***
После сдачи госэкзамена наступили зимние каникулы. Пора было выбирать тему дипломной работы. Памятуя о своём успехе в переводе книги Мамби, я мечтала о каком-нибудь проекте, связанном с иностранным языком. Однако к этому моему желанию примешивалось и другое. В один прекрасный момент моему «кадру», как тогда говорили, понадобилась книга Л.Сабанеева «Рыбы России». В процессе поиска этой книги я выяснила, что книгу эту можно достать только у букинистов, да и то за большую мзду. Книгу я ему всё же достала, её мне дал один из друзей брата Лёвы, но только на некоторое время. И тут меня осенила великая мысль: если я сама стану букинистом, то я смогу достать любую книгу, какую только захочу. Эти два побуждения – стать букинистом и заниматься иностранным языком – заставили меня обратиться с просьбой к нашему зав. кафедрой Михаилу Фёдоровичу Арбузову придумать мне тему дипломной работы, связанную и с иностранным языком, и с букинистической торговлей. Что из этого вышло, можно прочитать в моей книжке «Люди – книги - люди», поэтому далее я постараюсь рассказывать о том, о чём там не написано.
***
Весть о том, что я буду проходить преддипломную практику в букинистическом магазине иностранной книги, сильно взбудоражила меня. Ещё не видя магазина, я представляла его себе каким-то чудесным и загадочным местом, куда могут попасть только избранные. Это вам не какая-нибудь постылая Союзкнига! И шла я туда в особом настроении, хотя и не ведала, что иду прямо навстречу своей судьбе. Я ждала этой встречи, но и магазин ждал встречи со мной. Незадолго до моего прихода из магазина ушла товаровед Марина Серафимовна Прусова, проработавшая там много лет, и получилось так, что я заняла её место.
Но это выяснилось не сразу, а пока я просто должна была познакомиться с самим магазином и его обитателями и потом уже с его работой и покупателями (и продавателями). Странно, но в русском языке нет слова, обозначающего тех, кто сдаёт свои книги в букинистический магазин. Их, конечно, можно называть «сдатчиками», но это слово какое-то неуклюжее и совершенно не прижилось. Иностранное слово «комитент» у нас никто не употреблял и не употребляет.
Первыми, с кем мне пришлось столкнуться в нашем магазине, были Галина Андреевна Горшкова, Наташа Корчагина и Инна Драгожинская. Галина Андреевна встретила меня вместо отсутствующей директрисы Александры Фроловны Писягиной, которую мне не скоро довелось увидеть. Галя произвела на меня впечатление необыкновенно аккуратной и чистоплотной женщины. Ей в то время исполнилось тридцать лет, она была замужем и имела дочку лет семи-восьми, наверное. Её муженёк Юра частенько ездил в разные командировки, и Галя отчаянно его ревновала. Жила Галя в районе Речного вокзала в пятиэтажной «хрущёвке» вместе со свекровью и свёкром, которых она терпеть не могла. В магазине Галя каждое утро начинала со сводки об очередной стычке между нею и родителями мужа. До тех пор пока она не выложит все подробности утренней или вечерней ссоры, она просто не могла встать за прилавок и выполнять свои обязанности. Только выпустив весь свой пар в гудок, Галя обретала душевное равновесие и способность нормально функционировать. Галина Андреевна частенько пребывала в кислом настроении из-за того, что свекровь, например, оставила свои настриженные грязные ногти на кухонном столе или на глазах у Гали вытерла свои недомытые руки чистым кухонным полотенцем, предназначенным для посуды. Мы все соглашались, что это, конечно, ужасно неприятно, но ещё не катастрофа. Для Гали же все эти мелкие домашние неурядицы превращались в события огромного масштаба, которые заслоняли ей жизненный горизонт. Единственное, что могло привести Галину Андреевну в хорошее настроение, это какая-нибудь новая шмотка. Если ей по дороге в магазин удавалось где-нибудь оторвать новую кофточку, комбинацию или бюстгальтер, мы полдня могли жить спокойно. Надо признаться, что мы все дружно ненавидели Галиных свёкра и свекровь почти так же сильно, как она сама, но иногда испытывали по отношению к ним что-то вроде сочувствия.
