***
Возможно, в это же время Вера познакомила меня и с Георгием Захарьевичем Бахчиевым, или просто Герой, как мы его называли. Он приходился двоюродным братом известному пианисту Александру Бахчиеву, но очень не любил, когда об этом упоминали.
Нашему дорогому Герочке было тогда уже за тридцать, он начал немного лысеть и полнеть, но его тёмные армянские глаза под роскошными чёрными ресницами сверкали, как у двадцатилетнего. Главной приметой в его внешности были как раз его прекрасные глаза и шкиперская бородка, которую тогда редко кто носил, да и сейчас редко кто носит. Кстати, на столе в кухне нашего магазина болталась игрушка – кукла на руку или на бутылку – в виде моряка в тельняшке и с точно такой же бородкой, как у Геры. Гера тоже слыл дамским угодником: он на самом деле всегда был очень внимателен к нашим девушкам, целовал нам ручки и говорил комплименты. Он работал (по-настоящему, в отличие от Славика) в какой-то строительной шарашке и учился в Историко-архивном институте на вечернем факультете. Гера тоже собирал книг и по искусству, и он даже отметил в календаре тот день, когда он купил в нашем магазине свою первую книгу из серии «Малая Скира». Однако главной страстью нашего Геры был джаз. В т от момент, когда мы с ним познакомились, Гера был ещё не женат и искал свой идеал – девушку с хорошей фигурой и длинными волосами. Забегая вперёд, скажу, что он всё-таки «отыскал свой идеал» - очень симпатичную молодую женщину, мою ровесницу. Вера и я с ней подружились, и через много-много лет Аня стала моей крестницей. Гера довольно часто появлялся в нашем магазине и своим присутствием весьма украшал нашу жизнь.
Конечно, мне показали и обоих наших постоянных покупателей постарше: Петра Ивановича Заболотного и Петра Степановича Романова. Их я достаточно подробно описала в своей книге «Люди-книги-люди». Могу только добавить, что однажды мне довелось побывать дома и у Петра Ивановича: я пришла к нему, чтобы записать его рассказ об его личной библиотеке, многие книги из которой были приобретены им в нашем магазине. Александр Алексеевич Говоров поручил мне написать статью для журнала «Книжная торговля» о крупных частных библиотеках, вот я и начала с Петра Ивановича. Правда, из этой затеи ничего не вышло, материала было маловато, несмотря на то, что я соединила рассказ о библиотеке Петра Ивановича с рассказом о библиотеке архитектора Давида Ильича (если я правильно помню его имя и отчество) Малкина. Малкин тоже был нашим постоянным покупателем, и его одолевала идея стабилизации знаменитой падающей Пизанской башни, за что его у нас так и прозвали – «Пизанская башня». Малкин скупал у нас всё, что касалось Пизанской башни, а мы с удовольствием сбывали ему эти книги. В результате его проект стабилизации башни принят не был, но он, кажется, всё же участвовал в конкурсе.
Ещё к нам приходил один довольно известный художник со своими друзьями-приятелями. Помнится, его звали Геннадием Васильевичем, а фамилии его я не помню. Я побывала в его мастерской и записала рассказ о его библиотеке, которая там и хранилась, и в которой тоже было много книг из нашего магазина. Вот из этих трёх рассказов я и состряпала небольшую статью, но она почему-то не пошла. Зато я поближе познакомилась с нашими постоянными покупателями – нашими «семьдесят девятыми».
