева, лоскутные одеяла и гардеробы с вделанными в их створки кусочками зеркального стекла. Я называю этот финно-угорский стиль «сельским твистом» и очень его недолюбливаю. Но подушечки мне понравились. Я купила четыре штуки – три для Лены и одну для себя. Больше я просто не сумела бы дотащить до дому. Я их и так еле-еле доволокла. Папа тут же нашёл применение этой кожаной думочке: он подкладывал её под свою тощую попу, когда сидел на кухне на жёсткой деревянной скамейке.
В общем мы получили от Таллина столько удовольствия, сколько могли. За девять дней тесного общения с Надей я ещё больше привязалась к ней, и мне ещё больше захотелось стать для неё не просто хорошей знакомой, а хорошей подругой. Единственным малоприятным моментом в Таллине для меня оказались белые ночи да соседи в номере за стенкой. Белые ночи не давали мне заснуть, а тут ещё по вечерам у соседей собиралась развесёлая компания. Там жили спортсменки-эстонки, они громко разговаривали и смеялись, их смех был похож на резкие крики чаек.
Конечно же, мы с Надюшкой вели бесконечные задушевные разговоры, которые продолжались далеко за полночь. Особенно мне запомнился один момент. В отличие от меня, Надя очень любила своё детство. И вот, я помню, она стоит у окна нашего номера с папиросой в руке, смотрит в это окно и задумчиво произносит:
- Отец обожал мать, обожал нас с братом. Когда мы ехали отдыхать, он усаживал нас в купе и говорил: «Что вы хотите, мои королевы? Приказывайте, я всё исполню».
У меня непроизвольно отвалилась челюсть: что это за сказки она мне рассказывает? Кто это кого и когда обожал? Я привыкла к тому, что в семье бывают только ссоры, драки и постоянное выяснение отношений. А Надюшка продолжала говорить, и её речь лилась так, словно она и впрямь рассказывала чудесную сказку.
- В детстве я всегда просыпалась с ощущением того, что сегодняшний день будет лучше и интереснее, чем вчерашний, особенно, если папа был дома. Я была папина, а Вовка был мамин. Володя ведь намного старше меня, почти на тринадцать лет. И в большой семье я была «поскрёбышем», поэтому мне много и позволялось. Когда у нас собирались мамины сёстры со своими мужьями, мне разрешали надевать на них бумажные колпаки и разрисовывать им лица красками. И все должны были играть в мои игры. Мать мне особой воли не давала, а с отцом мы были большими друзьями, и он часто меня баловал.
(Ну, это мне было понятно. Я тоже была «папкина дочка», и мы с отцом тоже были большими друзьями. Только в процессе жизни я настолько привыкла нести ответственность за нас обоих, что уж было непонятно, кто я ему – мать или дочь. В отношениях Нади с её родителями таких вопросов не возникало. Но я с большим интересом слушала Надин рассказ).
- Папа ведь меня с того света вытащил. Я родилась в мае сорок пятого и тут же получила заражение крови. Я уже умирала, и меня уже хотели положить между рамами – май был очень холодный. Но отец за бешеные деньги купил пенициллин – страшный дефицит по тем временам, и меня спасли, однако кишки мне испортили на всю жизнь. И я была у папы любимая доченька.
(Об этом я знала. Надя совершенно не переносила чеснока и при всей своей непритязательности в отношении еды была вынуждена проявлять разборчивость. О своих собственных кишках, которые тиранят меня всю мою жизнь, я умолчу).
- Папа всегда хорошо зарабатывал. Он был машинистом на Киевской железной дороге. Нет, он не воевал, но всю войну водил военные составы, а после войны правительственные поезда и был награждён орденом Ленина. Разумеется, отец был партийным, но не из фанатиков. Иначе он не женился бы на нашей матери: она ведь из семьи репрессированных. Две её старшие сестры успели выйти замуж ещё до того, как деда выслали, а ей как дочери раскулаченного все пути были перекрыты. Она хотела стать врачом, но не успела закончить даже фельдшерские курсы; ей пришлось уехать на угольные разработки в город Шахты. Жили-то они в Малоярославце – это очень крупный железнодорожный узел. Так вот, отец поехал за ней и уговорил её выйти за него. Мама была влюблена в другого, но тот жениться не собирался, и она порвала с ним. Мама была из семьи старообрядцев, там с этим всё очень строго.
