Зато нашу преподавательницу английского языка Нину Исидоровну Либерман я просто обожала. Когда нашу группу делили на подгруппы для более сильных и менее сильных учеников, я тихо молила Бога, чтобы попасть в группу более сильных учеников к Нине Исидоровне. Слава Богу, попала! К ней, к нашему несравненному Либерману, как мы её называли. В те времена ей было лет пятьдесят с лишним. Нина Исидоровна была женщиной невысокого роста, чуть повыше меня, со светлыми крашеными волосами и голубыми глазами, с длинными ресницами, выкрашенными чёрной тушью, и яркой помадой на губах. Мне она всегда напоминала немецкую куклу, которая может открывать и закрывать глаза и при этом хлопать длинными ресницами. В Нине Исидоровне не было ни одной красивой черты, но она была такой энергичной, подвижной, остроумной и весёлой, что симпатия к ней рождалась совершенно непроизвольно, вне зависимости от её внешности. Несмотря на свой возраст, одевалась она всегда ярко, носила довольно короткие юбки и высокие каблуки. С нами она управлялась, как повар с картошкой. В первом семестре мы ещё умудрялись ехать на школьных знаниях, но во втором семестре Нина Исидоровна нам всем дала шороху. Мы у неё быстро научились заниматься, как полагается.
Делала она это очень просто. Занимались мы по толстому-претолстому учебнику Н.Бонк, ещё старого издания. Кстати, в те времена этот учебник был страшным дефицитом, и для меня счастьем было то, что я сумела отхватить его в институтской библиотеке. Каждый урок этого учебника полагалось сдать Нине Исидоровне, иначе она не допускала к зачёту. Если студент прогуливал занятия, у него накапливались долги, которые она фиксировала у себя в журнале. У неё была такая система: не сдавшие вовремя материал студенты приходили к ней после занятий или в перерыве между занятиями, когда у неё было свободное время. Нина Исидоровна сначала вызывала тех, у кого было мало долгов. Сдавать долги – дело малоприятное, даже если их всего два-три. Боишься что-нибудь забыть или перепутать, особенно когда при пересказе текстов переходишь с одной темы на другую. Но если у тебя в голове два-три текста, всё же справиться можно. Ну, а если ты злостный прогульщик и должен сдать десять пропущенных уроков?
Стало быть, придут к Нине Исидоровне человек десять-двенадцать сдавать свои долги, и каждый мечтает поскорей сдать и уйти. Спуску она не давала никому. В результате она успевает опросить человек пять (тех, у кого мало долгов), а остальным заявляет: «Моё время кончилось, приходите в следующий раз». И те уходят не солоно хлебавши. На следующий раз процедура повторяется. Злостные прогульщики изо всех сил стараются не растерять те крохи знаний, которые они сумели вбить себе в голову, а она не успевает их опросить. А сессия приближается, и их могут не допустить к экзаменам. Зато на следующем семестре должники сами носятся за Ниной Исидоровной по коридорам института, ловят её в столовке и рядом с туалетом, и зажав её в угол, чуть ли не на коленях умоляют её принять у них хотя бы один долг. Мы это очень быстро усекли, и прогулы прекратились сами собой, потому как выходило себе дороже.
Нашу группу Нина Исидоровна очень любила и даже продолжала заниматься с нами уже после того, как в конце второго курса мы распрощались с английским. У меня же в институте было всего три любимых предмета: английский язык, зарубежная литература и история книги и книжной торговли, которую нам на втором курсе начал преподавать Александр Алексеевич Говоров.
