***
Мне кажется, наш второй курс был самым интересным из всего времени нашего образования. На третьем курсе нам ввели предметы, которые меня совсем не интересовали – например, бухучёт или политэкономию, а также практическое книговедение. Последний предмет мог бы быть интересным, но его читали люди, пришедшие со стороны, даже не всегда преподаватели по своей профессии – дело-то было абсолютно новое. Вот они и делали его, как умели. Среди них, пожалуй, выделялся только Раскин, читавший нам курс сельскохозяйственной литературы. Сам он был высоким, интересным, очень приятным мужчиной, да и слушать его было совсем не скучно.
Экономику книжной торговли у нас вела некая Наталья Юрьевна Жур. Вот это была, я вам скажу, штучка. Откуда она взялась в нашем институте, понятия не имею. На меня она действовала, как электрический разряд не очень большой силы – то есть, насмерть не убивала, но раздражала постоянно. Она была вся какая-то крученая-верченая, говорила быстро и невнятно. На вид – очень хорошенькая, с красивыми почти фиалковыми глазками, мелкими, тесно поставленными зубками, тёмными пушистыми волосами, изящной фигуркой, да и лет ей было немного, мне кажется, тридцать пять – тридцать семь. Она много курила и много болтала и всё не по делу. Её тарахтенье, улыбочки, ужимочки, насмешечки ужасно действовали мне на нервы. Сама-то я большая любительница посмешить и посмеяться, но её потуги на юмор казались мне глупыми и никчёмными. Никакую экономику мы у неё выучить не могли, во всяком случае, я не могла, а как остальные – просто не знаю. У Журихи свою оценку можно было и выплакать, что я однажды и сделала, иначе мне не дали бы повышенную стипендию, которая была мне нужна позарез (и мне до сих пор стыдно об этом вспоминать). Некоторые из наших девочек (Ира Винокурова, например) умудрялись с ней ладить и даже приходили к ней домой, в дом на углу Тверского бульвара и Малой Никитской улицы. Мне тоже довелось однажды там побывать (кажется, она давала нам дома консультацию), и её квартира произвела на меня очень странное впечатление, как и её хозяйка. У меня осталось впечатление, что из одной комнаты в другую там вела лесенка и что в комнатах были ниши, похожие на заложенные кирпичом окна с закруглённым верхом. В одной из комнат с белёными стенами сидела на диване или на кровати старушка в черном - вроде бы мать. Как мы учили и сдавали эту самую экономику книжной торговли, так до сих пор и понять не могу.
Политэкономия была не самым противным из обществоведческих наук. Политэкономия капитализма вообще пелась, как песня: «товар-деньги-товар» или «деньги-товар-деньги», что ещё красивее. Политэкономию социализма надо было излагать от противного: всё наоборот. У буржуев – частная собственность, у нас – общественная, у них – стихийное производство, а у нас - плановое, ну и так далее. Если знаешь политэкономию капитализма, то про социализм всегда можешь что-нибудь провякать. Преподавал нам политэкономию Анатолий Михайлович Радаев – немолодой, очень полный мужчина с протезом вместо одной ноги, которую он потерял то ли на фронте, то ли в катастрофе. Именно у него на экзамене с нами приключился один курьёз.
Катя, Оля Аверкова и я готовились к экзамену по политэкономии капитализма достаточно усердно. Мы с Ольгой старательно писали шпаргалки, а Катя, как обычно, дрыхла, отворотившись носом к стене. Когда мы пошли сдавать наш экзамен, то ответы на чётные вопросы положила к себе в карман Оля. Ответы на нечётные вопросы я взяла себе. Первой в аудиторию, где шёл экзамен, должна была войти Ольга, я – вслед за ней и сесть позади неё, а потом уже Катя, которой следовало занять место рядом с Олей. Ну, а дальше нам предстояло действовать по обстановке. Казалось бы, чего уж проще?
Однако, когда настал мой черёд и я вошла в аудиторию, первое, что я увидела, были наши драгоценные шпаргалки, веером разлетевшиеся по полу рядом со столом, где сидела Ольга, элегантно положив ножку на ножку и покачивая носком белой туфельки, на которую лёгкой бабочкой присела одна из шпаргалок. Ольга незамутнённым взглядом взирала на Радаева и на его вопрос: «Это чьё? Ваше?», столь же невозмутимо ответила: «Это? Это не моё» и снова качнула туфелькой.
