***
Кажется, именно на втором курсе Говоров провёл повальную проверку наших научных способностей. Каждой из нас он дал достаточно серьёзное задание по истории отечественного книгоиздания и книжной торговли. Помнится, Галя Альтшиль писала работу о А.Б. Халатове, который в 20-30 годы был председателем правления Госихдата и ОГИЗА РСФСР. Люся Виноградова писала о другом выдающемся книжном деятеле Муратове, а я, как уже упоминалось, - о Г.И. Поршневе. Я искала материал в Ленинской библиотеке, заказывала книги из хранения и получала их в читальном зале в доме Пашкова. Я работала на галерее на втором этаже и по длинному подземному переходу ходила в библиотечную столовку есть сосиски и пить кофе с молоком. Мне довелось даже встретиться с дочерью Г.И. Поршнева Галиной Георгиевной, работавшей в библиотеке ЦДРИ. А вывел меня на неё, если не ошибаюсь, тот самый А. Хржановский, киношник и сценарист, отец которого одно время сотрудничал с Поршневым.
Первое, что попало мне в руки, была статья Сутоцкого и Поливановского в одной из газет тридцатых годов, где они дружно ругали Г.И. Поршнева и его деятельность. По их словам, в книжном деле он был чистый вредитель. Поливановский – это наш драгоценный Сергей Ерофеевич, многолетний и несменяемый директор Москниги, что придавало всей ситуации пикантный характер. Фамилия Сутоцкий мне ничего не говорила и не говорит, а вот Поливановский… Однако в то время я и про Поливановского ничего не знала, для меня это была просто фамилия.
В результате у меня получилось что-то вроде статьи, и Говоров даже ходил показывать её кому-то в журнале «Советская книжная торговля», но там не захотели порочить имя уважаемого человека и ничего публиковать не стали.
Вообще же эта самостоятельная работа сильно «приподняла меня над самой собой», и я зауважала себя ещё больше. Другие девочки, почти все, старательно работали над своими темами и приносили Говорову готовый материал в зубах. Александр Алексеевич для каждой из нас находил время, чтобы обсудить её работу, поправить, дать совет. Помню, я про себя удивлялась, как это он всё помнит. Для меня большой радостью было дождаться своей очереди, усесться перед ним со своими бумажками, показать ему, что мне удалось ещё нарыть, и выслушать его похвалу. После беседы с Александром Алексеевичем я, вся окрылённая, бежала рыть дальше. Казалось, этому счастью не будет конца.
Насколько я помню, осенью 1967 года папа работал в Киеве. Уехал он туда, когда было ещё тепло, и он не взял с собой некоторых тёплых вещей. Теперь он просил меня выслать ему шарф, свитер, шапку и перчатки, но я, поглощённая своими личными переживаниями, никак не могла собраться с духом и заняться этой посылкой. О моих переживаниях папа ничего не знал и поэтому недоумевал, что это я так тяну время. В конце концов, я всё же послала ему всё, что он просил.
Через некоторое время папуля вызвал меня на телевизионные переговоры. Мне сообщили, что я должна явиться в дом номер такой-то по улице Грановского к восьми часам утра. Я приехала туда в назначенное время. Кажется, вход находился где-то сбоку в здании Центрального телеграфа. Меня усадили в маленьком зале перед телевизором с большим экраном, и через некоторое время на этом экране возник мой папа в чёрно-белом варианте – в том самом свитере, который я ему выслала. Так странно было видеть его по телевизору и говорить с ним. Папуля выглядел прекрасно, а вот как выглядела я, право, не знаю. Я по-прежнему одевалась, во что Бог послал. Кстати, некоторые вещички мне отдавала Светка Обалихина, дочь тёти Вали Обалихиной. Светка была большой щеголихой и часто меняла свои наряды, которые ей шила мать. Мне очень нравилось носить её красное лёгкое пальтишко, пришедшееся мне аккурат впору, и я носила его вместе с розово-красной шляпкой, фасона «я у мамы дурочка», - презент Оли Аверковой лично с её головы.
Кстати, именно в этом чудном прикиде я заявилась однажды к папе на студию в октябре 1967 года, когда он ещё был в Киеве. У меня совсем кончились деньги, и при себе я имела последние двадцать копеек на дорогу. Я собралась получить папину зарплату, но совершенно выпустила из виду то обстоятельство, что этот день являлся кануном какого-то праздника. Как обычно, я доехала до Арбатской и прошлась пешочком по Старому Арбату до знакомой церкви в Спасопесковском переулке. Подойдя поближе, я с удивлением заметила, что, против обыкновения, во дворике никого нет, входные двери закрыты, а в прихожей не видно Булыги, вечного вахтёра. Обойдя церковь с другой стороны и заглянув в окно, я разглядела папиных соратников, рассевшихся вокруг стола в комнате художников. Все они предавались греху пития и чревоугодия. Я постучала в окно, меня увидели, закивали головами, замахали руками: иди, мол, к дверям, сейчас откроем.
