***
Мы ещё вернёмся к этой сладкой парочке, отношения с которой я поддерживала долгие годы и после окончания института. А сейчас вернёмся на наш второй курс.
Другим мужчиной, претендующим на наше женское внимание, был Владимир Осипович Осипов. Он читал нам курс библиографии. Честно говоря, я ожидала большего и от предмета, и от преподавателя. Сначала мне казалось, что библиография может быть интересной для изучения, но на практике она оказалась сплошным крючкотворством и, если не лженаукой, то «околонаукой». Я так и не смогла поверить в важность того, что от точки с запятой, поставленной вместо двоеточия в библиографическом описании, зависит судьба общества. С другой стороны, я всегда признавала и признаю, что библиография - дело очень важное и нужное, и без неё в книжном деле обойтись никак нельзя. Однако душевного расположения к занятиям библиографией я никогда не ощущала – наоборот, для меня вся эта мелочная возня вокруг правил библиографического описания была сущим наказанием, вроде вышивания крестиком по канве.
На мой взгляд, В.О.Осипов был коротышкой невзрачной наружности. На его круглой голове имелись большие залысины, и при желании с него можно было писать портрет Ленина или, по крайней мере, вырезать его силуэт. Как почти все невысокие мужчины, он маялся комплексом Наполеона, а поскольку этот его комплекс никто не стремился ублажить, Осипов часто бывал желчен и злоязычен. Ему нравилось подцепить и высмеять человека, особенно при всех. Мне казалось, он чувствовал, что наши симпатии скорее на стороне Говорова, а не на его стороне, и он завидовал Александру Алексеевичу. Лично я Осипова недолюбливала. Мне вовсе не хотелось ни работать с ним, ни быть рядом с ним, ни трудиться ради него. Он раздражал меня своими наполеоновскими замашками, а мне и своих хватало. В конце концов, я тоже коротышка.
Несомненной пассией Осипова была наша Галочка Альтшиль. Что и говорить, на Галю всегда было приятно посмотреть, приятно с ней поговорить, приятно просто услышать её разумный голос. Кроме своей очень приятной внешности, внимательных больших карих глаз, обаятельных манер, Галя обладала ещё одним очень важным преимуществом: она всегда была хорошо одета. Не то чтобы на ней были какие-то очень дорогие или заграничные вещи – нет, просто для неё шила наряды хорошая портниха, с которой её познакомили, когда Галя работала ещё в Ленинке. Галина тёмная головка всегда была очень аккуратно подстрижена и причёсана. Но Галя никогда не производила впечатления дешёвой модницы, которая только и думает о своей внешности. На нашем курсе были две-три такие студентки, они держались немного особняком, и я их воспринимала как чужих.
С Осиповым у меня однажды произошёл конфликт, после чего я его ещё больше невзлюбила. Он решил сделать для нас очень благое дело – записать нас в кабинет библиографии и библиотековедения (КБ) в Библиотеке имени Ленина. Это было действительно благое дело с его стороны, потому что в те времена попасть в Ленинку студентам младших курсов было просто немыслимо, а многие материалы, необходимые нам для учёбы, находились именно в КБ. Теперь КБ помещается не в главном здании библиотеки, а в доме на противоположной стороне Моховой, в старинном здании светло-зелёного цвета, а тогда он располагался рядом с одним из научных читальных залов.
Попасть в Ленинку было очень сложно ещё и потому, что наплыв читателей был слишком велик, и в гардеробе для их вещей просто не хватало места. Читателям приходилось выстаивать по полтора часа в очереди, прежде чем они могли раздеться.