Наташка Кочерыжка (так прозвали её в магазине) в то время была сущим младенцем – по крайней мере, внешне – и поразила меня как своим юным видом, так и своим сходством со множеством зверюшек одновременно. Глядя на неё, я всё гадала, как давно она окончила детский сад. При этом у Наташки была довольно высокая грудь и широкие бёдра, и её абсолютно детская мордашка как-то не вязалась с этими атрибутами женственности. Прошёл год-другой, и Наталья немножко повзрослела, изменила причёску, и несоответствие её лица и фигуры исчезло, стёрлось. Когда же она вышла замуж и родила ребёнка, приобрела очень матронистый вид. Да и характер у неё оказался совсем не детским. Когда было необходимо, она прекрасно умела постоять за себя. Ну, а работником Наташка была совсем неплохим.
Об Инне Драгожинской я довольно подробно написала в своей книге, поэтому могу только повториться. Инна была приблизительно ровесницей Галины Андреевны. Я не сразу заметила, что раньше она была красива: ведь её болезнь и её лекарства отнюдь её не красили. Инна была доброй женщиной и хорошим человеком, поэтому её все жалели. Я мало проработала с ней вместе, и я думаю, вряд ли бы мы стали с ней душевными подругами, даже если бы она была здорова: всё же Инна принадлежала другому поколению.
Естественно, моими подружками должны были бы стать девочки, близкие мне по возрасту. В то время в магазине таких было двое, и обе – Татьяны. Одна из них, Татьяна Мораити, училась и не доучилась на французском факультете в Институте иностранных языков. Вторая, Татьяна Филонова, окончила книготорговый техникум и будто бы даже поступила на вечернее отделение нашего института. Татьяна Мораити – чёрненькая, худенькая, с пронзительными чёрными глазами и тонкими губами – оправдывала своей внешностью свою греческую фамилию. Она держалась и говорила со всеми очень самоуверенно и редко улыбалась, отчего выглядела немного старше своего возраста. Мне она не то чтобы была неприятна, но мне не хотелось брать её в подруги – уж очень высокомерно она себя вела. Таня Филонова была намного симпатичнее внешне и гораздо приятнее в обращении. Своей стройной фигуркой, белым лицом с мягкими чертами и большими зелёными глазами она немного напоминала боттичеллиевских девушек. Однако в ней явно была заметна самая настоящая славянская кровь: и яркий здоровый румянец во всю щёку, и чуточку широковатый нос, и красные полные губы выдавали её родное русское происхождение. Конечно, если бы Татьяна попала в руки к хорошему мастеру-стилисту и мастеру-визажисту, то они сделали бы из неё настоящую элегантную красотку. Но, во-первых, мы тогда даже слов-то таких не слыхали («стилист», «визажист»), а во-вторых, все мы одевались и причёсывались очень скромно, кто как умел. И Татьяна в этом смысле отличалась от нас исключительно тем, что носила тёплые трикотажные штаны из толстой материи, доходящие чуть не до колен, да ещё комбинации у неё вечно выглядывали из-под юбки, потому что всегда были ей длинноваты.
Татьяна была довольно открытой, весёлой и общительной девушкой, спокойной, не вредной, только немного жадноватой. С этой чертой её характера мне пришлось довольно быстро познакомиться.
Иногда, и даже довольно часто, кто-нибудь из наших девочек отлучалась из магазина в рабочее время, для того чтобы купить продукты для себя и других членов коллектива. Само собой разумеется, проще всего было прогнать за покупками практикантку, поэтому первое время часто гоняли именно меня. Как-то раз Татьяна Филонова попросила меня купить ей граммов двести недорогих конфет, но не сказала, каких именно. В отличие от наших девчонок-сладкоежек, я ничего в конфетах не смыслила да и теперь в них не сильно разбираюсь. Купила я Татьяне каких-то простеньких конфет копеек на сорок и принесла ей, думая, что она останется ими вполне довольна. Однако не тут-то было! Когда Татьяна их увидела, она состроила гримасу и заявила, что она такие конфеты не ест. Она и не подумала отдать мне за них деньги, а для меня, при моём расходном бюджете один рубль в день, это была солидная трата. Если бы я хоть сама могла бы съесть эти конфеты! Но я совсем не любила никакие конфеты, и эти мне были вовсе не нужны. Конечно, будь я на месте Филоновой, я бы взяла конфеты, отдала бы деньги, но для себя сделала бы вывод: вот этой лучше таких поручений не давать. Может быть, я бы даже выразила бы вслух своё недовольство, но деньги бы отдала обязательно. Я как-то и не сразу поняла, что именно произошло, но Галя Горшкова и Татьяна Мораити, тихо посмеиваясь, объяснили мне, что Филонова прижимиста, и выразили сочувствие, что я вот так попалась. Какие-такие конфеты нужны были Татьяне, я до сих пор не знаю.
