Глава 7. Дубна, продолжение
Вот так мы пребывали в нашей прекрасной Дубне. Мы с Надей ездили в наш любимый город с 1984 по 1992 год ежегодно, по одному или по два раза в год, а однажды умудрились приехать сюда аж трижды: в мае, июле и в сентябре.
Надо сказать, что и Муравьёвы, и Харитоновы были большими патриотами нашей любимой Дубны, особенно Борис Александрович. Как-то раз, находясь в гостях у Муравьёвых, я сказала:
- Дубна – это наш маленький Париж.
На что Борис Александрович с лукавой серьёзностью заметил:
- Нет, это ваш Париж – наша маленькая Дубна.
Мне это очень понравилось. И потом, когда я рассказывала своим друзьям о Дубне, я цитировала этот его афоризм (с указанием автора).
Юрий Петрович тоже всегда с удовольствием рассказывал, как они с Ирой выбрали Дубну местом своей работы и жизни. Сам-то Юрий Петрович родом из Астрахани, а Ира – из Питера. Познакомились они в Астрахани, куда Ира приезжала к своим родственникам. Они показывали нам с Надей свои свадебные фотографии: они там оба такие молоденькие, такие хорошенькие и такие счастливые!
А вот их детей в тот первый наш приезд в Дубну нам увидеть не довелось. Их старшая дочь Лена (для папы – Алёнушка), кажется, ещё училась на химфаке в Ленинградском университете, и её почему-то в Дубне не было (работала на практике?) Сын Саша, мамин любимец, только-только отправился служить в армию. А вот на Соньку, дочку Муравьёвых, мы нагляделись сполна. Очень жизнерадостная смуглая девчушка с кудрявыми косичками по вечерам часто гуляла с родителями по набережной, когда и мы с Надей прогуливались там с нашей свитой. Когда мальчишки видели, что мы повстречали друзей, они деликатно отделялись от нас и присоединялись к своим подружкам, следившим за ними ревнивыми взорами. А иногда они шли за нами стайкой поодаль, ожидая, когда мы останемся одни.
Как-то раз мы шли в гости к Муравьёвым и увидели Соньку, которая вместе с подружкой отчаянно гоняла по двору мальчонку лет пяти. Девчонки были на год-полтора старше своей жертвы. Мальчонка по имени Костька из последних сил спасался от преследования и на всём бегу врезался в Надюшку. Он уцепился обеими рука за её ногу повыше колена, как за большую колонну, и припал к ней, как преступник к жертвеннику. Видимо, Надюшкина нога показалась ему самым надёжным прибежищем. И правда, нахальные девчонки уже не осмелились шпынять Костьку, хотя продолжали дразнить его и обличать в каких-то ужасных преступлениях. При этом Сонька не уставала кричать:
- Не трогай мою Надю! Это моя тётя Надя!
Конечно же, Надя успела пленить её сердце и стать «её» тётей Надей.
***
Катя и Борис Александрович рассказали нам, что они хотели устроить Соньку в детский сад, но Сергей, их старший сын, не позволил. Он сказал, что будет сам присматривать за сестрёнкой, и выполнил своё обещание. На мой взгляд, это было просто поразительно. Ни за какие коврижки я бы не согласилась пасти своих младших двоюродных братика и сестричку. Здесь у нас с Надей было полное совпадение взглядов, хотя и ей в её шестнадцать лет пришлось возиться с новорожденным племянником Серёжей, сыном её брата Володи. Надюшкины методы воспитания были суровы и прямолинейны. Она рассказывала, как пяти-шестилетний Серёжка как-то принялся изводить её своим непослушанием, используя при этом ненормативную лексику. Недолго думая, Надюшка схватила его за руку, развернула его задом к себе и так наподдала ему ногой по казённой части, что парень перелетел через штакетник и оказался чуть ли не по горло в сугробе. С тех пор племянничек хамить ей не смел. Кстати, когда я встречала Сергея у Нади, он всегда напоминал мне образцового комсорга: тёмные кудрявые волосы аккуратно подстрижены, никаких там «сэссунов», белая рубашка, тёмный галстук. Иногда он приходил один, иногда с какой-то девушкой. Насколько я поняла, особо тёплых отношений с отцом у Сергея не было, но с Надей они до поры до времени дружили. Серёжа даже неплохо разбирался в Надиных кумирах, и ему дозволялось брать в руки её драгоценные пластинки.