Короче говоря, когда мы пришли в Ленинку, нам тоже пришлось простоять минут сорок в очереди, чтобы сдать свои пальтишки. Вспомним о том, что у меня было сильное плоскостопие, из-за которого я не могла долго ходить и даже долго стоять. Но в этот раз всё было хуже ещё и от того, что у меня не было никакой приличной обуви. Моя соседка и подружка Галя отдала мне (или одолжила на время) свои резиновые сапожки светло-бежевого цвета. Я могла бы спокойно щеголять в них, если бы их голенища были чуть шире. На моих достаточно плотных ногах эти сапожки собирались в безобразные складки, и чтобы избежать этого, я вложила в сапожки подошвы от старых танкеток. Мои пятки оказались повыше, и сапоги перестали сминаться. Однако от этого мои ноги болели ещё сильнее, и когда очередь в гардеробе наконец дошла до нас, я уже чувствовала себя, как Андерсеновская русалочка.
Когда же нас подвели к дверям КБ, оказалось, что запускать нас туда будут частями, и я оказалась далеко не в первых рядах. Коленки у меня уже подламывались, а в пятки, казалось, были вбиты гвозди. Ну, что мне было делать? Я подумала-подумала да и присела на ступеньку красивой деревянной лесенки, которая вела куда-то вниз и по которой никто не ходил. Однако, не успела я присесть, как на этой лесенке появилась какая-то библиотечная дама. При виде меня она пришла в священный ужас и зашипела, чтобы я немедленно встала, а потом исчезла за дверью КБ.
По-видимому, она наябедничала на меня Осипову, потому что он выскочил из КБ и тоже на меня зашипел. Мне было больно и обидно до слёз. Идиоты, если бы они меня спросили, почему я это сделал, я бы ответила, что просто не могу больше стоять.
Наконец и нас запустили в КБ. К слову сказать, мне там очень понравилось: помещение было небольшим, очень уютным, с множеством комнатных растений в больших и маленьких горшках. Нас оформили, то есть, поставили в наши читательские билеты штамп «КБ», и наконец-то я смогла сесть. Осипов дал нам какое-то небольшое задание по библиографии, и на этом можно было бы успокоиться, но я продолжала жевать жвачку обиды.
Осипов тоже на этом не успокоился. Вскоре на какой-то из лекций он решил блеснуть остроумием и выразил опасение, что студентка Татьяна Жданова, которая ничтоже сумняшеся уселась на деревянных ступеньках ВГБИЛ, вполне возможно, в ближайшее время рассядется с кошелками прямо посредине знаменитой мраморной лестницы вышеупомянутой библиотеки. Наш народ воспринял эту шутку довольно вяло, а я с тех пор стала Осипова недолюбливать ещё больше.
***
Надо сказать, что мне трудно писать о наших студенческих годах, потому что все мои воспоминания о них сливаются в одну светлую и весёлую картину, которую портил только Тишков со своей дурацкой историей КПСС. Остальное в своей жизни портила только я сама.
После окончания второго курса мы проходили практику в московских книжных магазинах. Гале Альтшиль, Ире Винокуровой, Оле Антоновой, Люсе Виноградовой и мне выпала честь проходить практику в одном из самых крупных книжных магазинов Москвы – в магазине «Книжный мир» (ныне «Библиоглобус»). Некогда в этом двухэтажном помещении в начале Мясницкой улицы размещался магазин «Детский мир», и я даже помню, как мы там покупали какие-то туфельки для меня. Однако, вскоре было построено новое большое здание «Детского мира» на Лубянской площади, а его прежнее здание занял магазин «Книжный мир».
Директором магазина был довольно представительный мужчина лет сорока пяти-пятидесяти по фамилии Воложин, которого знала вся книжная Москва. Нас поразила его манера курить. Во-первых, курил он почти беспрестанно, а во-вторых, он втягивал в себя большое количество дыма, делая подряд несколько глубоких затяжек, но выпускал из себя маленькую и тоненькую струйку дыма. Нас всех сильно интересовало: а куда он девал остальное? При первой встрече он беседовал с нами весьма неприветливо и не очень-то нам понравился. Он сказал, что он видел-перевидел множество практикантов, и все они – лодыри и прогульщики. Но мы-то вовсе не собирались лодырничать и прогуливать, поэтому подобное вступление нас просто оскорбило и сразу поставило в конфронтацию по отношению к Воложину.