(Как ни странно, я это успела почувствовать. Каким-то образом я уловила, что Надя никогда не станет участвовать в сомнительных делишках, не пойдёт на сделку с совестью, тем более, не вступит в связь с женатым мужчиной. В ней очень чувствовался твёрдый нравственный стержень).
- Кстати, - продолжала Надя, - в детстве я не очень любила бабушку, мамину маму, потому что она не любила моего отца. Мне за него было обидно, он всё для неё делал, но она его вечно критиковала. А вот дядю Яшу, мужа тётки Лёли, она обожала, хотя он и вполовину не был так внимателен к ней, как мой отец. Однако всё, что она говорила о Боге и церкви, застряло у меня в памяти, притом что я старалась пропускать её слова мимо ушей.
Ну да, конечно, так оно и было. Недаром Надюшка очень неоднозначно относилась к нашему любимому Петру Первому и всем его реформам. Кроме того, она по-особенному ревностно относилась к русской истории вообще и к расколу в частности. В её словах всегда звучало невольное поощрение стойкости Аввакума и сочувствие к преследуемым старообрядцам. И в том, как она говорила о нашей современной церкви, были слышны отголоски той страшной вражды. Мне-то, безродной космополитке, со всеми этими вещами пришлось столкнуться впервые.
Я сейчас забегу немного вперёд, иначе боюсь забыть. Тема эта деликатная, но очень интересная. Дело в том, что мне предстоит разобрать любимую подругу буквально по косточкам, но делаю я это не из женского коварства, а из желания показать мою Надю со всех сторон, чтобы вы могли представить её себе вживе. Так вот, необходимо сказать, что накрашенная Надя очень сильно отличалась от ненакрашенной Нади. Накрашенную Надю знали все, а Надю без макияжа очень немногие. Например, когда Надюшка выходила из душа в халате и с полотенцем, наверченным тюрбаном на голове, и, разумеется, без всякой боевой раскраски на «морде лица», она была одновременно похожа и на какую-то турчанку-янычарку, и на боярыню Морозову. Нос её становился крючковатым и казался длиннее, чем обычно, губы были твёрдо сжаты, лоб пересекала суровая морщинка, глаза не совсем понятного цвета смотрели пронзительно и строго. Ей-Богу, это была совсем другая Надя.
И это впечатление было не напрасным: её прабабушка действительно была турчанкой, которую прадед привёз с войны. Ну, а насчёт Надиных старообрядческих корней я уже упомянула. Теперь же снова предоставим ей слово.
- Обе мои тётки были замужем за железнодорожниками. Их мужья были порядочными людьми: честными, трудолюбивыми, непьющими. У старшей, тёти Зои, детей не было, а у тётки Лёли была дочка, которая умерла в двадцать лет от рака, и ещё одна дочь, которая дожила до пятидесяти четырёх лет и тоже умерла от рака. (Кстати, после её смерти тётя Лёля перестала ходить в церковь). Таким образом, мы с Вовкой оказались единственными детьми в большой семье. Правда, Володя очень быстро повзрослел: поступил в военную академию, потом женился. Я же для всех ещё долго оставалась маленькой.
Надя так вкусно рассказывала о своей семье, а мне так хотелось узнать побольше о её жизни, что я могла слушать её бесконечно. Вполне вероятно, всё, о чём я написала здесь, она рассказала мне не за один раз, просто я это всё так спрессовала, но она всегда с любовью и ностальгией вспоминала своё счастливое детство. И если мне хотелось иногда подправить ей и себе настроение, я начинала расспрашивать Надю об её родителях и её детских впечатлениях.
- Мы с папой дружили всю жизнь, до самой его смерти. Если бы он был жив, я, наверное, никогда бы не вышла замуж. Он очень ревновал меня к моим ухажёрам и умел отвадить меня от них одним только словом. При них он ничего такого не говорил, но после ухода очередного моего поклонника он мог, например, сказать: «Что-то он какой-то косоватый» (или носатый, или с ушами, как две непропечённые котлеты), и всё: моя склонность к данному предмету тут же испарялась без следа. И так было с каждым.