Конечно, я бы с удовольствием полюбила бы историю искусства, но то, как нам её преподавали, может служить примером полного извращения предмета. Почему так получилось, до сих пор не понимаю. Ну, можно сделать скидку на то обстоятельство, что нам весь полный курс истории изобразительного искусства воткнули в один-единственный год обучения. Это одно уже было скверно. Я-то думаю, что надо было либо растянуть срок курса, либо сократить материал. Ведь мы не были подготовленными художниками нашего художественного факультета (ХТОПП), на которых был рассчитан этот курс. Мы были достаточно невежественными в этой области молодыми девчонками, некоторые из нас никогда даже в Третьяковке не были. Нам же за два семестра следовало пройти и сдать историю европейского искусства, включая русское и советское искусство, начиная с неолита и заканчивая неореализмом. При этом нам полагалось знать творчество не только живописцев и скульпторов, но и архитекторов, и графиков. Для наших бедных голов это был полный мрак да и только! Ну, ладно, в конце концов, всё это как-то можно было прожевать. Но вот почему нам так плохо читали лекции – это загадка века. Наша основная дама-искусствовед в жёлтой юбке и зелёных чулках (вспомним дам с «Союзмультфильма») была помешана на современном итальянском художнике Ренато Гуттузо, с которым её угораздило лично познакомиться. Любая её лекция, касалась ли она искусства Древней Греции или графики времён гражданской войны в послереволюционной России, сводилась в конце концов к её восторгу по поводу его творчества. Было такое впечатление, будто во всей истории изобразительного искусства существовал только один великий и неповторимый Ренато Гуттузо. Помимо её привязанности к этому художнику, эта дама читала свои лекции так сумбурно, что записать за ней хоть что-то не было никакой возможности. Она постоянно перепрыгивала с предмета на предмет, и логики в её речах не было никакой - одни эмоции.
Проектор, при помощи которого нам показывали слайды, по-моему, был предназначен для демонстрации фильмов-ужасов или слайдов-головоломок, ибо разглядеть что-либо на экране, куда попадало изображение с этого проектора, не представлялось никакой возможности. Отчётливо помню, как наша преподавательница уговаривала нас увидеть на экране Венеру Милосскую, а я при всём старании могла рассмотреть только какую-то тигрицу или просто цветные пятна, как на полотнах Миро или Кандинского.
В общем, любви с историей искусства у меня в институте не получилось, несмотря на то, что у меня папа был всё-таки художником, худо-бедно в искусстве разбирался и даже успел меня кое в чём просветить. Во всяком случае, я знала, кто такие передвижники и кто такие импрессионисты. Среди нас были такие девочки, при этом совсем неглупые, которые и этого не знали.
Когда же подошло время сдачи зачёта (в конце второго семестра), мы почти все впали в панику: ну как удержать в голове весь этот необъятный материал, который нам, к тому же, так плохо подавали? Надо сказать, что мне просто сказочно повезло: мне достался билет, где первый вопрос был о художниках итальянского Возрождения, а второй – о Медном всаднике. Я готовилась к этому зачёту по четырёхтомной энциклопедии «История искусства», и там материал по Возрождению был изложен очень подробно, поэтому я даже блеснула чешуёй, упомянув об умбрийской и ещё какой-то школе итальянских художников, помимо всем известных титанов – Леонардо да Винчи, Микеланджело и Рафаэля. А вот того, что голову Медному всаднику сделал не сам Фальконе, а его жена Анна Колло, я не знала, но зачёт всё равно получила.
Моя же бедная Катя, для которой вся эта история искусства была сплошным тёмным лесом (ну, например, как для меня симфоническая музыка), так и не сумела сдать этот весомый предмет ни с первого, ни со второго захода. Кончилось это дело тем, что преподавательница поставила ей зачёт только в ведомость, а в зачётку – нет, и велела ей придти ещё раз. Катин дух, окончательно сломленный в неравной борьбе с мировым искусством, вдруг взбунтовался, и она так и не пошла ничего сдавать. Когда же дело подошло к диплому, она нахально наврала заведующему кафедрой товарищу Толстикову, что ей просто забыли поставить этот зачёт в зачётку, и он сам ей его проставил. Так моя Катя и не выучила многого из этой науки, но когда я хотела поддеть её, я спрашивала: «Катя, Венецианов!» Она подпрыгивала на месте и быстро отвечала: «Весна. На пашне», - это был уже условный рефлекс.
Надо сказать, что Катюня отличилась ещё по одному предмету, который не давался ни мне, ни ей. Он не давался почти никому из нас. Этим предметом была физкультура. За исключением, пожалуй, только Оли Аверковой да Ани Игнатовой, мы все были потрясающе неспортивны. Некоторые из нас были слишком длинными и худыми (например, Лена Грязнова и Таня Лопатина), другие маленькими и толстенькими (например, я), третьи имели слабое зрение, и практически у всех отсутствовал спортивный дух. Если мы совершали бег по кругу, через небольшой промежуток времени большая часть бегунов переходила на шаг и начинала на ходу обсуждать новинки литературы. Если мы метали гранаты, то они летели в основном в сторону нашего бедного преподавателя. Если же мы влезали на спортивные снаряды… Вот об этом стоит рассказать отдельно.