***
Мы с Надей беседовали о разных вещах, но её разговор чаще всего сводился к одному вопросу: что такое гений? Что такое есть в Моцарте, Паганини, Пушкине и, конечно же, в Элвисе, из-за чего мы все всякий раз находим в их творчестве новое наслаждение? Вообще, Наденька предпочитала иметь дело исключительно с гениями. Даже просто талантливые люди её мало устраивали. Ей всё хотелось разгадать тайну гениальности, и в то же время она хорошо понимала, что это нереально. Ещё она постоянно сокрушалась по поводу того, что носителями гениальности являются мужчины. Меня это абсолютно не трогало, а её сильно задевало. Короче говоря, мы постоянно сплетничали, но исключительно о гениях, и больше всего об Элвисе. Разумеется, Наденька крупно «недооценивала» жену Элвиса, эту самую хитренькую, цепкую и недалёкую Присциллу, да и всех остальных девушек Элвиса. Ни одну из них она не считала достойной своего мальчика. Мне кажется, по сути так оно и есть. Всем этим девицам от него было что-то нужно, но ни одна из них не хотела бы бескорыстно служить его гению. А вот Надюшка хотела.
Надя продолжала рассказывать мне о своей семье, я проедала ей мозги своими воспоминаниями о своем бывшем возлюбленном, которые, несмотря ни на что, не отпускали меня. Ну, и само собой, мы много говорили о книгах. Наде, пожалуй, больше всего нравилась американская литература. Она вообще считала, что в мире существуют лишь две страны, стоящие её внимания – Россия и Америка. Её привлекали большие пространства, многочисленное и разнообразное население, которое и плодит большое количество гениев. Европу она, как и А.С.Пушкин, рифмовала со словом «жопа» и говаривала, что Европу этой самой жопой прикрыть можно. У меня на этот счёт было другое мнение. Мне казалось, если уж приспичило измерять количество гениев их наличием на квадратный километр, то в Италии, например, на каждый квадратный сантиметр приходится больше гениев, чем в США на гектар. Но я особо с ней не спорила, всё равно нам не удалось бы переубедить друг друга. Надюшка восхищалась некоторыми американскими книгами, которые я либо не читала, либо они не казались мне такими уж замечательными. Надя очень любила такие романы, как «Великий Гэтсби» или «Убить пересмешника», а на меня они особого впечатления не произвели. Я всегда больше любила английскую литературу, особенно Диккенса, который Наде совсем не нравился. Но во многом наши вкусы совпадали: мы обе любили «Сагу о Форсайтах», произведения Артура Конан-Дойля, Филдинга, любили «Театр» Моэма. При этом я обнаружила, что Наде нравятся отнюдь не те героини, которых было принято считать положительными. Немного позже я поняла, что ей нравятся героини эгоистичные, но сильные и деятельные, которые знают, чего хотят, и стараются добиться своего. Наде нравилась Флёр Форсайт, Джулия Ламберт и Скарлет О Хара из «Унесённых ветром». При этом она очень высоко ценила Мелли Гамильтон (оттуда же) и терпеть не могла Ирэн из «Саги».
Со временем мы «подарили» друг другу свои любимые книги. Я увлекла Надю «Крёстным отцом» Марио Пьюзо и «Унесёнными ветром» Маргарет Митчелл, а Надя меня – книгой «Семь дней в мае», отличным американским политическим детективом.