Я покрылась холодным потом, взяла билет и села на место позади Ольги, но сосредоточиться не могла. Белые листки на полу не давали мне покоя. Вошла Катя, взяла билет, села рядом с Ольгой. Не знаю, что она чувствовала, но мне она послужила щитом, и я смогла хотя бы слазать к себе в карман за остальными шпаргалками. Как я передала им шпаргалки, я не помню. Я даже не помню, воспользовалась ли я сама своей собственной шпаргалкой.
Несмотря на такой афронт, свои четвёрки-пятёрки мы получили. Всё же не зря мы строчили эти чёртовы шпоры. Но что же случилось с Ольгой? Оказывается, она сослепу не заметила, что в её столе не было дна. Там было только отверстие от отсутствующего ящика. Когда Ольга вынула шпоры из кармана и решила положить их в стол, она просто-напросто бросила их на пол. До сих пор не могу понять, как у неё хватило духу не впасть в панику после такого удара судьбы и с ясными глазами отрицать свою причастность к этим злосчастным шпаргалкам. Наверное, для этого надо иметь настоящий сибирский характер, как у нашей Оли. Хорошо ещё, что Радаев был славным дядькой и не стал «углубливать» ситуацию.
Второй случай произошёл только со мной одной, когда мы сдавали политэкономию социализма. Я спокойно отвечала на какой-то вопрос и считала, что выдала всё полагающееся, как вдруг Анатолий Михайлович сказал, чтобы я назвала какую-то формулу, про которую и слыхом не слыхивала. Я очень разволновалась, вытаращила на него глаза и заплакала самым натуральным образом – честное слово, не нарочно, просто от обиды или скорее досады. А вот он прямо испугался, предложил мне выйти, подумать и успокоиться. Я пулей выскочила в коридор, там меня окружили девочки: «Что с тобой такое?» Впервые в жизни мои слёзы высохли мгновенно. Девочки показали мне эту самую формулу, я её запомнила, пошла в туалет, умылась, высморкалась, вернулась к Радаеву и выдала ему свои знания. Он сидел в раздумье, колеблясь, поставить ли мне четыре или пять. В конце концов, он спросил у Гали Альтшиль, с которой мы обычно ходили сдавать под конец: «Ну, что скажете? Она – меня, или я – её?» «Она, она – вас!» - убедительно сказала Галя, и добрый человек поставил мне пятёрку, вторую в жизни, за которую мне было стыдно.
***
После третьего курса мы должны были проходить практику в крупных книготорговых объединениях или на книжных базах. Наша крепко сбитая компания проходила практику в «Союзкниге», в разных её отделах. Мы с Катюшей попали в отдел подписных изданий.
Союзкнига была самой большой оптовой книготорговой организацией, распределявшей книжную продукцию по всему Советскому Союзу. Её сотрудники, особенно начальники отделов, попросту сидели на золоте. При тогдашнем книжном дефиците любой, кто мог раздобыть мало-мальски приличную литературу, имел огромное преимущество перед теми, у кого книг не было. Не обязательно, чтобы это были деньги, даже в подавляющем большинстве случаев не деньги. Также нельзя было сказать, что это был голый бартер: мол, я тебе дефицитную книжку, а ты мне модные сапоги. Нет, это скорее были знакомства, а проще – блат. За хорошие книги можно было без очереди влезть в кооператив или попасть к хорошему врачу-специалисту, или устроить ребёнка в престижную школу, или… Ну, в общем, всё что душа пожелает. За хорошие же подписные издания можно было пожелать луну с неба.