На занятиях нам следовало взгромоздиться на параллельные брусья и проделать там какие-то не очень сложные телодвижения. Мы кое-как по очереди справлялись с этой тяжёлой задачей, а наш преподаватель (кстати, завкафедрой), мужчина средних лет и совсем небольшого роста, вроде моего папы, стоял рядом и страховал нас. Дошла очередь до Кати. Она взобралась на эти чёртовы брусья, уселась на верхнюю планку да так и замерла в неподвижности, как курица на насесте. Она сидела там, совершенно обронзовевшая, и даже не пыталась совершать хоть какие-то телодвижения. Мы все с интересом ждали, что же будет дальше. Наш преподаватель был весьма озадачен таким неадекватным поведением студентки и после непродолжительной паузы поинтересовался: «Вы будете слезать?» Катя очнулась и кивнула головой, но продолжала сидеть на брусьях. «Так будем слезать?» - снова спросил физкультурник. Катя снова кивнула, но никаких других движений с её стороны не последовало. «Когда?» - спросил физкультурник. «Сейчас», - пролепетала Катя, намертво вцепившись руками в планку, на которой она сидела. «Вам помочь?» - спросил физкультурник и протянул ей руку. «И-и-и-и-и!!!» - тонким-претонким голосом заверещала Катя. Физкультурник испугался и отдёрнул руку, а Катя снова замерла в неподвижности. Мы продолжали наблюдать, время шло. «Так вы слезаете?» - снова закуковал физкультурник. Катя изобразила кивок, и физкультурник опять протянул к ней руку. «И-и-и-и-и!!!» - ещё громче заверещала Катя. Мы стали подбадривать её: «Ну, давай, Кать, слезай!» «И-и-и-и-и-и-и!!!» - снова завопила Катя, словно выступая на бис. «Ну так вы будете слезать?» - «Буду» - «Когда?» - «Сейчас» - «Ну, давайте, слезайте». – «И-и-и-и-и!!!»
Мы поняли, что эта сказка про белого бычка может длиться вечно, окружили Катю со всех сторон, и она, подбадриваемая нашими криками, наконец разжала пальцы и буквально свалилась нам на руки. Мы все облегчённо вздохнули, а громче всех – наш физкультурник.
Вторая развесёлая спортивная история произошла с нашей Леной Гек. Гекушка (ударение на первом слоге), как мы называли её, производила на всех впечатление пухлого младенчика. Круглое личико, розовые щёчки, пухленькие яркие губки, большие голубые глаза, светлые кудрявые волосы – всё в ней было в ней каким-то безмятежно-младенческим. И взгляд её больших голубых глаз был таким же невинно младенческим и одновременно запредельным, как у людей, которые чуть-чуть косят. Лена казалась полнее, чем была на самом деле, из-за своих довольно женственных форм и для физкультуры годилась, как я для балета.
Так вот, на занятиях физкультурой мы прыгали через козла. Когда дошла очередь до Лены Гек, она оказалась от этого почтенного снаряда на достаточно большом расстоянии, а может быть, она специально отошла подальше для лучшего разбега. Наш преподаватель стоял рядом с этим чёртовым козлом и помогал самым неуклюжим из нас хоть как-то взгромоздиться на него и потом слезть. Мы наблюдали за тем, как Гекушка неторопливой трусцой побежала к козлу. Сначала она бежала прямо, но потом стала забирать всё больше влево, словно ноги несли её из центра в угол спортивного зала совершенно помимо её воли. К всеобщему удивлению, она той же трусцой пробежала мимо козла со стоящим рядом физкультурником, и, как теперь говорят «продолжила движение» вперёд, даже не уразумев, что, собственно, произошло.
Мы тоже не могли понять, куда её понесло. Опомнилась она, когда оказалась почти у противоположной стены. Тут Ленка остановилась, повернулась к нам лицом, которое выражало полное недоумение и вопрос: куда девался этот козёл?