***
Самое яркое впечатление от практики у меня оставила распродажа библиотеки профессора Радцига, но я уже описала её в своей книге. Самым же главным результатом моего пребывания в магазине было решение остаться работать здесь. Звёзды сошлись на небосклоне: и место для меня освободилось, и начальство было согласно. Как потом выяснилось, из всего нашего выпуска только я и Таня Дебихина. Из второй группы пошли работать непосредственно в книжную торговлю. Таня сразу стала директором крупного магазина в Жуковском (она сама была не москвичкой), а я стала товароведом в магазине № 79 Москниги. Остальные девочки пошли работать в разные конторы: в Москнигу, Союзкнигу, даже в Межкнигу. Кто-то отправился на работу в Книжную Палату, кто-то в издательство, кто-то в библиотеку. Помнится, меня сильно напугало предварительное распределение, потому что мне предложили отправиться в город Сумы. Распределение это обратилось сплошной комедией, потому что никто ему подчиняться не собирался, оно только сбило нас с толку, а потом о нём все позабыли. Из Москниги в Министерство образования на меня пришла специальная бумага, и я стала ценным и перспективным кадром родной букинистической торговли в родном городе Москве.
***
Вот мы и добрались до защиты наших дипломов. Не могу сказать, что мой диплом был особенно блестящ. У других девочек дипломные работы были намного интереснее. Руководителем моего диплома стал Станислав Викторович Пузанов, в то время возглавлявший отдел букинистической торговли в Союзкниге. До этого он был директором магазина в «Метрополе». Вряд ли можно сказать, что он очень помог мне в написании диплома, но особо и не мешал. Написать основную часть работы мне было нетрудно, гораздо труднее было написать две другие части – экономическую и библиографическую. Во-первых, мне это было неинтересно. Во-0вторых, довольно трудно, потому что с этой дурной Журихой я так и не смогла ничего понять в экономике книжной торговли. Мне следовало сделать расчёт годового баланса магазина, а в бухучёте я тоже разбиралась очень слабо. Кое-как я с этим сладила, но удовольствия никакого не получила. Ещё одна трудность состояла в том, что этот чёртов диплом надо было напечатать на машинке, и я делала это сама, потому что денег заплатить машинистке у меня не было. Машинистка из меня всю жизнь исключительно безрукая, и намучилась я изрядно. Каждая ошибка и опечатка представляла собой катастрофу (никаких замазок тогда не было), исправлять же их следовало во всех трёх экземплярах. Два надо было сдать в архив, а третий – подарить руководителю, что я и сделала. Сама процедура защиты тоже ничего особенного собой не представляла. Гораздо интересней была защита диплома у Иры Винокуровой, вот почему. В марте, на мой день рождения Говоров привёл некоего Валерия Плетнёва, который должен был стать председателем комиссии на защите наших дипломов. Плетнёв был довольно представительным мужчиной лет сорока, и я думаю, ему было приятно побыть в компании молодых девушек. Когда мы все окончательно разрезвились, Иришка предложила сыграть в игру, которая называлась «гоп-доп». В чём она заключалась, я уж не помню, но помню, что предводитель одной команды должен был стучать монеткой по столу и говорить «гоп!», а предводитель другой команды тоже должен был стучать монеткой и говорить «доп!» Так вот, когда Ира вышла к кафедре, чтобы защищать свой диплом, нам всем прямо-таки привиделось, как она стучит по кафедре монеткой и говорит своё «гоп!», а Плетнёв, бывший на моём дне рождения капитаном другой команды, тоже стучит по столу, где заседает комиссия, и тоже кричит «доп!». Естественно, это вызвало у нас приступ неоправданного веселья, однако Ира очень академично защитила свой диплом, несмотря на то, что добраться до защиты ей было очень сложно. Наш сволочной Тишков, преподаватель истории КПСС на спинно-мозговом уровне ненавидел евреев и прибалтов. Жертвами его ненависти оказались две наших Ирины – Ира Винокурова (наполовину еврейка) и Ира Данилович (из Таллинна). Эта скотина Тишков засыпал их на своём экзамене, а потом и на комиссии, и Ире Данилович даже пришлось перевестись на вечернее отделение, Иришка Винокурова как-то всё же выкрутилась и осталась на дневном, но крови он ей попортил немало.