Впрочем, всё это были пустяки, и Татьяна была девчонка совсем не плохая, но особой дружбы у меня с ней тоже не завязалось.
Вот с кем я действительно подружилась – это с Верой Смоляк. Правда, когда я впервые её увидела, я была поражена тем, насколько она внешне непривлекательна. Должна признаться, что поначалу Вера произвела на меня тяжёлое впечатление. Во-первых, она была очень полной, гораздо полнее меня. При всей своей полноте я всегда была крепко сбитой, а Вера показалась мне слишком уж широкой и тяжёлой. У неё была чисто еврейская фигура: высокая талия, чуть ли не под мышками, широкий зад, толстый живот и большая грудь. Шеи практически не было, и голова упиралась в двойные складки подбородка. И лицо у Веры было некрасивым: мясистый нос, редкие брови, довольно жидкие и короткие волосы, светло-голубые глаза за толстыми стёклами больших очков её тоже не красили. Одета Вера была, на мой взгляд, странно – в какое-то бесформенное тёмное платье, а поверх него вязаная кофточка, слишком короткая и узкая. И конечно же, на первый взгляд, Вера показалась мне намного старше, чем была на самом деле. Разница в возрасте у нас с ней всего восемь месяцев (Вера родилась 31 августа 1946 года). Потом, когда мы познакомились поближе, я перестала замечать Верину некрасивость. Кроме того, после знакомства с её родственниками я поняла, что она – не какой-то диковинный человеческий экземпляр, а просто определённый тип еврейской женщины. Все её родственники со стороны матери (и сама её мама Лия Соломоновна) были очень полными, грузными, как и Вера, с такой же манерой передвигать своё полное тело в пространстве.
Но все они были очень добрыми, душевными, славными, радушными, и на фоне друг друга даже не казались такими уж толстыми. Даже двоюродный брат Веры Игорь был тоже полным и грузным, правда, при этом довольно высоким. Он возвышался среди своих тётушек и двоюродных сестёр, словно большой надёжный утёс, и был таким же добрым и славным, как его родственницы. Увидеть же Вериных родственников мне довелось чуть позже, на первом же её дне рождения, после того как я начала работать в магазине.
Самой яркой во всём нашем коллективе была, конечно же, Фира. Она очень доброжелательно отнеслась к моему появлению в магазине, как, впрочем, и остальные девочки. Они хором уговаривали меня после защиты диплома придти в магазин на работу, да мне и самой уже сильно хотелось остаться работать именно здесь.
Мне кажется, я довольно подробно описала внешность нашей дорогой Фирочки в своей книге, а также директора магазина Александры Фроловны Писягиной, товароведа Елены Павловны Волковой и Фириной мамы Софьи Михайловны Цибулевской, поэтому я не буду задерживаться на этом предмете, а перейду к рассказу о самой старшей представительнице нашего коллектива – Екатерине Павловне Куракинской.
Екатерина Павловна была дамой «из бывшего времени». Мне кажется, ей в то время было лет шестьдесят пять. Тёмные, красивые, когда-то огненные глаза, тёмные кудрявые волосы с проседью, породистый нос с горбинкой, манера себя держать, постоянные попытки заговорить по-французски «с глубоким прононсом» роднили её, скажем, с моей бабушкой Евгенией Алексеевной, приблизительно её ровесницей. Екатерина Павловна вообще была весьма говорлива, она очень охотно беседовала с нашими покупателями и часто вставляла в разговор французские фразы, чем немало их смущала, и вообще вела себя, как радушная хозяйка, привечающая гостей. Жила Екатерина Павловна совсем неподалёку, прямо у Никитских ворот, у неё был муж Петя, который в своё время крепко пил, а теперь болел и являлся причиной всех её огорчений. Большой слабостью Екатерины Павловны были шоколадные конфеты.