Естественно, мы просто зарыдали от хохота. А Гекушка продолжала взирать на нас своим незамутнённым младенческим взглядом, совершенно не понимая, чему мы так радуемся.
Но этим дело не ограничилось. Через козла всё равно надо было сигануть, хотя бы номинально, и наша Гекушка вернулась в исходную позицию. На этот раз она своей женственной трусцой всё же добежала до козла, несмотря на то, что по дороге её беспутные конечности заносило то влево, то вправо. Подбежав к козлу, она замедлила ход и кокетливо осведомилась у преподавателя: «А я на вас не упаду?» «Очень надо», - сквозь зубы процедил тот, подтолкнул нашу прелестную деву сзади, а потом за руку стащил её с проклятого козла. А что ещё ему оставалось делать?
Наташа Ростовская на лыжах не могла съехать даже с крохотной горки, потому что у неё начинало двоиться в глазах. Все остальные тоже были немногим лучше и терпеть не могли всю эту физкультурную тягомотину.
Мы все были книжными девочками. Никакой спорт нас не интересовал. К тому же, половина из нас была близорукой, а в очках особо не покувыркаешься. Я уж не помню точно, но первые два курса нас этой ненавистной физкультурой всё-таки мучили. Слава Богу, потом перестали.
Оба эти предмета – историю искусства и физкультуру мы должны были постигать в стенах нашего института на улице Прянишникова или на стадионе «Наука» рядом с ним. В те времена добираться до «Пряников», как мы называли месторасположение основного здания нашего института, было сущей морокой. Можно было сесть на восемьдесят седьмой автобус на площади Свердлова и ехать на нём минут пятьдесят, а то и час – смотря как повезёт. И можно было у станции метро Новослободская сесть на семьдесят второй автобус, который тащился до института минут сорок с лишним. Оба автобуса ходили редко, свободных мест почти никогда в них не было, и поэтому часто приходилось весь путь стоять, чего я при своих милых особенностях роста, телосложения и своём плоскостопии выносить просто не могла. Хорошо, если находилось место на заднем сидении, где всегда на задней площадке толклась молодёжь, но это случалось редко, поэтому поездки в наше основное здание я вспоминаю с омерзением. И вообще, для меня здание института на Пряниках всегда было постылым: неродным, слишком большим, грязным и шумным – совсем не таким, как наш уютный Морозовский особняк на Садово-Спасской.
Поэтому я эти занятия на Пряниках очень часто прогуливала. Правда, был ещё один путь, но ничуть не лучше первых двух – от станции метро «Войковская» на двадцать седьмом трамвае. В первый год своего обучения в институте я ещё продолжала жить у Тинечки, и помню, как однажды я отправилась на наши Пряники (занятия были по вторникам), доехала до Войковской, вышла и попробовала втиснуться в трамвай. Была зима, стоял собачий холод. Когда меня с третьей моей попытки отшвырнули от подножки трамвая, куда мне с трудом удалось пробиться, я просто-напросто плюнула и вернулась домой, к Тинечке, которая была немало удивлена моим неожиданно быстрым возвращением.
Кстати сказать, ни отец, ни Тинечка никогда не проедали мне голову из-за моих прогулов. В принципе они понимали, что с учёбой у меня всё равно всё будет в порядке, и особенно не беспокоились на этот счёт. Кроме того, как мне кажется, Тинечке было спокойнее, когда я находилась у неё дома, ведь уже привыкла во многом полагаться на меня. Сама она в эту зиму 1965-1966 года физически сильно сдала, хотя духом не ослабела. Вероятно, у неё случился микроинсульт. К ней приходил наш доктор Айболит (Исаак Григорьевич Баренблат), он прописал ей какое-то лекарство в виде пушистых шариков, которые я называла «мышастиками». Тинечка покорно глотала эти шарики, и они, наверное, ей как-то помогали, но болезнь и слабость уже не отпускали её. Все хозяйственные хлопоты я взяла на себя и знала Тинечкино хозяйство, как свои пять пальцев. Её друзья (Тамара Тумаркина, Женя Грищенко, Люба Горлина) продолжали навещать Тинечку, но уже, скорее, как больную. Короче говоря, я ей была действительно необходима.