Надя часто рассуждала о том, что делать, если Господь дал талант женщине. И чем больше мы об этом говорили, тем больше я убеждалась в том, что Наде следует прочитать «Консуэло» Жорж Санд, хотя она французскую литературу не слишком-то жаловала. Там как раз идёт речь о гениальной женщине, которая долго не понимает, что же ей делать со своим огромным талантом. Я боялась, что Наде эта вещь покажется сентиментальной и напыщенной, но Надя меня поняла. По-видимому, подход товарища Жорж Санд к этой теме её вполне устроил, потому что потом она поблагодарила меня за эту книгу.
***
Я не уверена, что этот случай произошёл именно в первый наш приезд в Дубну, но я опишу его здесь, чтобы не забыть. Как-то вечером я почему-то оказалась в номере гостиницы одна: Надя куда-то ушла. Я читала книгу и одновременно слушала радио. И вдруг я услыхала прекрасную музыку и приятный мужской голос, исполнявший песню на английском языке. Слушала-то я с удовольствием, но запомнить мелодию, не зная слов, не могла. Для того, чтобы запомнить мелодию, я иногда даже придумываю свои слова, пусть даже глупые. Но тут ничего не успела придумать, и я стала к ней приставать, не знает ли она мелодию песни и кто её пел
- Ну, понимаешь, там будто бы ты спускаешься по лестнице, по широким ступеням, - пыталась я объяснить ей своё впечатление.
Конечно, Надя не могла понять, что такое я услышала. Прошло какое-то время, и я снова услышала эту же песню. Тут я узнала, что пел Синатра, а песня называется «Strangers in the night», если не ошибаюсь. Всё же мою музыкальную тупость пробить очень сложно.
***
Мне вспоминается ещё один «музыкальный случай». Это произошло в самом начале нашего пребывания в Дубне. Моя Надюшка часто мурлыкала, негромко напевая какие-то мелодии, иногда со словами, иногда без. И вот вышли мы как-то в скверик, отделявший гостиницу от набережной, присели на лавочку и закурили по сигаретке. День был не очень тёплый, и в скверике никого, кроме нас, не было.
- Надюшка, спой мне что-нибудь, - попросила я.
- А что тебе спеть?
- Ну, ты романс такой поёшь…
- Что ты выдумываешь? Не пою я никаких романсов!
- Нет, поёшь!
- Да не пою!
- А вот этот: «Белой акации гроздья душистые, тара- ра-ра-ра ра-ра!
- А-а-а, так это из постановки «Белой гвардии».
- Ну, спой.
И Надюшка запела. Мне было так приятно, я так гордилась: вот мы сидим на скамейке в сквере, и Надя поёт специально для меня. В моей жизни это были драгоценные минуты покоя и счастья.
***
Надюшка часто подпевала Элвису, когда слушала его пластинки. Я всегда удивлялась, как это она разбирает слова. Для моего тупого уха это было сплошное блям-блям-блям. Я спросила её, о чём он поёт. Надюха ответила:
- Это такая чушь, что простыми словами не расскажешь. Полная бредятина.
Мне было обидно, что такой великий певец вынужден исполнять песни с убогими текстами. Думаю, что не все его песни были такими уж бессмысленными, но сама я до сих пор могу разобрать только несколько фраз из его песен. У меня остались записи Надиных лекций об Элвисе, и там она приводит переводы некоторых его песен, особенно госпелов. Это замечательные тексты.
Надя очень ценила и очень высоко ставила русскую классическую музыку, но её суждения в этой области, как, впрочем, и во многих других, отличались неповторимым своеобразием. Музыку Чайковского она называла не иначе как «педерастической» и уверяла, что оперу «Евгений Онегин» Чайковский написал исключительно в расчёте на теноровую партию Ленского и только ради неё. «Облегчённой» музыке Петра Ильича, близкой к европейским образцам, Надя предпочитала музыку Мусоргского – тяжеловатую, очень насыщенную и очень русскую. У меня не было никакого определённого мнения на этот счёт, поэтому я, хоть и не убеждённая до конца, всё же склонялась к её точке зрения. На мой взгляд, у Нади был хороший музыкальный вкус, и на её мнение всегда можно было положиться. Она всегда могла подтвердить свой выбор вескими доводами, и было видно, что она много размышляла, прежде чем определила его. Пустословием Надя не грешила никогда.