На защите её диплома присутствовал и Сашка Слуцкий, друг её детства, с которым они недавно поженились. Для нас Сашка был свой парень, постоянный Иркин спутник, болтушка и весельчак. Ира с Сашей пригласили меня на свою свадьбу, которую они праздновали в Красногорске, где жила Сашкина семья. Самым запоминающимся для меня на этой свадьбе оказался момент, когда я случайно дёрнула ручку какой-то двери, дверь открылась, я увидела маленькую комнатку, битком набитую маленькими пожилыми евреями и еврейками. Все они были очень небольшого росточка, с торчащими вперёд животами или с непомерно широкими бёдрами, с двойными подбородками или лопоухие, и в тот момент они мне показались сборищем старых гномов. Я была настолько шокирована этим зрелищем, что поспешно захлопнула дверь и сделала вид, что я её никогда и не открывала. Ведь я даже не подозревала о присутствии этих стариков на свадьбе. Народу там было много, но эти мне запомнились больше всех. А ещё на свадьбе присутствовала Оля Куликова со своим мужем Володей, который мне очень понравился.
***
Моя защита прошла тихо-спокойно. Я прочирикала всё, что полагалось, вопросов мне почти никаких не задавали, и, как мне показалось, тема моей дипломной работы никого особенно не заинтересовала. Также мне показалось (но только показалось), что нашему Безъязычному хотелось задать мне какие-то каверзные вопросы или сделать свои зловредные замечания, но он почему-то промолчал. Думается мне, Говоров предупредил его, чтобы он ко мне не вязался. Сам же Александр Алексеевич вставил своё веское слово, подав такую реплику: «Слышите, она называет его «наш магазин»?» И в самом деле, я несколько раз назвала магазин № 79 «нашим» магазином. У комиссии это вызвало положительную реакцию.
Болячкой на печёнке оказался Катин диплом. Моя прекрасная Катерина Павловна проходила преддипломную практику в издательстве АПН (Агенство печати «Новости»). Она писала дипломную работу об английском издательстве «Пернелл». По правде говоря, Катю всё это очень мало интересовало. Руководителем её диплома был начальник того отдела, где она проходила свою практику. Помнится, он отличался исключительно тем, что, снимая телефонную трубку, говорил: «Седьмая печь крематория слушает». Материала для дипломной работы у Кати было маловато, его наскреблось всего на 45 машинописных страниц, а надо было минимум на 50. Когда я увидела, что у Кати не хватает целых пяти страниц до нормы, я пришла в тихий ужас и постаралась исправить положение, как могла. Я начала вставлять в её текст всякие вводные слова и предложения, а последние страницы напечатала так, что чуть ли не каждое предложение представляло собой целый абзац, да и печатала я их не через полтора интервала, а через два. В общем, зрительный обман состоялся, и как-то всё обошлось.
***
Ну, а потом, как водится «имело место быть» торжественное вручение дипломов. У меня осталось очень смутное впечатление об этом мероприятии, но, как мне вспоминается, именно там отличилась наша Оля Аверкова, которая в своей знаменательной речи выразила родному институту благодарность за то, что он «помог ей родить и воспитать двоих близнецов». Нашим восторгам по э тому поводу не было конца, и мы до сих пор с ехидным удовольствием вспоминаем эти её опрометчивые слова.
Окончание института мы праздновали в ресторане «Прага» на Арбатской площади. Всё было прекрасно и удивительно, но засиделись мы там допоздна, и когда мы с Катей, наконец, вывалились оттуда, уже никакой общественный транспорт не ходил. Мы пытались поймать какую-нибудь машину, но и машин было мало, и останавливаться они не хотели. Кончилось это тем, что мы с Катюшей пошли прямо посредине проспекта Калинина (Нового Арбата), и вдруг нам путь преградила милицейская машина, из неё высунулся молодой милиционер и спросил нас, почему мы идём по осевой. «По чему, по чему мы идём?» - заинтересовались мы с Катей. «По осевой», - нетерпеливо повторил милиционер. «По какой-такой осевой?» - спросили мы хором. «Ну, посередине мостовой, по белой линии, видите?» «Ах, посередине! Ну, так бы и говорили. Мы такси ловим, а никто не останавливается» «Чего же вы так поздно гуляете?» «Мы диплом отмечали в «Праге». А теперь нам надо домой».