Отдел подписных изданий в Союзкниге возглавляла Вера Алексеевна Майорова. Говорили, что она в своё время была директором букинистического магазина. Мне она не очень понравилась: такая самоуверенная, такая самовластная, такая самоуправная – прямо Екатерина Вторая. Меня она постоянно стремилась загрузить работой, которая была мне совсем не по душе – не то что в книжном магазине. Я печатала на машинке какие-то списки, заполняла скучные бланки. Интересных книг под руками не было, интересных людей рядом – тоже. Мало того, всех наших остальных девочек начальники отделов отпускали после двух часов дня, а меня Майорова держала до шести часов вечера, и я просто подыхала от тоски. Женщины в отделе все были намного старше меня, и все – заядлые сплетницы. Если одна из них выходила из комнаты, то остальные пять начинали зло сплетничать о ней. Потом та возвращалась, выходила следующая, и оставшиеся чесали языки уже по её поводу. Меня их трепотня доводила до умоисступления, и я очень часто убегала в курилку, чтобы не слушать их разговоров. Однажды Майорова меня спросила:
- Таня, а что вы курите?
Я поняла, что она спрашивает меня о том, почему я курю, но меня так и подмывало ответить ей: «Шипку» и «Солнышко»! Однако, поскольку я не умела хамить старшим, я постаралась дать ей понять, что курю от тоски и что мне здесь делать особо нечего. После этого она ко мне относиться лучше не стала.
Мало и этого. Моей Катюше, можно сказать, необыкновенно повезло: она умудрилась заболеть свинкой. Свинка в двадцатилетнем возрасте – очень серьёзная болезнь. У Кати была очень высокая температура, которая держалась достаточно долго, а потом у неё был карантин, и практику в этой окаянной Союзкниге она так и не прошла.
Зато под самый конец июля, дня за два до окончания этой каторги, мы с Катей и её драгоценным Полуниным, а также с моим другом детства Вовкой Башариным должны были сесть на поезд и уехать на отдых в наш любимый Геленджик. С моей стороны, со стороны Кати и со стороны Вовки Башарина это была чистая авантюра. Мы с Катей убегали с практики до поры до времени, не получив соответствующих бумажек. А мой друг-приятель Вовка Башарин без разрешения начальства, которое не давало ему отпуск, бросал свою работу в трамвайном депо. Вообще-то ему на это было наплевать, потому что в скором времени его ждал осенний призыв на службу в армию. Бедный Володька никогда нигде не был, никогда не видел моря и был готов поехать куда угодно, если я его туда тащила. Денег у него, кажется, наскреблось только на дорогу, но нас это особенно не волновало – как-нибудь проживём. Короче говоря, плюнули мы на всё и уехали.
Остановились мы опять у нашей Юлии Фёдоровны. Она встретила нас с Катей, как родных, и поселила всех нас в той же большой комнате с пятью кроватями. На этот раз никаких курсовок у нас не было, и питались мы, как Бог на душу положит.
В Геленджик снова приехали Катюшины школьные подружки: Танюшка Петухова, Алка Енина и Ленка-Фанера. Иногда мы мотались по городу всей компанией, иногда разбивались на группы и в общем жили весело, хотя денег было маловато.
Почему я взяла с собой Вовку? Да из простого соображения: у Кати Вовка есть, а я что, рыжая? При всём при этом между мной и моим записным женихом никогда не было и намёка на какие-то близкие отношения. Володька относился ко мне, как индус к священной корове, а он был мне нужен для антуражу. Володька ел, что давали, шёл, куда вели, курил дешёвые сигареты, деньги на которые ему выделяла я, и был чрезвычайно доволен жизнью.
Однажды Катя, наскучив нашей коммунальным существованием, попросила меня увести моего Вовку на целый вечер куда-нибудь подальше. Я выманила своего кавалера из дому, и мы отправились на поиски приключений. Ноги занесли нас на задворки летнего кинотеатра, и мы влезли на покатый ребристый навес, покрытый толем, залегли на него и бесплатно смотрели какой-то фильм, названия и содержания которого я теперь вспомнить не могу. При этом, конечно, Вовка лез и шёл по наклонной крыше ловко, как кошка, а я изображала корову на льду и просилась поскорее слезть оттуда. Володька, не смея ругать меня за неуклюжесть, тихо бурчал: «Никакой в тебе, Танька, романтики!».
Однажды мы отправились в путешествие на Тонкий мыс, и там на берегу оба Володьки полезли вверх по отвесной стороне высокого обрыва. Они лезли вверх, цепляясь за едва заметные бугорки и выступы. У меня, когда смотрела на них, замирало сердце, но они, кажется, всё же сумели вскарабкаться на самый верх.