***
У моей дорогой Надюшки была особенность характера, свойственная скорее мужчинам: она совершенно не осознавала мощи своего обаяния. Из-за этого она часто попадала в неудобные для неё ситуации. Когда ей было необходимо, она начинала обхаживать человека, используя весь свой шарм: она обрушивала на свою жертву весь свой запас искренности, сердечности, неподдельного интереса (прямо всё по Карнеги). Наивному человеку (мужчине или женщине, всё равно) казалось, что между ним и Надей завязались крепкие и прочные отношения, но после того как Надя получала своё, эти связи начинали вянуть и рушиться, и постепенно сходили на нет. Конечно, Надя никогда грубо не отшивала этих людей, ставших ей неинтересными, но она морщилась, когда они ей названивали или пытались как-то возобновить прежние отношения. Наверное, они бывали обескуражены или обижены, но Надя-то, дружась с ними, имела в виду только деловые отношения. Она не осознавала, что поддавшиеся её обаянию люди жаждут её внимания ещё и ещё. В Дубне я была свидетелем такой сцены. Мы с ней, как обычно, вечерком шли в гости к Харитоновым. Нам повстречалась пожилая женщина с коляской, в которой сидела хорошенькая маленькая девочка. Моя Надюшка – всемирный друг детей – заулыбалась, загулькала, а малышка заулыбалась и загулькала ей в ответ. Тут Надюшка сказала какие-то ласковые слова, и бабушкино сердце тут же растаяло, и она начала рассказывать печальную историю о том, как внучка сильно болела, не могла ходить, как тяжело пришлось ей самой, сколько сил и времени она потратила, ну и т.д. и т.п.
Наде всё это было абсолютно не нужно. Первые пять минут она ещё вежливо слушала, потом начала переступать ногами, как нетерпеливый конь, затем принялась метать сердитые взгляды, а бабушка, которой польстило внимание такой интересной и милой дамы, продолжала повествовать во всех подробностях о своих горестях, не замечая, что Надя уже грызёт удила и роет копытом землю. Наконец, после двадцати минут жестокого испытания мы сумели отделаться от бабушки и внучки и резво поскакали к нашим любимым друзьям.
- И что она к нам прицепилась? – раздражённо спросила Надя, когда мы отошли на некоторое расстояние.
- Так ты же первая с ней заговорила.
- Ну, она же приклеилась, как банный лист, еле отодрались.
- Надя, ты же знаешь: «Мы отвечаем за тех, кого приручили». Ты её поманила, вот она и доверилась твоим приветливым словам. Ты просто не осознаёшь, как ты привлекаешь к себе людей. В следующий раз соразмеряй своё обаяние с объектом, на который ты его распространяешь, или уж терпи привязанность ненужных тебе людей.
Мне показалось, что Надя не очень мне поверила. Во всяком случае, этот разговор продолжения не имел.
***
Была ещё одна тема, на которую Надя говорила прямо с придыханием: врачи. Для неё врачи были людьми высшего порядка, не все подряд, разумеется, а те, кого она знала и уважала. Она говорила о них так, будто каждый из них был каким-то необыкновенным существом. У неё даже голос менялся, и манера выговаривать слова становилась иной – очень уважительной. Первым среди её героев был Александр Михайлович Абугов, врач-рентгенолог, под чьим руководством Надя вместе со своей школьной подругой Милой Спектор работала в клинике госпитальной хирургии, возглавляемой Петровским, будущим министром здравоохранения. Обе они числились санитарками, но иногда выполняли обязанности лаборанток. Надя особенно гордилась тем, что Абугов учил её читать снимки, и она действительно успела у него кое-чему научиться.