Слава Богу, парень понял, что мы действительно вчерашние студентки, а не какие-нибудь ночные баочки. Он даже спросил, в какую сторону нам надо. Катюша ответила: «На Профсоюзную». «Жаль, - сказал милиционер, - мне в другую сторону». И нам было жаль: вот подъехали бы мы к Катиному дому на милицейской машине, да ещё задарма! Я уж и не помню, как именно мы добрались до Катюшиного дома, но как-то добрались.
***
Оглядываясь назад, я вижу годы, проведённые в нашем институте, если не в розовом цвете, то в каком-то очень приятном изумрудно-голубом. Не был наш институт ни особо престижным, ни знаменитым, ни даже удобным, но как же хорошо нам там было! Мы были молоды, очень восприимчивы, у нас было много общего. Замечу даже, что у нас даже были идеалы, и многие из нас с удовольствием думали о будущей работе. Словом, повезло нам с нашим институтом, с нашим факультетом, вот и всё. Да здравствует наш «полиграф», спасибо ему за то, что он свёл нас вместе и подарил нам дружбу на всю оставшуюся жизнь!
***
Ну, вот, выдали нам всем нашу последнюю стипендию в тридцать пять рублей, и встал перед нами большой вопрос: а что нам делать с предстоящими последними студенческими каникулами? Свободными людьми мы стали в начале июля 1969 года, а одиннадцатого августа мне лично следовало явиться на работу в магазин. Кате можно было выйти на работу в Комитет по печати РСФСР, расположенный на той же улице Качалова, немного позже. В общем, времени у нас было много, а денег мало. И тут Екатерина Гавриловна предложила нам неожиданный выход: поехать с нашим институтским стройотрядом на Волгу, под Астрахань, собирать помидоры. Мы с Катей подумали и согласились. По сути, дела это была настоящая лафа: проезд туда-обратно бесплатный, еда бесплатная, прожитие – тоже. А поработать там на солнышке, да в Волге покупаться, так это одно удовольствие.
Как известно, любое путешествие расширяет кругозор и даёт новый жизненный опыт. Надо сказать, что это наше путешествие не было исключением, но оно показало нам, что к кое-чему в этой жизни мы ещё не готовы.
***
Студенческий стройотряд состоял, в основном из девушек, окончивших первый-второй курс механического, технологического, экономического факультетов нашего института. Были в нём и несколько юношей – почти все оказались в начальниках и комсомольских вождях. Один – командир отряда, второй – комиссар, третий – секретарь, ну и так далее. С нашей точки зрения – моей и Кати – всё это была сущая мелюзга. Среди стройотрядовцев только Надя Чернышова уже закончила четвёртый курс, да ещё один парень-узбек был намного старше остальных, он оказался нашим поваром.
Всем стройотрядовцам выдали специальную форму, похожую на военную. Нам с Катей такой радости не досталось – мы проходили сверх нормы. Среди стройотрядовцев у нас знакомых не было, потом, конечно, мы перезнакомились, и Катя сумела даже кое с кем подружиться, но пока мы в этом стройотряде были белыми воронами.
Когда наш состав подошёл к платформе и мы принялись рассаживаться по вагонам, оказалось, что нас гораздо больше, чем посадочных мест. Мы с Катей попробовали было сунуться в одно-два купе, но нас оттуда попросту заворачивали, потому что мы та оказывались уже одиннадцатыми-двенадцатыми по счёту. Тогда мы, по нашей старой привычке, решили плюнуть на всё и заняли одно купе, которое почему-то было абсолютно пустым. Катя взобралась на верхнюю полку, легла кверху задом на грязный матрас, закурила сигарету и заявила, что никуда отсюда не пойдёт. Я скромно пристроилась на нижнем сиденье и тоже закурила. Вагоны были старые, бывшие «мягкие», грязные и обтрёпанные.