- Когда по телевизору показывали хоккейные матчи, особенно, если в них участвовали наши хоккеисты, мы с папой садились за стол у телевизора, а мама пекла нам немыслимое количество пирожков, которые мы тут же поедали – от нервов. Мы так с ним переживали за наших, что даже не чувствовали, что мы едим. Конечно, самым памятным был матч на чемпионате мира между нами и канадцами, когда Эспозито резал себя ребром ладони по горлу, чтобы показать, как он разделается с нашими ребятами, помнишь?
Я помнила. Это был потрясающий матч. При всём моём равнодушии к спорту я бы купила диск с записью этого матча, если бы таковой имелся в наличии. И я хорошо понимала Надю: это так здорово, когда ты можешь разделить с отцом свою радость. Когда-то я с моим отцом смотрела по телевизору чемпионат мира по боксу. И мне это нравилось, потому что папа так интересно рассказывал о боксёрах прошлых лет, в частности, о Шоцикасе. Он ещё так здорово комментировал все бои, что я, девчонка лет шестнадцати, не отлипала от экрана, где мужики по всем правилам колотили друг друга. Я вдруг поняла, что бокс – это противостояние характеров, то есть, ПОЕДИНОК. В команде всё по-другому, а здесь каждый, как на ладони. Особенно я запомнила Валерия Попенченко, Фролова-младшего, тяжеловеса Абрамова и одного молодого латыша, ученика Шоцикаса. И смотрели-то мы все эти бои по чьему-то чужому телевизору, своего у нас отродясь не было. Но давайте вернёмся к Наде.
- Я уж говорила, что Вовка был мамкиным. Он, наверное, лет до четырнадцати держался за её юбку. Правда, я тоже могла дёргать её за юбку, когда мне что-нибудь было очень нужно. Тогда я ходила за матерью и повторяла: «Мам, а, мам!» И я могла так ходить за ней часами. В конце концов, я ей надоедала, и она выполняла мою просьбу. Вообще-то она меня не баловала. У меня было всё необходимое, но ничего лишнего мне не полагалось.
- Надюша, ну вот ты говоришь, что папа хорошо зарабатывал, но жили вы достаточно скромно. Куда же деньги уходили?
- Да на жрачку. Папа приносил зарплату, и мы тут же ехали в «Елисеевский» или в «Гастроном» на Смоленской площади и покупали всякие вкусные вещи. Вообще, мама хорошо готовила. Она, как вышла замуж, больше не работала. Ведь куда бы она ни пошла устраиваться, надо было заполнять анкету и писать, что она – дочь репрессированного. Отец зарабатывал, мать вела хозяйство, на жизнь хватало, а на большее ничего не оставалось. Отец покупал много пластинок, он очень любил музыку, у него был хороший вкус.
(«А какой же цыган не любит музыку?» - эта мысль пришла мне в голову уже позже. В то время я просто поняла, что Надина любовь к музыке и хороший музыкальный вкус – от её отца, это его гены бродили в её крови).
- Наш дом в Филях стоял на высоком пригорке прямо над железной дорогой, и когда папа возвращался домой, он всегда, проезжая мимо нашего дома на своём паровозе, давал длинный гудок. И мы с мамой знали, что он скоро будет дома. Мы даже могли помахать ему рукой из окна. Я думаю, отец с матерью прожили свою жизнь дружно ещё и потому, что отец часто уезжал и всякое его возвращение было радостью.
(Я тоже так думаю. Вот классическая семья: отец – добытчик, мать – хранительница домашнего очага, дети в присмотре, и приезд отца домой для всех праздник. Правда, сейчас такие семьи редко встречаются).