Надя попала в отдел рентгенологии по прямой протекции Милы, которая отработала там уже целый год. Мила не сразу поступила в медицинский институт, вот и набиралась опыта в этой клинике. Наде, поступившей на вечернее отделение журналистики МГУ, нужен был рабочий стаж, и она отправилась вслед за подругой. Интересно, что, придя устраиваться на работу, Надюха прямо на лестнице столкнулась с героем своего романа Юрием Кротовским. Дело в том, что приблизительно за год-другой до этого Надя попала в больницу с аппендицитом, который ей благополучно вырезали, и её палатным врачом был этот самый Юрий Кротовский – высокий и статный молодой мужчина с синими глазами (так его описывала Надя). Надюха тут же по-щенячьи втюрилась в него (как и всё женское отделение), но не имела на него никаких видов, просто восхищалась им и всё. А тут она снова увидела своего красавца. Не знаю, как развернулись бы события, если бы Александр Михайлович строго-настрого не запретил бы своим коллегам мужского пола проявлять хоть какой-нибудь сексуальный интерес к новым молоденьким сотрудницам. Он заставил своих мужиков уважать их юность и невинность. Сам же он, будучи в высшей степени умным и интеллигентным человеком, обращался к девчонкам исключительно на «вы» и даже много лет спустя говорил Надежде «вы, Надька». Мало кого Надя уважала и ценила так высоко, как Александра Михайловича.
Вообще, по словам Милы, которой эта тема намного ближе, в клинике в то время работали многие будущие светила нашей медицины. Но Надя никогда мне о них не говорила, она говорила только об Абугове и … о Кротовском.
И ещё об одном враче Надя говорила с большим уважением – о своей подруге Миле. За Милой числилось большое количество мелких огрехов, вследствие её рассеянности и невнимательности к бытовым мелочам, но врачом она была, по мнению Нади, просто замечательным: внимательным, заботливым, интересующимся. Надя рассказывала о том времени, когда Мила работала участковым врачом в поликлинике. «Даже занудные бабки-хроники любили Милку, - говорила она, - а это дорогого стоит». Когда мне довелось познакомиться с Милой, все её характеристики подтвердились, и ещё я узнала, что Милка ужасно добрая и потрясающий боец. Если она сознаёт свою правоту, она будет отстаивать её до конца со всей принципиальностью.
А ещё в Надином медицинском арсенале числился Аркадий Степанович, врач-гинеколог. Мне потом тоже довелось познакомиться с ним, и он действительно оказался замечательным врачом и прекрасным человеком. Аркадий Степанович работал в больнице в родильном отделении в районе Бутырок. Все пациентки его обожали, но у него была очень милая жена Евгения Михайловна, с которой Надя поддерживала добрые отношения, поэтому Аркадий Степанович был для них недоступен, насколько я знаю. Надя очень уважала и любила их обоих.
Само собой разумеется, мы много разговаривали о кинофильмах и киноактёрах, а также о театре и театральных актёрах. Правда, кино мы знали намного лучше. Меня удивляло то, с какой интимностью Надя говорила о некоторых актёрах, - так, будто они были её задушевными друзьями. Она говорила: «Олежка Даль, Юрочка Богатырёв». Роберта Редфорда, который ей очень нравился, особенно в фильме «Великий Гэтсби», она называла просто «Редом». Мне это казалось тем более странным, что всех актёров нашего поколения я считала старше себя, и только много лет спустя, вот сейчас, когда отмечаются их круглые даты и юбилеи, мне становится ясно, что многие из них старше меня всего-то лет на пять, а некоторые моложе меня.
Единственной книгой, которой в моей личной библиотеке интересовалась Надя, была большая книга на английском языке, посвящённая истории звукового кино, начиная с самого его возникновения и по 1975 год включительно. Она состояла из огромного количества кадров из фильмов этого периода с подписями и справочного аппарата. В нём можно было найти название фильма или имя актёра и страницы книги, где они упоминались или были изображены. Я сама с удовольствием рассматривала эту книгу, и Надюшка тоже. Со временем, когда появились так называемые «видаки» и видеофильмы, мы просто обмирали и от «Унесённых ветром», и от «Крёстного отца», и от «Фаринелли», и от «Амадея», и от видеозаписей концертов Элвиса. Но это происходило уже в девяностых годах. А пока вернёмся в восьмидесятые.