Мне недолго пришлось проработать вместе с Екатериной Павловной, потому что вскоре умер её муж, а после его смерти она сама сильно заболела и почти потеряла память. Некоторое время её навещали наши сотрудники, в частности Рита Максимова, которую к Екатерине Павловне командировала Александра Фроловна, но потом эти визиты совсем прекратились, а через некоторое время мы узнали, что Екатерина Павловна умерла. Многие из наших старинных покупателей долго вспоминали о ней с большим уважением и признательностью.
В общем, ко времени моего появления в магазине коллектив был совсем небольшим, но в нём, как в обычной семье, можно было найти представителей трёх-четырёх поколений. К старшему относились Екатерина Павловна, Елена Павловна и Софья Михайловна, к среднему – Александра Фроловна, Галина Андреевна, Инна Драгожинская, а к младшему – Фира, обе Татьяны, Вера и я. Итого: одиннадцать человек, не считая уборщицы.
В основном отношения между сотрудниками были хорошими, дружелюбными, всякие мелкие недостатки не мешали нам относиться друг к другу с симпатией или служили поводом для безобидных шуток. Все наши дамские секреты выносились на общее обсуждение, как в большой дружной семье, все так или иначе были в курсе дел остальных, но никто никогда не старался извлечь из этого для себя какую-то выгоду. Я жадно приглядывалась ко всему, что происходило в магазине. Мне понравились эти отношения и понравились отношения между сотрудниками магазина и покупателями, мне понравилась сама работа, и я уже считала себя почти полноправным членом коллектива.
Девочки познакомили меня с нашими постоянными покупателями, обучили меня своему эзоповому языку, выпытали у меня мои сердечные тайны и поверили мне свои. У Фиры был друг сердца лабух Фима, которого мы так никогда и не увидели, но о котором много слышали. Татьяна Мораити встречалась с сыном директора «Книжного мира» Сашкой Воложиным и целенаправленно вела его к алтарю. Татьяна Филонова встречалась со своим молодым человеком Колей, кажется, её школьным приятелем. Верочка крутила роман с Серёжкой Хановым, учеником самого Дейнеки, перспективным молодым художником, приехавшим в Москву из глухой татарской деревни. Сергей был талантлив, беден и бездомен – всё в классических традициях любого настоящего гения. Верочка подкармливала своего ещё непризнанного гения, давала ему приют, утешала и подбадривала, как могла. Часто после работы она шла не домой, а в его ужасно неуютную и грязную мастерскую где-то в районе бывшей улицы Кирова, чтобы накормить своё бесценное сокровище и хоть немного прибраться в этом художественном «хавосе». Потом мне тоже довелось побывать там и увидеть Серёжкины картины – большие, немного странные, выполненные в современной технике, непохожие на всё то, что мне приходилось видеть до этого. Дома у Веры стояла одна из Серёжкиных картин, которую он написал ещё на втором курсе в Академии художеств. Картина именно стояла – просто стояла на полу в углу комнаты с очень высокими потолками и почти упиралась в потолок. Она была узкой и длинной, и на ней был изображён Паганини, играющий на скрипке, со смычком, взлетающим вверх, а у ног Паганини стояли слушатели, впавшие в экстаз от его игры. В их лицах были заметны татарские черты. Мне эта картина очень нравилась и своей необычной композицией, и своей экспрессивностью. Однако я опять немного забежала вперёд: и с самим Сергеем, и с его картинами я познакомилась немного позже, когда у же начала работать в магазине, а во время практики я только о них слышала.