Не помню, почему, - думаю, просто из упрямства, - но я осталась на этом берегу одна в обществе лишь полунинских ластов. Я нацепила их себе на ноги, даром, что они были велики мне номера на четыре, и поплыла в открытое море. Плыть было легко. В воде я наткнулась на огромный пень, который кто-то выкорчевал, а потом его, по-видимому, смыло волной в море. Я подплыла к этой огромной коряге, уселась на неё верхом и, широко загребая ластами, поплыла ещё дальше от берега. Мне кажется, я уплыла довольно далеко. Внезапно я почувствовала, что у меня кружится голова и меня немного подташнивает. Я испугалась и повернула назад. Берег был виден, но он был так далёк и так безлюден! Лёгкие волны раскачивали мою корягу, но их вид теперь не радовал меня, а только сильнее кружил голову. Я старалась сильнее и чаще отталкиваться от воды ластами, но берег приближался очень медленно. Наконец я подплыла к нему на такое расстояние, что решила бросить корягу и плыть дальше самостоятельно. Голова у меня стала кружиться меньше, и поплыла я быстрее. Как я добралась до берега, я уж и не помню. Однако я вылезла из воды, обсохла, немного отдохнула и поплелась пешком обратно в Геленджик. Поскольку на мне были резиновые тапочки без задников, я отшлёпала ими себе пятки до волдырей. Два дня после этого я просто не могла ходить. Справедливости ради надо сказать, что пока я шла вдоль шоссе, меня пару раз приглашали подвезти какие-то восточные человеки, но я их боялась и поэтому гордо отказывалась.
Потом произошли два события, которые, словно лучи прожектора, высветили и без того известную мне сторону существа моего бедного Вовки. Я уже говорила, что денег нам едва хватало на еду, и мы с Катей часто больше тратили на обеды для наших мальчишек, чем для себя. Во всяком случае, вечно голодный Полунин постоянно вынимал еду у Кати изо рта, приговаривая, что она от еды толстеет. Ну, а я уже вслед за Катей уступала кусок побольше моему Вовке, которого по своей прихоти затащила на край света. Естественно, никакого вина или водки мы не пили. Но тут у Юлии Фёдоровны наметился какой-то праздник, и там мы могли поесть и выпить на халяву. Боже мой, как же Башарин нализался! Он даже не дошёл до нашей комнаты и заснул на диванчике в коридоре. И почто мне так не свезло в жизни? Единственный парень, который бескорыстно и беззаветно меня любил, был безнадёжным пьяницей.
Потом настал день, когда Полунину надо было уезжать, потому что кончался его отпуск. Кажется, Кате мама прислала какие-то деньги, и мы вечером пошли в шашлычную, расположенную выше нашей улицы, поближе к вершине горы. И тут Полунин расщедрился, хотя его об этом его никто не просил, и купил моему Вовке двухсотграммовый стакан водки. Надо было видеть, с каким сладострастием тот опрокинул в себя этот стакан. Я увидела это и ещё раз сказала себе: «Jamais!» (Никогда!)
Полунин уехал, и мы догуливали наши каникулы втроём или в обществе Катюшиных подружек. Однажды мы решили отправиться на пляж поздно вечером, чтобы искупнуться в море голенькими. Мой Володька, разумеется, увязался с нами. Мы пришли на мостки, велели Вовке отвернуться, разделись догола и бросились в тёмную воду, которая слегка фосфоресцировала при каждом всплеске. Отплыв от мостков, я обернулась и увидела Вовкин зад, белеющий в темноте. Он тоже решил искупаться в чём мать родила, сбросил плавки, и при этом его почти чёрные от загара руки, торс и ноги слились с окружающей тьмой, а незагорелая попка так и сверкала в слабом лунном свете. Он, ничтоже сумняшеся, тоже бросился в воду и поплыл вслед за нами.
Когда мы приплыли обратно к мосткам, оказалось, что мой цветной халатик ветром сдуло в море, и он плавал возле мостков, раздуваемый ветром, напоминая какое-то неведомое морское животное. Я выловила свой халат, отжала его и надела на себя. Мне было очень холодно, меня ещё обдувал и ветер, но я мужественно сдерживала дрожь в теле и стук зубов: всё равно ничего другого у меня с собой не было. Не идти же, подобно легендарной леди Годиве, голой через весь город! Да и волосы у меня были коротко подстрижены.