Кстати, первые записи концертов Элвиса мы увидели ещё в восьмидесятые. Витя Плотнов нашёл ещё одного крупного «сопсиха» по Элвису, у которого уже был видеомагнитофон и плёнки с выступлениями Элвиса, а также документальные фильмы о нём. Тогда это была драгоценнейшая редкость в нашей стране. Этот молодой человек даже своего сынишку назвал Элвисом. По величайшему блату он пускал к себе знакомых знакомых и за шесть рублей с человека устраивал кинопоказы. Вот и нам посчастливилось побывать у него. Я была потрясена увиденным. До этого мне приходилось видеть только фотографии Элвиса и слышать его голос на пластинках. А тут мы видели всё целиком, и впечатление оказалось чрезвычайно глубоким. Самое интересное: всё, что до этого о нём рассказывала Надя, совпало точь-в-точь. Вся его музыкальность, вся его пластика, всё его мастерство были налицо. В общем, это был тот самый случай, когда лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Потом, когда у Нади появились и видак, и все эти записи, она по сотне раз пересматривала их и могла сказать, какая ресничка моргнула у Элвиса, куда пополз уголок его рта, сколько пальчиков он поднял, дирижируя своими оркестрантами и певческими группами и т.д. и т.п. А ещё во время этого кинопоказа мы могли наблюдать за восьмимесячной дочкой Виктора и Тани Плотновых Лизой (её назвали так в честь Лизы-Марии, дочери Элвиса). Киносеанс длился около трёх часов. Лизка сидела на полу, на ковре и внимательно слушала Элвиса. Она ни разу не заплакала, не попросилась на руки и даже не описалась. Таня, сама замечательная пианистка, преподаватель «Гнесинки», вырастила из неё прекрасную музыкантшу. Лиза, став взрослой барышней, выступала и у нас, и где-то в Англии, но потом вышла замуж за какого-то джазмена, родила двоих детей и занимается, насколько я знаю, совсем другим делом. Надя, бывшая крёстной Лизы, очень гордилась её музыкальными успехами.
***
Не помню, когда именно, скорее всего в 1985 году, мне довелось вместе с Надей и Вадимом поехать в Дубну зимой. Мои великолепные друзья отправились туда по делу читать очередную лекцию, а я по нахалке примкнула к ним. Кстати, помимо меня, с ними поехали их юные помощники, которые вырастали около Севницких мгновенно, как грибы после дождя. Ребята тащили огромные плакаты, возможно, проектор или другую аппаратуру. Нас всех поместили в нашей любимой гостинице, при этом я в первый и единственный раз оказалась в отдельной комнате в общем с Надей номере. То есть, Надюшка с Вадюшкой поселились в большой комнате, а я в маленькой. По дороге в Дубну с нами произошёл очень неприятный инцидент. Поскольку была зима, стемнело очень рано, за окном «поездины», кроме проносившихся мимо огоньков, ничего не было видно. Внезапно наш состав затормозил и остановился. Прошло минут десять, затем в вагон вошёл проводник и сказал:
- Уважаемые товарищи, там человек попал под колёса. Мы просим мужчин помочь.
Мы были, конечно, ошеломлены, ни с кем из нас такого раньше не случалось. Несколько мужчин поднялись со своих мест, Вадим тоже. Они вернулись приблизительно через полчаса, поезд постоял ещё какое-то время, и только после этого мы, наконец, тронулись. Разумеется, мы прибыли с большим опозданием, сильно проголодались и даже немного замёрзли, пока дошли до гостиницы. Очень возможно, что в номере, помимо чая, мы «приняли на грудь» разведённой спиртяшки из запасов Вадима.