А сама работа нам понравилась. Мы с Галей Альтшиль работали в отделе книг по искусству и были очень этим довольны. Лично мне было очень приятно находиться среди красивых альбомов и монографий по искусству, плакатов, репродукций и открыток, а также мне нравились покупатели, которые вежливо здоровались с нами, вежливо просили показать ту или иную книгу; нравилось помочь найти то, что им было нужно, упаковать книги, вручить их покупателю и выслушать слова благодарности.
Отделом искусства руководила молодая женщина, не старше тридцати лет, звали её Тоня. У нас с ней сложились очень хорошие отношения, она нам доверяла и даже иногда оставляла нас с Галей в отделе одних, и мы вполне справлялись. Конечно, мы частенько бегали в туалет покурить или в другие отделы, где работали наши девочки - например, в отдел художественной литературы, в котором работали Ира Винокурова и Оля Куликова. В те времена был огромный спрос на стихи, и тоненькие сборнички стихов Евтушенко, Вознесенского, Рождественского покупатели просто рвали из рук. Я не слишком увлекалась современной поэзией, а то могла бы спокойно купить все эти дефицитные издания. Рядом с нашим отделом находился также отдел подписных изданий, тоже золотое дно по тем временам. Там работала некая Галя Румянцева, которая впоследствии работала в одном отделе с моей Катей в Комитете по печати РСФСР. Кажется, мы заканчивали работу на час раньше. Конечно, у меня не было стойкой привычки работать целый день на одном месте, однако я это выдерживала.
Когда мы пришли на практику в «Книжный мир», меня назначили кем-то вроде старосты. Я должна была отвечать за дисциплину и посещаемость, а потому завела особую тетрадку, где отмечала, кто когда пришёл и ушёл. Не помню уж каким образом, но Воложин углядел, как наша Оля Антонова прогуливалась около магазина со своим знакомым молодым человеком. Воложин устроил нам по этому поводу целый выговор, обозвав при этом Олиного знакомца «лохматым», а я в отместку ему записала в своём журнале, что Антонова с 13.30 до 14.00 «гуляла с лохматым». Вот такая я была заноза.
Кстати, позже мы видели того же Воложина и других директоров известных московских книжных магазинов в нашем институте. Все они обучались на вечернем отделении нашего факультета, и во время сессии им приходилось частенько бывать в нашем институте. Странно было видеть этих уже не молодых людей в качестве студентов.
Ну вот, закончилась наша практика, и почти все наши девочки разъехались отдыхать. А мне некуда было деваться, и я осталась в Москве. Моя Катюша отправилась в пансионат «Клязьма» вместе со своим ненаглядным Вовкой Полуниным и его матерью, которую тоже звали Екатериной. От одиночества и безделья, скуки и любопытства я завязала знакомство с тем самым «опасным человеком», которого мне прочила в Геленджике Юлия Фёдоровна. Мне было двадцать, а ему двадцать семь, и он работал стоматологом в нашей поликлинике на Миллионной улице. Никоим образом нельзя сказать, что я влюбилась в него: ни его внешность, ни его внутренний мир, ни его поведение не соответствовали моим представлениям о мужчине моей мечты. Однако он первым по-настоящему обратил на мои женские прелести и сделал это весьма недвусмысленно. Кроме того, я так давно нуждалась в какой-то опоре, что мне показалось, будто грубая напористость этого малого сможет как-то защитить меня от жизненных проблем. Я не ждала от него денег, а ждала какой-то моральной поддержки – знания того, что рядом есть кто-то старше и опытнее меня, и при этом заинтересован во мне. Но тут я просчиталась: он никак не мог понять, что именно мне от него нужно. Ему нравились пухленькие брюнетки, и ему этого было достаточно. Я же не могла ему этого объяснить, мне казалось это неуместным и бесполезным, раз он сам этого не понимает. Я не сразу поддалась его грубому натиску, но, в конце концов, надо же было с чего-то начинать. Во всяком случае, он был медицинским работником и вряд ли мог бы заразить меня какой-нибудь дурной болезнью. Виделись мы с ним от случая к случаю, и в его жизни я занимала очень мало места.