Мы прохлаждались эдаким образом некоторое время, когда в купе ворвались наши мальчики-начальники и начали вопить, что это купе занято и что нам следует отсюда немедленно выметаться. Мы с Катей ответили твёрдо: мы отсюда никуда не пойдём. Мальчишки увеялись, а мы снова закурили. Минут через десять снова влезли какие-то уже взрослые тёти и дяди и велели нам очистить помещение. Кажется, мы даже не удостоили их ответом. Я посмотрела на них, как на посторонний предмет, а Катя даже не шевельнулась. «Всё равно вас отсюда уберут», - сказали они и ушли.
Поезд шёл уже минут сорок или даже дольше, нас никто не беспокоил, и мы уже начали привыкать к своей роскошной жизни. Внезапно дверь купе растворилась, и в проёме показались четыре вполне взрослых мужика. Увидев нас, они необыкновенно обрадовались и восторженно завопили: «О, девочки!» Они влезли в купе и принялись раскладывать свои вещи.
Оказывается, это купе, которое мы с Катей заняли самовольно, предназначалось для четырёх райкомовских художников, которые сопровождали стройотряды, отправляющиеся этим поездом. В чём заключалась их роль, я так и не поняла, - наверное, как всегда, наглядная агитация да «ленинские уголки», но нас с Катей они приняли прямо-таки по-братски. Они не только не попытались выставить нас из своего купе, но и угощали нас вином, своими разносолами и анекдотами. Не знаю, как Катя, но я чувствовала себя с ними абсолютно свободно и спокойно. Для меня они были свои братья-художники, такие же, как папины друзья-приятели. Все их разговоры, манеры, ухватки были мне странно знакомы. Когда же пришла пора укладываться спать, мы с Катей устроились на верхних полках, а они вчетвером устроились на нижних полках и чемоданах поперёк купе. Так и доехали. А мальчишки и девчонки из нашего стройотряда стали посматривать на нас с определённым интересом: что это за фифы, которые с начальством амуры водят?
По прибытии в Астрахань нам пришлось расстаться с нашими благородными рыцарями: они вместе с «головкой», то есть, с райкомовским начальством ехали в один колхоз, а мы – в другой.
Как мы добрались до нашей деревни – на катерах или на грузовиках, я не помню. Нас поселили в двухэтажном деревянном доме, наша спальня была на втором этаже. В нашей комнате разместилось человек пятнадцать-двадцать, спать нам предстояло на раскладушках-«козликах» с матрасами, набитыми сеном. Неожиданно среди нас объявилась весьма хозяйственная особа. Откуда-то она принесла веник и совок и очень серьёзным тоном наказала нам никому их не давать, даже если попросят, а потом при прятала их от греха подальше. Эту хозяйственную особу звали Галя Точилина, она оказалась книговедкой, окончившей второй курс. В стройотряде она была уже во второй раз, поэтому местные порядки ей были хорошо знакомы.
***
Надо признаться, что эта поездка принесла мне мало радости. Меня всегда интересовали люди постарше, а кругом были одни малолетки. Поехала я потому, что деваться было некуда, да и с Катей мне хотелось побыть вместе. Однако Катерина быстро нашла себе приятелей среди местных мальчишек и стала пропадать в их компании. Мне же эта публика была совсем не интересна, почти так же, как и остальные наши девочки. Они были славными и совсем не глупыми, но они мне были не нужны.