Конечно, Надя рассказала мне всё это не за один раз. Мы с ней часто предавались воспоминаниям, рассказывали друг другу о своих семьях, о разных событиях своей жизни. Возможно, я просто сложила её короткие рассказы в один довольно длинный рассказ. Позже я поведаю и о других аспектах Надиной жизни. А сейчас мне очень хочется дополнить её портрет своими собственными впечатлениями от её внешности. Я уже говорила, что Надя в боевой раскраске и Надя без оной – это два разных человека. И мне всегда было очень любопытно наблюдать, как одна на моих глазах превращается в другую. Начались мои наблюдения в Таллинне и продолжались потом всё время моего тесного общения с Надей.
Так вот, истинная Надя обладала белой кожей, иногда покрытой кое-где веснушками. Она не любила бывать на солнце, потому что загар к ней не приставал и солнце лишь обжигало её белую кожу. Её белизна не была белизной блондинки, это была белая кожа рыжей женщины. Хотя волосы у Надюшки были скорее светло-каштанового цвета (там, где они не были седыми), я подозреваю, что Надюха внутри была рыжая. Брови и ресницы у неё были рыжеватыми. И на лице, и на руках у неё проступали порой веснушки, но они были светло-жёлтенькими и малозаметными. Их почти никто никогда не видел, потому что пудра, тени и губная помада делали своё дело. Восстав от сна, умывшись и позавтракав, Надюшка часто спрашивала меня:
- В каких тонах вы желаете меня сегодня видеть?
Это означало, что она может наложить на веки синие, зелёные, коричневые или серебристо-серые тени – по желанию. Ресницы тоже можно было покрыть разной тушью и обвести глаза карандашом чёрного или коричневого цвета. Надо было видеть, как Надюха, чудовищно перекосившись от усилий одновременно стискивать дымящуюся «беломорину» в зубах, прижимать головой к плечу телефонную трубку, зажмуривать один, уже накрашенный глаз, чтобы туда не попал дым от папиросы, умудряется одновременно трепаться по телефону и красить второй глаз. Это было то ещё зрелище! Как говорится, «картина маслом». Но я всегда ждала одного момента, который меня всякий раз поражал. «Нарядив» свои глазки, Надюшка принималась красить губы. И тут происходило чудо: как только она подкрашивала верхнюю губу, её нос словно подпрыгивал чуть-чуть вверх, становился короче и задорнее. Он переставал быть носом янычарки и грозной староверки и превращался в аккуратный носик, вполне уместный на лице интересной молодой женщины. Много лет спустя я сказала об этом Наде, и она отреагировала на моё признание в своей обычной манере. Она сказала:
- Что ты врёшь?
Честное слово, ничего я не врала. Я наблюдала этот эффект много раз и наконец-то сказала ей об этом. Так и не знаю, поверила ли мне Надя или нет, но она сказала, что Вадиму тоже очень нравилось наблюдать, как она красится. Интересно, что же видел Вадим? Он-то был художником.
Затем Надюшка наводила румянец. Она не пользовалась для этого румянами, а поступала так, как делают актрисы: она наносила несколько лёгких мазков губной помадой на скулы и растирала её по щекам. Пожалуй, это был последний штрих, и вот передо мной вместо бледнокожей и довольно бесцветной особы с рыжеватыми ресницами и глазами неопределённого цвета возникала интересная дама с благородной сединой в короткой стрижке, с глазами тигрицы, выразительными и блестящими, окружёнными глубокими тенями, с пикантным носиком и прямым, чётко очерченным ртом, - словом, с таким лицом, которое вряд ли забудешь.
Мы с Надюхой вовсе не стеснялись друг друга и запросто щеголяли по номеру нагишом, если нам так хотелось. Естественно, я часто могла видеть Надюшку в костюме Евы и прекрасно знала недостатки её фигуры, как, впрочем, и своей собственной. Мне Надюшка казалась слепленной из частей тела, принадлежащих двум разным женщинам. Скажем так: бёдра, живот и бюст, казалось, были взяты у широкой и полной женщины, а плечи, руки, ноги от колена до ступни и сами ступни – у женщины с узкой костью и довольно тонкой талией. При этом, если Надя стояла по стойке «смирно», было заметно, что ноги её образуют явную ижицу. Однако все эти изъяны были незаметны, когда я смотрела на одетую Надю. Она умела выбирать себе туалеты, у неё и в этом проявлялся её хороший вкус. Кстати сказать, в её недостатках было её главное достоинство: именно с ними она была Надежда Севницкая, которую мы знали и любили, а без них она была бы какой-то другой Надей.