На втором курсе наши девы продолжали крутить свои романы, кто-то выходил замуж, кто-то готовился стать мамочкой. Катерина с головой ушла в свой роман с Вовкой Полуниным, младшим братом своего одноклассника. Ничего не скажешь, внешне Вовка был очень хорош: высокий блондин с большими синими глазами, опушёнными длинными золотистыми ресницами, с розовыми щёчками и пухлым мальчишеским ртом. Об его характере я тогда ничего не могла сказать, я только видела, что он постоянно хочет есть и спать, как большой щенок. Есть он хотел потому, что ему было лет семнадцать-восемнадцать, и он ещё продолжал расти, и никакой еды ему не хватало. Кроме того, дома он тоже не мог наесться досыта, потому что их отец бросил его с братом и матерью, работавшей всего лишь корректором. Обоим парням постоянно хотелось есть, и тот, кто первым попадал домой, обычно сметал всё, что было в холодильнике. Катя подкармливала своего юного возлюбленного, а иногда они оба забегали ко мне, и Володьку кормила уже я, после чего он немедленно заваливался спать. Спать же он хотел оттого, что «гулял с Катей». Катя тоже постоянно хотела спать, потому что «гуляла с Вовой». Если мы готовились к экзаменам втроём – Катя, Оля Аверкова и я, - то это выглядело так: Ольга безостановочно строчила шпаргалки, я зубрила вслух, а Катя, повернувшись к нам спиной, сладко спала на моём диване. Время от времени она просыпалась и задавала какие-то вполне осмысленные вопросы. Мы шли сдавать, и результат обычно был таков: Жданова – пять, Еременко – четыре или пять, Аверкова – четыре.
Ольга, в свою очередь, вовсю развивала свои отношения с Женей Афанасьевым – мальчиком, с которым она училась в школе в Чите. Женя учился на дипломата в МГИМО, был круглым отличником, изучал китайский и французский язык Невысокого роста, тоненький, беленький, голубоглазенький, он очень подходил нашей Оле. Однако кокетливая Оля никак не могла ограничиться одним постоянным и давно известным поклонником и порой заводила случайные знакомства. При этом она давала очередному ухажёру свой домашний телефон, а потом вопила, чтобы её не звали к телефону, если тот звонил. Мне это было как-то непонятно: если человек был мне неприятен, я сразу отшивала его, а если симпатичен… Но у меня не было дома телефона, и ни о чём я так не жалела. Мне даже во сне снилось, что у меня есть дома телефон.
Ещё об Ольгиных похождениях. Как-то раз она познакомилась с каким-то молодым человеком постарше нас, кажется, тоже врачом. Она несколько раз встречалась с ним, а потом попросила моего отца моего отца погадать ей на картах. Папа совсем не знал, с кем там Оля встречается. Он разложил карты и сказал ей приблизительно следующее: «Тот, на кого ты гадаешь, - это дело пустое. У тебя есть другой, и он подходит тебе гораздо больше. С ним тебя ждёт необычная судьба6 ты будешь много ездить по миру, и вообще, твоя жизнь будет очень интересной». И Ольга перестала встречаться с этим своим кавалером и сосредоточила своё внимание на Жене. Папино же предсказание вполне сбылось.
В общем, летом мы уже резвились на Ольгиной свадьбе, которую праздновали в доме какого-то из дедушек (то ли Ольгиного, то ли Жениного) где-то в районе Владыкина. Тогда это был загород. И там собралась вся наша группа, и Говоров в том числе. У некоторых из девчонок сохранилась фотография с той свадьбы, где мы все стоим, словно цыплята, возле Александра Алексеевича, исполняющего роль курицы-наседки. Мы все там молоденькие и хорошенькие, и даже Говоров там вроде как ничего.