Одним из первых наших молодых покупателей, с которыми меня познакомила Вера, Был Миша Гутерман. Мише было около тридцати лет, он работал в каком-то заведении, которое называлось ВНИИККИ или как-то похоже, и располагалось оно рядом с нашим магазином, в старинном особняке на улице Щусева. По сему случаю Миша забегал в наш магазин ежедневно, а то и по два раза в день. Незадолго до моего с ним знакомства Миша выстроил кооперативную квартиру в доме на Большой Черкизовской и пригласил всех наших девушек на новоселье. Мебель купить он ещё не успел, и девчонки с удовольствием вспоминали, как они справляли Мишино новоселье, сидя на ковре на полу, а потом на нём же и плясали. Насколько я знаю, умненький Миша успел получить два высших образования, но его больше увлекало искусство театральной фотографии. По-моему, он уже в то время приладился ходить в Театр на Малой Бронной и фотографировать там спектакли. Несколько его снимком были опубликованы в «Вечерней Москве», и Миша с гордостью всем нам их показывал. Миша собирал недорогие альбомы по искусству, преимущественно венгерского или гэдээрошного издания, из тех, что продавались в магазине «Дружба». Был такой магазин на улице Горького, он располагался между Пушкинской площадью и зданием Моссовета (нынешней мэрией), где продавались книги стран народной демократии, как они тогда назывались: Польши, Румынии, Чехословакии, Болгарии, Венгрии, Югославии, ГДР, Китая и Вьетнама. Стоили эти книги совсем недорого, а качество печати многих из них было лучше, чем у книг нашего, советского издания.
Вторым нашим постоянным покупателем, с которым меня познакомили, был, наверное, Миша Тарасенков, и я тогда ещё удивилась, сколь же Михаилов посещают наш магазин. Мишунчик был весьма колоритной фигурой: высокий, худой, черноволосый, с медвежьими чёрными глазками, весь поросший тёмными волосами, но уже с небольшой проплешиной на макушке. На Мишкиных щеках щетина произрастала так быстро, что ему приходилось бриться два раза в день, однако всё равно его щёки отливали сизым. Мишунчик был художником-декоратором и работал на телевидении, а жил совсем неподалёку от нашего магазина – на 4-й Тверской-Ямской, в 8-метровой комнатушке в общей квартире. Как он сам рассказывал, воспитывали его мама и няня. Миша был плодом очень короткой связи его русской мамы с её преподавателем-армянином. Отца своего он так и не знал, а мамы и няни к этому времени уже не было в живых, поэтому он жил один. Миша был старше нас с Верой лет на десять, но мы с ним обращались совсем запросто, как, впрочем, и с Мишей Гутерманом. Миша Тарасенков был родным племянником того самого А.Тарасенкова, нашего знаменитого литературного деятеля, но я догадалась об этом намного позже. Мишунчик тоже заявлялся к нам каждый день, а иногда два раза в день, но его интересовали совсем другие вещи. Он покупал старинные книги с гравюрами или в красивых переплётах, или отдельные гравюры, особенно французские. Частенько он заявлялся к нам слегка подшофе, как и надлежало художнику – человеку творческому и богемному. Как выяснилось позже, Миша хорошо знал сотрудников мультцеха, образованного на ТВ. Многие перебежали туда с Союзмультфильма, поэтому со временем у нас с Мишей образовалось большое количество общих знакомых, начиная с моего папы. Однако в начале нашего знакомства он поразил меня своей чернотой и худобой. Вера рассказывала, что как-то раз она пригласила Мишунчика в гости, и её мама, увидев эту кощу-мощу-тощу велела Вере немедленно накормить этот ходячий скелет. Вообще, во время своего первого визита к Вере Миша попал под сильное подозрение Лии Соломоновны из-за своей страсти рыться в помойках, которой одержимы многие художники. Они с Верой уже подходили к её дому, и тут Мишка увидел их помойку, жизнерадостно кинулся к ней и начал копаться в контейнерах, как всегда в надежде нарыть там что-нибудь бесценное. За этим занятием его застукала соседка и приятельница Лии Соломоновны, мать самой близкой Вериной подруги Наташи Калашниковой – тётя Нонна. Она пошла к Лии Соломоновне и доложила, что Вера идёт домой с каким-то непонятным молодым человеком, который сейчас роется в помойке. Представляете себе, что подумала и почувствовала Верина мама? Но потом она привыкла к Мишке, только всегда просила Веру побыстрее накормить его.