Сама работа – прополка бахчей – оказалась довольно тяжёлой, но мы старались, как могли. У меня лично болели все мышцы, даже те, о существовании которых я и не подозревала. В деревне все начальники были мужчины, работники – женщины, преимущественно калмычки. Одна из таких калмычек контролировала нашу работу. Она аж завизжала от ярости, когда увидела, что я выбираю из травы длинные плети арбузных побегов и скручиваю их вокруг корня, чтобы было удобно обрабатывать тяпкой заросшие высокой травой грядки. «Что ты мне банты вяжешь?» - кричала она мне. А мне просто было жалко арбузы: ведь в высокой траве мы по нечаянности отрубали тяпками эти длинные плети, уже покрытые жёлтыми цветками с завязью новых арбузиков.
Хорошей развлекухой на арбузном поле было срубить маленький недозрелый арбуз, быстренько слопать его и ещё быстрее закопать корки, чтобы надсмотрщик не заметил. Стояла сильная жара, мы сильно потели и постоянно хотели пить, а брести по бахче к ближайшему бидону с зелёным чаем надо было, по крайней мере, метров триста. Кроме того, свежие недозрелые арбузы (по вкусу похожие на перезрелые огурцы) очень способствовали нашему пищеварению, сильно страдавшему от стряпни нашего повара-узбека. Ничего, кроме плова он не признавал, или просто не умел готовить. Стало быть, мы каждый день жевали рис с мясом, а потом маялись оттого, что не могли прочистить желудки, поэтому эти арбузы были нам просто необходимы.
Время от времени нам приходилось дежурить на кухне. Тут я увидела, как готовит этот узбек. Когда я попросила у него дать мне побольше воды, чтобы промыть мясо, он спросил: «А зачем?» И мясо отправилось в плов прямо со щепками от колоды, на которой его разделывали. Такую роскошь, как салат из помидоров и огурцов, нам раздавали по чайной ложке, хотя этих помидоров кругом было пруд пруди.
Это было тем более обидно и непонятно, что мы могли видеть то, как и чем кормят «мэсят» - стройотрядовцев из МЭСИ (Московского экономико-статистического института). У них была и зелень, и зелёный лук, и огурцы, и помидоры, а у нас один дурацкий плов.
Собственно, на помидорных плантациях нам пришлось работать не очень много, и слава Богу! Во-первых, под помидорными кустами могли прятаться змеи, а во-вторых, от них шёл такой сильный дурманящий запах, что нас начинало тошнить или наши головы начинали болеть.
Совсем другое дело – погрузка ящиков с помидорами на баржу. Мне это занятие нравилось гораздо больше, чем работа в поле, потому что оно скорее напоминало работу на производстве, и кроме того, сразу были видны результаты труда. Огромные штабеля ящиков с помидорами стояли неподалёку от пристани, и мы носили их к баржам, где мужчины снова складывали их в штабеля. Для этой работы я вырядилась в свои «невыразимые» кирпичные шорты и в Катюшину чёрную водолазку. Катя, которая вышагивала вслед за мной с двенадцатикилограммовым ящиком в руках, сказала мне вслед: «Ты прямо, как рояль». Я восприняла её реплику как похвалу своей стройности.
Я и вправду там малость подтянулась; работа физическая, еда однообразная, кроме того, купание в Волге. Боже, какая там была ласковая вода! Как прекрасно всё в ней отстирывалось и мылось, и мы сами в том числе.
Однако всё портил постоянный степной ветер. Он дул и дул, не переставая, то тише, то сильнее, и он жестоко обманул нас всех. Солнце летом в Астрахани злое, кусучее, но из-за ветра мы не чувствовали его укусов и работали в поле в купальниках. В результате через два-три дня мы все стали красными, как сырое мясо. Обгоревшая кожа болела, и мы лечили ожоги, поливая их авиационным спиртом. Адское средство, но оно помогало. Из всех нас только одна Люда Монахова – маленькая, крепенькая, разумная девушка –выходила работать в поле в трикотажном спортивном костюме, с головой, замотанной платком до самых глаз, как у калмычек. А мы ещё над ними смеялись, дуры этакие! (Кстати, на этой Люде потом женился брат Татьяны Филоновой).