Вскоре после свадьбы Оля с Женей уехали в свою Читу, и Оля вернулась в начале третьего курса уже с довольно кругленьким животиком. Она нервничала по поводу своей беременности, потому что врачи говорили ей так: либо вы нас обманываете относительно сроков своей беременности, либо там что-то неправильно. Бедная Оля пошла к какому-то профессору, и тот успокоил её, сказав: «Деточка, не волнуйтесь, у вас всё в порядке, просто у вас очень крупный плод». Ольга поуспокоилась и стала ждать появление на свет своего плода где-то в середине февраля будущего года. Однако 15 декабря 1967 года она спокойненько родила двух девчонок – Танечку и Ирочку, беленьких, голубоглазых семимесячных близнецов. Сначала она оставалась с ними в больнице, а потом какое-то время приходила туда их покормить. Когда девчушки немного подросли и чуть окрепли, Оле разрешили забрать их домой. Я не помню точно, сразу ли они поселились в этой квартире, но мы приходили навестить её в маленькую комнату на Страстном бульваре. Ольга оказалась очень строгой матерью и чрезвычайно чистоплотной и аккуратной хозяйкой: девчонок не баловала, брала их на руки редко, пелёнки стирала и кипятила, как полагается, и готовила обеды Жене, который весь был поглощён учёбой в своём институте. Помнится, мы с Галей Альтшиль (а может быть, и с Катей) пришли навестить Олю. Женя оказался дома. Он поздоровался с нами и спросил:
- Ну, девочки, как сессия?
Мы просто вылупили на него глаза. Сессия была последней вещью, о которой мы думали, когда шли к ним. Мы что-то промямлили в ответ, а Женя закрылся от нас китайской газетой с иероглифами и предоставил нам возможность спокойно общаться с Олей и детишками.
Про себя я называла новорожденных Танечку и Ирочку «хрущёвскими детками», уж очень они своими круглыми мордашками и голубыми глазками почему-то мне его напоминали.
Ольга сыграла в моей жизни очень интересную роль: она на долгие годы поменяла мой имидж. Ещё до всей этой истории со свадьбой, зимой, я пришла к ней в гости. Мне давно хотелось покрасить свои волосы в более светлый цвет, только я очень боялась это сделать. Прежде всего я боялась осуждения своих старых тёток, из воли которых я к тому времени ещё не успела выйти. А потом я боялась того, что получится на моей голове, потому что до этого вообще никогда в жизни не пробовала что-то изменить в своей внешности. У меня никогда не было никакой косметики, краситься мне было ни к чему, и делать я этого совсем не умела. Ольга же была в отношении цвета своих волос просто бесстрашной: она приходила в институт то рыжая, то красная, как морковка, то фиолетовая, то соломенная – и ничего, ей всё это было как с гуся вода. Мне же отчаянно хотелось хоть чуть-чуть осветлиться, но так же отчаянно я этого боялась. Но тут умерла Тинечка, прошло уже несколько месяцев со дня её смерти, и я решилась. Короче говоря, когда я пришла к Оле домой, она бестрепетной рукой вымазала мои волосы гэдээрошной краской «Блондоран-ликвид», завязала мне голову беленькой косынкой и велела ждать. Пока мы ждали, мы успели пообедать и погладить рубашки Олиному папе. Я пару раз спросила Ольгу, не пора ли смывать краску, и оба раза она, близоруко прищурившись, заглядывала мне под косынку и говорила, что ещё рано. Наконец, когда мы аккуратнейшим образом догладили все рубашки, Ольга повлекла меня в ванную комнату, пустила горячую воду и принялась смывать с меня краску. При этом она приговаривала: «Танька, ой, Танька!» У меня сердце уходило в пятки, потому что я, не видя себя, решила, что у меня на голове минимум костёр рыже-красного цвета или что-то в этом роде. Когда же я, наконец, вырвалась из Ольгиных цепких рук, я была просто поражена: в зеркале я увидела, что моя шевелюра приобрела изумительный светло-золотистый ореховый цвет, необыкновенно красивого оттенка. Мне он ужасно понравился, только было немножко непривычно. Я знала, что моему папе понравится, а вот как остальным? Однако мои опасения были напрасны: девчонки восприняли мою новую шевелюру «на ура», и даже Нина Исидоровна, наша англичанка, когда увидела меня, подняла вверх большой палец в знак одобрения.