На следующий день Надя и Вадим готовились к вечернему выступлению в ДК, а я отправилась вместе с Ирой встречать Юрия Петровича с работы прямо к ОИЯИ. Мы прошлись по набережной скованной льдом Волги и наблюдали прекрасный ранний закат зимнего солнца над рекой, переливавшийся жёлтыми, фиолетовыми, багровыми лучами. Красота была неземная! Когда мы подошли к институту, уже совсем стемнело. Сильно морозило, дул холодный ветер, и хотя я была тепло одета, начала подмерзать. И это несмотря на моё шикарное зимнее пальто с большим енотовым воротником и большую пушистую енотовую шапку. Потом мы отправились домой к Харитоновым, и там Ира сильно замешкалась, уж и не упомню, из-за чего именно. Короче говоря, Юрий Петрович ушёл раньше нас, а мы вышли намного позже и галопом понеслись к ДК. Там уже собралась куча народу, все стремились пройти побыстрее по законно приобретённым билетам, а мы с Ирой остановились у внутренних дверей, рядом с контролёром, и не знали, что делать. Наконец нам удалось вызвать к себе Вадима, он подошёл, очень нагретый и недобрый, и отругал нас за опоздание. Я второй раз в жизни видела его в образе серого волка, и мне он очень не понравился. Я, конечно, понимала, что перед лекцией у него хватало забот и без нас, но мне казалось, что ему не стоило так явно обнаруживать своё неудовольствие. Ну, да ладно, уселись мы там на какие-то места, и всё было прекрасно.
На следующий день мы втроём пошли в гости к Харитоновым, и вот тут-то Вадик понял, что мы с Надей ни на йоту не отклонились от истины, когда рассказывали об их гостеприимстве. Конечно, Вадик тут же оттаял, а потом и вовсе размяк. В общем, это были наши счастливейшие дни.
***
Имея таких замечательных друзей, я старалась похвастаться ими перед всеми и каждым. Я тащила в их дом всех своих друзей: Веру, Алика, Славика, Стасика, Марину и прочих. Кто-то из них побывал у Севницких однажды, кто-то бывал у них часто. Например, Стасик был в их доме только раз, но был потрясён большими познаниями Вадима в области русской поэзии Серебряного века. Вера тут же оценила возможность бывать в доме, где был мужчина, с которым можно пофлиртовать. А вот Славику познакомиться с этой семьёй просто на роду было написано. Дело в том, что наша душечка Славочка широко пасся не только в нашем 79, но и в 37 букинистическом магазине, и в 35, и в 36, что располагались на Арбате, да и в других тоже. 37 магазин находился на Котельнической набережной, в высотном доме. Когда его только открыли, директором в него Поливановский назначил Сашу Савельеву (Дорошевич), окончившую наш Полиграф на год позже меня. Сначала она работала какое-то время инспектором в Буккниге, а потом ей внезапно предложили стать директором нового магазина, и она с удовольствием согласилась. Вы только вспомните, кто жил в этом доме!
Саша занимала директорскую должность не очень долго, а потом поступила в аспирантуру в наш институт. Вместо неё директором магазина стала одна из её сотрудниц по имени Нина (Нина Фёдоровна), моя ровесница и коллежанка. Так вот, у Нины в магазине существовал похожий на наш 79-й негласный клуб постоянных покупателей. В него входил и наш Славик, и старший брат моей Нади – Владимир, большой книголюб и заядлый коллекционер. Короче говоря, наши мужчины именно там встретились и подружились. Было немного странно услышать, что у Славы появился друг-мужчина. До сих пор, насколько мы знали, у него были только подружки. По преимуществу, все наши знакомые мужчины Славика либо игнорировали, либо терпеть не могли. Видимо, он смущал их своей лощёностью, скрытностью, подчёркнутой аккуратностью, осмотрительностью в словах и поведении. Он был «не их». А уж когда они догадывались, где он работает, их неприязнь к Славе только возрастала. Вот мой папа относился к нему без всякого предубеждения, с большой симпатией, но Витя и Эдвин Славика сильно недолюбливали. Мудрый Алик воспринимал Славу совершенно спокойно, хотя друзьями они не были.