***
Следующим молодым человеком, с которым меня удостоили познакомить, был «семьдесят девятый» Славик. (Семьдесят девятыми, по номеру нашего магазина, мы называли наших постоянных покупателей). Славик слыл личностью загадочной, хотя я это ощутила несколько позже. А так, в один прекрасный день Вера предложила мне пойти пообедать в столовую Московской Консерватории, которая располагается в 10 минутах ходьбы от нашего магазина. Одевшись и собравшись выйти вместе с Верой, я с удивлением увидела рядом с ней приятного вида молодого человека: невысокого, со спортивной фигурой, хорошо одетого, с абсолютно гладким молодым лицом, но уже чуть начинающей седеть шевелюрой. Я ещё подумала: где это Вера таких красавчиков хватает? - хотя Славик вовсе не отличался особой красотой, просто он был очень подтянутым, чистеньким, ухоженным и благовоспитанным. Оказывается, он тоже собрался пойти с нами в эту столовую. Естественно, между нами завязался разговор, и я спросила Славика, чем он занимается. Слава ответил, что он работает в строительной организации, и я удовлетворилась этим ответом. Но немного позже Галина Андреевна под большим секретом сообщила мне, что Славик работает в КГБ и часто ездит за границу. Я пожала плечами и приняла её сообщение к сведению. Галина Андреевна рассказала мне также, что в своё время Славик ухаживал за ней всерьёз и даже вроде бы собрался сделать ей предложение, хотя Галя была старше его года на три. Но потом он по службе вынужден был уехать в ГДР, где пробыл около двух лет, а когда вернулся, Галя была уже замужем. И тогда Славик женился на дочери своего начальника, генерала КГБ. Славик родился первого октября 1941 года, в поезде, в котором его мама пыталась уехать из Москвы подальше от наступающих немцев. Её вернули и положили в знаменитый роддом Грауэрмана, таким образом, можно сказать, что Славик и родился, и вырос на Арбате, который хорошо знал и любил. Однако в тот момент, когда мы с ним познакомились, он с женой и четырёхлетней дочкой жил в кооперативном доме неподалёку от нынешней станции метро «Пражская», которой, кстати, тогда не существовало ещё, и ему приходилось ездить до «Варшавской», а оттуда на автобусе. Всё это я, конечно, узнала позже, а пока была просто рада, что у меня появился такой симпатичный знакомый. Кстати, когда я уже работала в магазине и пригласила Славика в гости, он очень понравился моему папе. Я рассказала ему, где Славик работает, и папа сказал: «А, профессиональный обаяшка! Славный парень, пусть приходит». Я думаю, папа сразу почувствовал в Славике родственную душу дамского угодника. Как я смогла наблюдать позже, Славик, несмотря на своё положение женатого человека, не пропускал ни одной юбки и пользовался большим успехом у девушек. При невысоком росте у него были достаточно длинные руки и длинные пальцы, чтобы он мог облапить любую особь женского пола, находившуюся в радиусе метра от него. При этом Славик вовсе не был нахальным, а просто ласковым, и женщины его любили, а вот мужчины недолюбливали. Мне кажется, настоящих друзей-мужчин у Славика и не было, до тех пор пока он не познакомился со старшим братом Нади Севницкой, моей будущей подруги. Славик подружился с Володей на почве книжного коллекционирования. Самое интересное, что я много лет не знала фамилии Славика. Для всех нас он был просто «наш семьдесят девятый Славик». Мы вообще мало знали о нём, потому что он обычно предпочитал слушать, а не говорить, сам же выдавливал из себя информацию весьма осторожно, я бы сказала, дозированно. Конечно, кое-что мы замечали сами. Если Славик посреди зимы появлялся у нас после недельной отлучки с загорелым лицом и руками и говорил, что он ездил в командировку в Ленинград, мы только пересмеивались между собой, потому что понимали: наш Славик побывал или в Афганистане, или в Африке, или на Ближнем Востоке. Но мы не пытались смущать его своими догадками и только делали вид, что верим ему. В действительности, Славик объездил, наверное, полмира, недаром родился в поезде, на колёсах.
Собирал наш Славик хорошие альбомы по искусству, при этом часто советовался по телефону со своей женой Наташей. Продавал же он свои книги редко, но по квитанциям не своё имя, а на имя своего отчима, которого называл отцом и очень уважал. Тот жил с молодой женой (мама Славика умерла рано) где-то на улице Горького и был известным историком и литератором. Фамилия его была Завадье, инициалы А.С. Послесловие к «Одиссее капитана Блада» в издании «Библиотеки приключений» написано именно им.