Уезжали мы тоже с приключениями. Перво-наперво отправили Володьку за билетами на автобус до Новороссийска. Около будки, где их продавали, всегда стояла длиннющая очередь, и раздобыть билеты на нужный рейс всегда было проблемой. К нашему удивлению, Вовка из похода вернулся довольно быстро и принёс билеты, сказав, что взял их без труда. Мне это показалось подозрительным, и я посмотрела на них повнимательнее: разумеется, этот несчастный лопух взял билеты на автобус, который прибывал в Новороссийск через полчаса после отхода нашего поезда. Пришлось заново тащиться в кассу и со скандалом менять билеты.
Когда же мы стали садиться в поезд, оказалось, что нашего номера вагона (девятнадцатого, кажется) в этом составе вовсе нет. Сначала мы в растерянности просто стояли у подножки последнего вагона на голой земле, так как перрон кончался где-то у пятнадцатого вагона, а потом, по чьей-то мудрой подсказке, принялись атаковать двери двух последних вагонов. Каким-то образом мы всё же втиснулись в переполненный вагон и оказались впятером в одном купе. Там был один молодой парнишка и ещё кто-то, уже не помню. Помню только, что этому парнишке и моему Вовке пришлось спать на багажных полках. Есть-пить нам особо было нечего, но до Москвы мы добрались благополучно.
В Москве нас с Катей ждал наш родной институт, а в нём – Говоров. Говоров, злой, как пёс, потому что эта противная Майорова из Союзкниги наговорила ему на нас с Катей Бог весть что, особенно на меня. А что я такого сделала? Ну, смылась на каникулы на два дня раньше, потому что у нас билеты были на это число, вот и всё. А сколько я напахала на эту самую Майорову? Но наш Александр Алексеевич не желал ничего слушать. Он задрал свой широкий нос и перестал нас с Катей замечать. И на кого обиделся, старый дурак? На двух девчонок. Ну да чего с него спрашивать. Он обижался на нас месяца два, но перед Новым Годом мы помирились.
***
На третьем курсе произошли ещё два важных события, которые пришлись на конец апреля – начало мая 1968 года. Во-первых, моя Галя вышла замуж. Во-вторых, я вместе с моими институтскими подругами съездила в Ленинград.
Сначала о Гале и её свадьбе. Галке всегда хотелось выйти замуж и иметь семью. Для этого у неё были все данные: хозяйственность, домовитость, аккуратность, чистоплотность и абсолютная порядочность. Однако Галке всегда недоставало кокетливости, умения флиртовать, завлекать парней. Не из того она теста сделана. Она никогда бы не стала бороться за внимание мужчины, у неё не было женской агрессивности. Словом, Галка была невестой, которой надо было искать жениха. Её мать, тётя Лида, пробовала её сосватать, и я даже помню одного такого претендента. Галка не была особо влюбчивой, но ей этот парень в общем понравился. Если бы он проявил инициативу, она спокойно вышла бы за него замуж. Но этот парень не был ею очень увлечён, а Галя вела себя всегда очень скромно. В ней всегда было сильно развито чувство собственного достоинства, и она не собиралась кому-либо навязываться. Так из этого знакомства ничего и не вышло.
А вот осенью 1967 года к нам стал заходить друг её детства, сосед по даче Женя Фёдоров, очень славный парень. Я знала, что Галке из её дачных друзей нравился другой парнишка, поэтому я сначала и не предполагала, что Женя задержится у нас надолго.