Володя и Слава близко сошлись на книжной почве, потом познакомились семьями. Их, наверное, сближало и то, что они оба были военными. Оба были коллекционерами. Я часто слышала о Володе от Нади и Славы, но впервые увидела его только на похоронах Вадима. Кстати, Вадик не очень-то любил шурина. Они были совсем разными людьми: Вадим – художник, Володя – военный, и их невозможно было впрячь в одну повозку. Володя говорил мне, что он захаживал в наш магазин (он искал старинные переплёты для своих книг), но я его как покупателя не помню.
Вот так мы со Славиком почти одновременно познакомились с членами семьи Николаевых. Вспомним, что девичья фамилия Нади – Николаева. Впоследствии и Славик, и Борис Моисеевич, и Слава Чернопиский ходили на Надины лекции в музей. Да-да, Бориса Моисеевича я тоже притащила к Севницким, и они остались весьма довольны друг другом.
Как-то раз я привела к ним свою племянницу Машу и её подружку Лену Александрову – девочку, которая тоже работала у нас в магазине. Насколько помню, на работу её принимала уже я. Помню, я обратила внимание на её руки, они показались мне похожими на руки Галины Андреевны – худенькие, не очень красивые, но очень «рукодельные». Я тогда подумала, что эта девочка, наверное, умеет шить и вязать, и не ошиблась. Впоследствии Лена сшила мне шикарную юбку из белого полотна и чудесный летний костюмчик из ситца. Маша и Лена замечательно подружились и часто удивляли меня своими непонятными беседами. Вообще-то у меня есть одна интересная способность: по обрывкам чужого разговора я довольно точно могу воспроизвести весь разговор. Но, слушая беседы Машки с Леной, я никак не могла понять, о чём они там чирикают. Так и не научилась.
Ну вот, привела я своих мартышек к Севницким. В тот вечер в роли ведущего выступал Вадим. Он распушил перед девчонками свой хвост и весь вечер угощал их своими любимыми чернокожими с их соулами и блюзами. К моему удивлению, молодое поколение не только не дохло от тоски, но даже и подпевало всем этим негритосам, одновременно попивая крепкий чай и покуривая сигареты. Мы провели у Севницких часа три, и скучала там только одна я. Одно дело слушать бодренькие песни Элвиса или Джерри Ли Льюиса, и совсем другое – тягучие жалобы бывших рабов. Возможно, Надюшке они тоже надоели в этот вечер, но она не мешала Вадиму блистать чешуёй.
К слову сказать, однажды Вадюшка залудил свою собственную лекцию, посвящённую творчеству чёрных блюзовых певцов и музыкантов. Она длилась около пяти часов, с перерывом, и читал её Вадик в Доме Учёных в Дубне. Как обычно, там присутствовала вся элита ОИЯИ. Надя рассказывала, что она всё ждала, когда народ начнёт разбегаться. Однако ни один человек не встал и не покинул зал. Что же их здесь держало? Надюшка говорила, что она только потом уразумела, в чём было дело. Дубна – город маленький, институт того меньше, все друг друга знают, вот каждый и боялся показаться перед другими недостойным неучем в области такой замечательной музыки. Поэтому все и сидели, как паиньки.
И ещё несколько слов о Вадиме. Мы-то с Надюшкой полностью оккупировали Дубну, а где же отдыхал наш дорогой Вадюшка? Во-первых, он по-прежнему ходил в байдарочные походы, а во-вторых, он сумел затесаться в какую-то экспедицию в Среднюю Азию, где и совмещал приятное с полезным. Чему были посвящены эти экспедиции, куда он на моём веку успел съездить раза два-три, я не особенно интересовалась. Помню только, как Вадик рассказывал, что они жили в палатках, спали на раскладушках и что к ним в палатки забегали ушастые среднеазиатские ёжики. Пару таких ёжиков, ужасно смешных – светленьких, с большими стоячими ушками – он привёз в Москву. Надя на него сильно рассердилась за такой бездумный поступок. Ведь ёжики были совсем дикие, они постоянно прятались за холодильник и вылезали оттуда только для того, чтобы поесть. Они перезимовали у Севницких, а на следующее лето Вадик увёз их обратно в Среднюю Азию.