Надя никогда не стеснялась своего высокого роста (175 см) и часто носила туфли на высоких каблуках. В толпе людей она плыла, словно стройный и могучий корабль среди разномастных катеров, пароходов, яхт и маленьких яликов, вроде меня. Её нельзя было не заметить. Да, она занимала в пространстве много места и гордилась этим.
***
Как-то раз вечерком мы позволили себе слегка расслабиться. Мы купили курицу-гриль, каравай чудесного белого хлеба, немного помидоров и огурцов и устроили вечерний пир. Конечно, у Надюшки была с собой бутылочка разведённого спирта. Я выпила пару стопок и едва успела пожевать что-то из наших яств, а потом выбралась из низкого кресла, плюхнулась на кровать и заснула свинцовым сном. Надя потом долго смеялась надо мной: мол, надо же, выпила чуть-чуть и тут же свалилась. Но я ничего не могла с собой поделать, на меня алкоголь всегда так действует – либо я ничего не ощущаю, либо мне ужасно хочется спать. На худой конец, меня может стошнить. Слава Богу, алкоголика из меня никак не могло получиться.
Итак, мы с Надюшей провели в Таллинне девять чудесных дней, и настала пора уезжать. Очень жалко было расставаться с этим прекрасным городом, но меня грела мысль о путешествии в СВ. Пока мы в ожидании посадки в поезд сидели в скверике у вокзала, Надюшка устроила войну между арабами и евреями. Арабами она называла голубей, а евреями воробьёв. Она крошила оставшийся у неё батон и кидала крошки на землю, а затем наблюдала за тем, как голуби и воробьи дерутся из-за этих крошек. При этом она подбадривала воробьёв и шикала на голубей, и комментировала их сражения, явно радуясь преимуществу «евреев» над «арабами». Я же смотрела на Надю и тихо завидовала её чисто детской способностью везде находить себе игрушки.
Ну, а потом настал кульминационный момент: мы наконец-то расположились в своём купе в СПАЛЬНОМ ВАГОНЕ! Какое это всё-таки счастье! В купе нет посторонних, на голову не давят верхние полки, в вагоне всего восемнадцать человек, туалеты чистые, не замызганные, нет орущих детей, даже радио молчит. Мы с Надюшкой тут же вытащили свои припасы, переоделись в халаты и тапочки и «раскинулись на покой». В дорогу мы купили такую же замечательную курицу-гриль с белым эстонским хлебом. На Надюшке был халат жёлтого цвета в тёмную крапинку. Этот халат ей сшил молодой сосед по дому Валерка Дубровицкий. Да-да, сшил собственными руками. Кто знает, возможно, в его длинной еврейской родословной был какой-нибудь прадедушка-портной и даже не один. Валерке было лет двадцать с небольшим, его семья состояла из жены Машки и новорожденного сына. Сейчас Валерий Дубровицкий – преуспевающий бизнесмен, живёт в Канаде уже с другой женой и другими детьми. А в то время он был симпатичным молодым парнем, подающим надежды химиком, дававшим толковые советы по разведению спиртяги самому Вадиму. Так вот, в свободное от работы и семейных дел время он и сварганил Надюшке этот замечательный халат.
Как только Наденька его приодела, глаза у неё стали жёлто-тигриными в крапинку. Она возлегла на свою постель, я тоже устроилась на своей, и мы славно поужинали, запив наш ужин вкусным чаем. Мы выехали из Таллина около семи часов вечера, а приехать в Москву должны были часов в восемь утра. Мне было так хорошо и спокойно в этом спальном вагоне, что мне хотелось, чтобы поезд никогда не приезжал в Москву, чтобы мы вот так ехали бы и ехали, пока не надоест.
Однако всякой идиллии приходит конец. Мы приехали-таки в эту окаянную Москву, где нас ждали привычные заботы, где меня ждал мой любимый… магазин!