Женя только-только вернулся из армии. Он вырвался из оков армейской жизни на волю, ему нравились девушки, и мне кажется, в этот момент он был готов жениться на ком угодно. Получилось так, что он попал в наше общество. Женя распространял своё мужское обаяние и на Галю, и на меня, и даже на Наташку, которая, к слову сказать, была уже замужем и родила дочку. Думаю, если бы мне очень хотелось, я бы перетянула Женю к себе. Галя, как всегда, вела себя сдержанно и никаких прав на Женю не предъявляла. Если бы я проявила сильную инициативу, я бы женила Женю на себе. Но, во-первых, я не была им настолько увлечена, чтобы начинать серьёзную игру, а во-вторых, я очень ясно видела, что Галя и Женя гораздо лучше подходят друг другу во всех отношениях: и по характеру, и по наклонностям, и по семейным обстоятельствам. Они знали друг друга с детства, у них обоих отцы были железнодорожниками, оба были аккуратные, трудолюбивые, хозяйственные. Женя был немного старше нас, он родился в 1944 году. Он хорошо учился в школе, с отличием окончил железнодорожный техникум, он был потомственным машинистом. У Жени были золотые руки и инженерные мозги. Он был на редкость чистоплотен и аккуратен: к нам он являлся в белоснежных отглаженных рубашках и наутюженных брюках. Женя умел бренчать на гитаре, он обладал хорошим слухом и пел хорошие песни на стихи Есенина и других современных поэтов. В те времена он пил очень мало: если он выпивал лишнюю рюмку, его просто-напросто рвало. Он был таким чистеньким и аккуратненьким, что наша соседка Лида Швыткова, сама большая аккуратистка, говорила нам: «Девочки, выходите замуж за Женю», желая сказать, что мы не должны упускать такого прекрасного жениха и что хотя бы одна из нас обязана его заарканить. Короче говоря, через некоторое время его стали считать законным Галкиным поклонником. Помнится, как-то раз Женя заночевал у нас в Сокольниках, а наутро к нам прибежала его мать, совершенно перепуганная: оказывается, он дома никого не предупредил, и его родители уж и не знали, что думать. (Напоминаю, что телефона у нас не было, и у Жениных родителей тоже). При этом надо сказать, что Галка до свадьбы никаких вольностей Жене не дозволяла, и все их отношения имели вполне невинный характер.
Кстати, следует отметить и бурную деятельность Галкиной матери тёти Лиды, которую она развернула, когда выяснилось, что Женя является её перспективным зятем. Жене тут же раздобыли новую меховую шапку (вспомним, что тётя Лида была закройщиком-скорняком), справили новое пальто и вообще обновили гардероб. И к самой Галке тётя Лида стала проявлять больше внимания, когда дело начало склоняться к законному браку. Женя с Галкой женихались, время шло, и в конце апреля была назначена свадьба. Отмечать торжество собирались в помещении заводской столовой, расположенной напротив «Красного богатыря», рядом с большим магазином, который мы всегда называли «У Богатыря». Родители новобрачных сняли весь зал целиком. По словам моего папы, гостей было около восьмидесяти человек, и свадьба была очень весёлой. Но я не присутствовала на свадьбе, потому что уехала в Ленинград.
***
Это была замечательная поездка, и я никогда не жалела, что не отказалась от неё ради Галкиной свадьбы. А получилось так: наша вторая группа умудрилась выйти на первое место в каком-то профсоюзном соревновании, о котором я ничего вовсе не слыхала. В награду она получила возможность съездить на неделю в Ленинград бесплатно или совсем бесплатно. Однако, не все из второй группы смогли поехать, поэтому мы, что называется, «примазались к компании» и были очень этому рады. Из нашей группы, помнится, поехали мы с Катей и Нелли Шапиро. Возглавляла нашу группу какая-то профсоюзная дама из нашего института – кстати, очень милая и очень заботливая по отношению к нам. Но самое главное, с нами поехала наша англичанка Нина Исидоровна, и это было просто здорово.
На Ленинградском вокзале меня и Катю в путешествие провожал мой папа. По своему обыкновению, он был слегка навеселе и посему резвился вовсю. Когда мы прошли в вагон, папа прижался к вагонному окну своим носом, чуть не расплющив его, а потом ещё показал нам язык. Мне, как всегда, было стыдно за такое его поведение, а вот девочкам и Нине Исидоровне мой папа чрезвычайно понравился.
Дорога прошла в болтовне и веселье. Устроились мы в достаточно старой гостинице где-то на Литейном проспекте. Мне кажется, нас было всего человек двадцать, и в каждой комнате поселились шесть-восемь девочек. Сейчас это кажется диким, а тогда мы были молоды, и нам всё было хорошо и удобно.