Надо сказать, что эта перемена в моей внешности довольно сильно повлияла на мой характер. Вместе с моими тёмными волосами я словно бы избавилась от какой-то излишней серьёзности, стала чуточку раскованнее. Мне самой от этого стало легче. И потом, в течение всей своей жизни я подумывала о том, не отрастить ли мне снова мои тёмные волосы, но всегда отказывалась от этой мысли, будто боялась, что на меня опять навалится прежняя тяжёлая ответственность. Кроме того, и посторонние люди стали воспринимать меня как-то легче, проще, или это мне так казалось? Крашеная – ну, значит, немного легкомысленная, а так, при своих природных данных, я, наверное, производила на людей впечатление уж очень серьёзной особы.
Если я правильно помню, именно на втором курсе я пригласила Александра Алексеевича вместе с нашими девочками на свой день рождения. Кажется, эту идею мне подала Люся Виноградова. Не она ли мне сказала: «А ты пригласи Александра Алексеевича». Мне не верилось, что он согласится придти, но он пришёл. Тут уж я совсем раздулась от радости и гордости: как же, любимый преподаватель оказал мне такую честь! Он тут же нашёл общий язык с моим папой. Вообще, Говоров чувствовал себя в нашей компании, как рыба в воде. Мы веселились и шутили, а папа спел свою коронную застольную песню «Крошка Жаней» и вызвал всеобщее восхищение.
Я потушила в духовке огромного гуся, начинённого яблоками и черносливом, вместе с кислой капустой. Наверное, гусь выглядел грандиозно, потому что на следующий день в институте Говоров вручил мне библиографическую карточку, на которой его чётким почерком было написано такое стихотворение:
Я признаться не боюсь,
Меня сразил Танюшин гусь.
И по этому гусю
Истомил я душу всю.
Как он сам потом проговорился, его поразил, разумеется, не столько сам гусь, сколько моя самостоятельность. У остальных наших девочек были мамы, они и готовили им дни рождения. Я же делала всё сама. С этого дня Говоров стал непременным участником всех наших сборищ и пирушек. Конечно, им с Люсей было удобнее и спокойнее быть вместе среди нас. А мне ужасно льстило, что мой любимый преподаватель вот так запросто бывает у меня в гостях.
19 декабря 1967 года вышла замуж Катя. Теперь она жила вместе с Володькой Полуниными и своей бабушкой в их комнате на Профсоюзной улице. Честно говоря, брак этот даже тогда казался мне (да и другим тоже) каким-то ненадёжным и безрассудным. И Катя, и Вовка относились к совместной жизни, как к детской игре. Свою настоящую свадьбу они сыграли в обществе Катиных школьных друзей, а потом мы праздновали их бракосочетание уже у меня. Я с удовольствием взяла на себя все хлопоты по подготовке праздничного стола, хотя многие из девчонок посчитали меня просто ненормальной. Но я и тогда любила, и сейчас люблю принимать гостей, и это мне совсем не в тягость. По-моему, ко мне тогда привалила почти вся наша первая группа. Прибыла Катя в своём свадьбишном белом костюме и с Володькой под руку. Вовку мы вскорости отправили спать на диван в Галкиной комнате, а сами веселились, как обычно.
Вроде бы в это самое время Ольга Антонова закрутила небольшой роман с Игорем Григоряном. Как-то раз она попыталась усадить его рядом с собой в наши тесные ряды, но, встретив наш дружный молчаливый отпор, произнесла своим звучным голосом: «Игорь, девочка моя, нас здесь не понимают», – и увеялась со своим неудачным поклонником в другое место. Потом этот роман увял и засох как-то сам собой, незаметно для остальных.
Короче говоря, мы все вступили в ту пору, когда личная жизнь перестаёт быть детскими мечтами и становится реальностью, и каждая из нас справлялась со своими обстоятельствами, как могла.