В общем, мы все мечтали дожить до воскресенья, чтобы не надо было идти на работу, чтобы немного привести себя в порядок, поплавать или просто поспать. Один-единственный раз нас решили отвезти в воскресенье в Астрахань. Мы и отправились туда на м аленьких речных катерах-ракетах. Уехали мы рано утром, вернулись поздно вечером. На меня Астрахань произвела приблизительно такое же впечатление, что и когда-то Казань. Город показался мне ужасно некрасивым и убогим. В магазинах, разумеется, ничего не было. В аптеке мы купили необходимую нам вату – неочищенную, серого цвета, с застрявшими в ней семенами хлопка. Когда же мы попробовали на рынке прицениться к вобле, то чуть не упали в обморок: каждая рыбка шла по три рубля, и это в городе на Волге, где этой воблой можно мостовые мостить! Короче говоря, никакой радости нам эта поездка не принесла, а вот неприятностей наделала не мало.
***
На следующий день нас всех с утра пораньше выстроили на линейку, и командир нашего отряда зачитал приказ о том, что товарищ Зельдович, воспитатель, приданный нашему отряду, аспирант Московского полиграфического института, отчисляется из стройотряда за нарушение сухого закона.
Мы все застыли, как громом поражённые. Даже своим ушам не поверили: кто-кто отчисляется? Зельдович? Это Зельдович нарушил сухой закон? Что за бред сивой кобылы? Этого не было, не бывало, потому что этого не может быть никогда!
Наш Зельдович (имени-отчества сейчас не помню) действительно был придан нашему стройотряду в качестве воспитателя. Ему было лет тридцать с небольшим, внешность у него была заурядно-еврейская, и он единственный из всей этой начальственной компании каждый день интересовался тем, как мы устроились, как нам живётся, не может ли он нам чем-нибудь помочь. Вечером он обходил все спальни, проверяя, все ли на местах, и желал нам спокойной ночи. Одним словом, он вёл себя, как заботливая нянька, и мы к нему очень хорошо относились. Было видно, что это мягкий, добрый, интеллигентный человек, но немного бесхарактерный. Он даже выезжал вместе с нами на работу в поле и неумело ковырял тяжёлой мотыгой арбузные грядки. Смотреть на это было смешно и неловко, но ведь он искренне старался. Зельдович часто болтал с нами о том, о сём, и было абсолютно ясно, что он – последний человек, способный нарушить так называемый «сухой закон». Образ выпивохи никак с ним не вязался.
Так что же такое случилось? Командир отряда, этот сопливый комсомольский вожак, патетически поведал нам о том, что вчера, когда они всей компанией зашли в местный ресторан, Зельдович заказал бутылку сухого вина и выпил целый бокал. Тем самым он нарушил строгую дисциплину, которая до тех пор царила в стройотряде, и его необходимо наказать. А наказание за такое нарушение – немедленное отчисление из отряда. Вот и будьте любезны, товарищ Зельдович, отвечайте по всей строгости закона.
Сам бедный Зельдович стоял перед нами, рядом с нашими лихими комсомольскими вожаками и был похож на побитую собаку. Он даже и не пытался что-либо возражать или как-то сопротивляться. Когда ему как подсудимому предоставили последнее слово, он самым жалостным образом просил о снисхождении, обещал, что это не повторится и всё такое прочее. Смотреть на него и слушать его робкие оправдания было жалко и стыдно. Но в то же время у меня в душе нарастало чувство, будто я присутствую на суде инквизиции, в фашистском трибунале или на заседании чекистской тройки. Всё было предрешено заранее, и жертву ждал один конец – расстрел на месте без всякой жалости и снисхождения.
Я обвела глазами весь строй. Все девочки стояли, словно напуганные чем-то или кем-то. Они или боялись сказать что-то против, или не знали, как это сделать. Но когда я встретилась глазами с Катей и Надей Чернышовой, я поняла, что они испытывают то же чувство, что и я. Прямо у нас на глазах творилась чудовищная несправедливость.