Эта поездка оказалась совершенно особенной, благодаря одному замечательному человеку – Глебу Борисовичу Перепёлкину. Он преподавал историю искусств на заочном отделении нашего института в Ленинграде. Я не знаю и не помню, какие научные звания были у Глеба Борисовича, но такого эрудированного специалиста в области искусствоведения мне ни до того, ни после встречать не приходилось.
Внешний вид у нашего уважаемого Глеба Борисовича был немного странный: небольшого росточка, довольно субтильный, в двояковыпуклых очках, на круглой голове – шляпа, которая казалась ему мала, на ногах – парусиновые туфли. Говорили, что после смерти матери он остался совсем один, и о нём заботились женщины, его сотрудницы, иначе бы он ходил вообще неизвестно в чём и неизвестно чем питался. Во всяком случае за то время, пока мы имели счастье общаться с ним, мы ни разу не сподобились увидеть, как Глеб Борисович кушает. Наши девочки поинтересовались у него, почему он целыми днями ходит с нами и ничего не ест, а он ответил: «Я так привык».
Надо отдать ему должное: он так интересно рассказывал, что даже мы забывали о еде. Что я помню из его рассказов? Ну, например, Глеб Борисович водил нас по Невскому проспекту и указал нам на какой-то дом. Своим высоковатым голосом он спросил нас: «Вы видите этот дом? Вы можете выделить более позднюю пристройку на верху этого дома?» Мы дружно пялили глаза и ровно ничего не замечали. «Ну, как же, - сказал Глеб Борисович, - вы посмотрите повнимательнее и сразу увидите, что два верхних этажа надстроены позже. Они сооружены совсем в другом стиле».
Или же он указывал нам на прелестный балкон-фонарик на одном из старинных домов и сообщал: «В романе Мережковского описано, как царь Александр Первый входит на этот эркер. Это анахронизм. Во времена Александра этого эркера ещё не существовало, он был пристроен позже».
Глеб Борисович водил нас тем путём, по которому Александр Блок возвращался домой от своей возлюбленной-актрисы. Он рассказывал нам об актёре Максимове, который так умел носить на сцене фрак или мундир, что аристократы и вояки специально ходили в театр, дабы научиться у него этому мастерству. Он учил на с запоминать произведения искусства, в частности скульптуру, таким образом: надо смотреть на неё, а потом, закрыв глаза, мысленно воспроизводить её перед собой. Если что-то не запомнилось, снова посмотреть и снова вообразить её себе с закрытыми глазами, и так до тех пор пока не запомнишь все детали.
Но самое интересное произошло в музее, когда Глеб Борисович предложил нам выделить чужеродный элемент в картине Рафаэля «Святое семейство с безбородым Иосифом» или «Мадонна с безбородым Иосифом». Кажется, это единственная картина, где Иосиф изображён без бороды. Разумеется, мы сами ничего такого чужеродного в картине не обнаружили, и тогда Глеб Борисович сказал нам: «Ну посмотрите же на этот зелёный шарф. Сразу бросается в глаза, что он здесь лишний и написан чужой рукой. Заметьте, какой у него грубый цвет, который никак не сочетается с другими цветами этого полотна». И мы тут же прозрели и увидели: да, лишний, да, действительно не сочетается.
Когда мы бывали с Глебом Борисовичем в музеях, вокруг нас тут же собиралась толпа, благоговейно внимавшая его словам. Надо отметить, что Глеб Борисович говорил так, будто перед ним были вполне взрослые и подготовленные слушатели, и нам приходилось тянуть свои мозги в попытках угнаться за его мыслью. Это было трудно, но интересно и полезно. Он не делал скидки на нашу молодость и наше невежество. Не знаю, как другим, но мне это очень нравилось.
Глеб Борисович знал не только русское и западноевропейское искусство и помнил, где какое произведение хранится, но также был знатоком и восточного искусства. Он то и дело упоминал, что в Самарканде находится то-то и то-то, а в Бухаре то-то и то-то, а в Каирском музее что-то ещё. В общем, он представлял собой ходячую энциклопедию изобразительного искусства, и я очень рада, что мне посчастливилось встретиться с таким замечательным человеком.