Вопрос об отчислении поставили на голосование, и тут уж не помню, кто первый, кто второй, а может быть, мы все втроём закричали, что мы против и что мы этого не допустим.
Сопляки этого не ожидали. Они воображали, что перед ними покорное стадо бессловесных овечек – очень молодых девочек, которых они, в случае их сопротивления, они могут сильно попортить биографию. До начальства далеко, до Бога высоко, подвести под монастырь они любую дурочку сумеют, а главное – сумеют запугать. Например, тем, что девочку отчислят из института, если она проголосует за отчисление Зельдовича из стройотряда.
Однако наше дружное выступление спутало все карты. Комсомольские вожди рассчитывали на единодушное одобрение их разбоя, но тут выскочили три «взрослые тётеньки» и всё опошлили. И вожди испугались. Они быстро сменили тактику и стали говорить, что они вовсе не настаивают на отчислении Зельдовича, а оставляют это на рассмотрение членов стройотряда. Тут мы снова все вместе и каждая по отдельности заговорили о том, какой Зельдович добрый и заботливый, внимательный, как тщательно он выполняет свои обязанности и т.д. Короче, стало ясно, что Зельдовича мы им на съедение не отдадим и обо всём расскажем в Москве, и эти мелкие пакостники настолько перепугались, что даже не смогли утвердить решение о выговоре Зельдовичу. Инцидент был «исперчен».
Скажу честно, положа руку на сердце: я понятие не имею, как бы я повела себя в этих обстоятельствах, если бы ещё не окончила институт, а была бы вот такой глупенькой и неопытной второкурсницей, как большинство этих девочек? (Кстати, среди них было много девочек из Средней Азии). Скорее всего, тоже бы стояла и помалкивала в тряпочку. Но в данной ситуации, когда мне бояться было нечего, я от всей души выступила в защиту справедливости. А эти сопливые говнюки именно потому испугались нас с Катей, что никак и ничем не могли нас ущучить, и кроме того, они знали, что Екатерина Гавриловна Анненкова – Катюшина мама.
Вечером, после работы к нам в спальню пришёл Зельдович. Он плакал и благодарил нас за то, что мы вступились за него. Ведь вместе с отчислением из стройотряда ему грозило исключение из партии (за невыполнение партийного поручения) и исключение из аспирантуры. Вся его карьера, которая ему как еврею далась дороже, чем другим, могла пойти под откос, и всё из-за этих гнусных гадёнышей. Мы его утешали и заверили его, что в Москве обязательно рассказали бы всё, как было, и выступили бы свидетелями в его защиту.
Подоплёка всей этой истории выяснилась очень быстро. Просветила нас по этому поводу всё та же Надя Чернышова. Дело было в том, что эта наша высоконравственная и дисциплинированная тройка – командир, комиссар, секретарь – давно задумала избавиться от Зельдовича. Он мешал забрать всю власть в свои руки и полноценно наслаждаться жизнью, то есть, освободить от работу пару-тройку своих профурсеток, чтобы они всегда были под рукой, устроить себе маленький гарем, убрать взрослого свидетеля своих пьянок и вакханалий и свободно распоряжаться деньгами стройотряда. А остальные девочки – быдло, по их мнению, - пусть вкалывают и живут, как умеют.
Зельдовича надо было на чём-то подловить, вот они и подловили его на этом «сухом законе». Они зазвали его в ресторан, заказали бутылку вина, налили ему, подождали, пока он выпьет, а сами пить не стали. Чего проще-то? Конечно, будь на месте интеллигентного и хилого еврея Зельдовича какой-нибудь крепкий Петров или Сидоров, он просто набил бы им их сопливые морды или возглавил бы эту юную банду. А тут всё очень незатейливо: сковырнули этого жида-надоедалу, и живи, как душа пожелает. В общем, для нас это был наглядный урок фашизма и антисемитизма, и я всегда с отвращением вспоминаю этот эпизод.