Дверь мне открыл Вадим Курчевский, известный всей стране по детской телевизионной передаче как «Уголёк». Изо рта у него свисал хвост недоеденной кильки с бутерброда. Мне было страшно неудобно нарушать их веселье, но у меня не было иного выхода. Надо помнить, что тогда мне было всего двадцать лет, и я была девушка довольно застенчивая. Курчевский провёл меня в пиршественный зал. Среди пирующих был сам Иосиф Яковлевич Боярский, директор кукольной студии. Выслушав мои сбивчивые просьбы о папиной зарплате, он сказал: «Танечка, ты опоздала. Мы сегодня сдали ведомость на рисованный «Мультфильм», и Лёвины деньги зачислят на депозит». Наверное, у меня был очень расстроенный вид, потому что он подумал и добавил: «Давай, напишем тебе доверенность, а ты поезжай на Каляевскую и получи деньги там». Сказано – сделано. Мне дали лист бумаги и ручку, и я под диктовку написала доверенность на себя самоё от папиного имени и расписалась за него. Боярский поставил на доверенность свою подпись и печать, после чего я отправилась на Каляевскую улицу выцарапывать папины деньги.
Когда я приехала на студию, вахтёр направил меня в отдел кадров. В комнате, расположенной прямо у входа справа, сидел небольшой мужичок (начальник отдела кадров, как я потом узнала). Я объяснила ему, кто я такая и что мне надобно. Мужчина повертел в руках мою липовую доверенность, посмотрел на меня внимательно и спросил: «А паспорт у вас есть с собой?» Я так и села на задние лапы. Конечно, никакого паспорта у меня с собой не было. Мои глаза наполнились слезами от обиды и по-дурацки безвыходного положения. Дяденька посмотрел на меня и сказал: «Простите, откуда мне знать, что вы – дочь Льва Жданова? Скажите, вас здесь хоть кто-нибудь знает?» - «Знает, конечно, знает!» - «Кто же?» - «Алла Борисовна, бухгалтер, и кассир Ольга Сергеевна тоже!» Дяденька снял телефонную трубку, набрал номер и сказал: «Алла Борисовна? Не могли бы вы спуститься в отдел кадров? Да, прямо сейчас», - и он положил трубку. Буквально через минуту в комнату вошла Алла Борисовна. «Знаете ли вы, кто это?» - спросил дяденька, указывая на меня. - «Конечно, знаю, - ответила Алла Борисовна, - это дочка Лёвы Жданова». – «А откуда это видно?» - спросил дяденька. – «Как откуда? – удивилась Алла Борисовна. – Глаза-то у неё чьи? Посмотрите, глаза-то Лёвины!»
Видно, этот весомый довод окончательно убедил дяденьку. Деньги я получила. Так сбылось предсказание папы относительно пользы дружбы с бухгалтерией, и вот так сходство наших глаз подтвердило наше родство. Кто не верит – посмотрите на фотографию.
***
В общем, на втором курсе произошло много важных событий, которые так или иначе определили дальнейшую жизнь каждой из нас. И, как мне кажется, именно в зимнюю сессию 1966-1967 года мы сдавали последний экзамен по зарубежной литературе – по зарубежной литературе двадцатого века. Именно тогда мне пришлось проявить чудеса изворотливости. Разумеется, весь объём литературы, который нам полагалось одолеть, я прочитать не успела. В программе было достаточное количество произведений, которые и читать-то не хотелось. В основном это были произведения чешских, польских, болгарских писателей. Я сильно надеялась на то, что мне вся эта скукотища не достанется. Честно говоря, творчество писателей двадцатого века, включённое в нашу программу, меня не слишком вдохновляло. Правда, я одолела Анатоля Франса, Ромэна Роллана, Барбюса, Драйзера и даже Хемингуэя, которого мы с нашей Кардо-Сысоевой дружно недолюбливали. У Марины Фёдоровны я числилась на хорошем счету, и мне хотелось бы блеснуть перед ней чешуёй по поводу значительного произведения какого-нибудь солидного автора
Обычно я шла сдавать одной из последних. Пока околачиваешься в коридоре, наслушаешься всего: как преподаватель спрашивает, на что обращает особое внимание, какие заковыристые вопросы задаёт. Кроме того, проконсультируешься у остальных по тем вопросам, какие не успела подготовить, да и преподаватель, глядишь, под конец выдохнется. Такой же тактики обычно придерживалась и Галя Альтшиль, поэтому мы с ней обычно оказывались в числе последних. Так случилось и на этот раз. За время своего шатания и курения в коридоре я успела допросить Олю Куликову по поводу романа болгарского писателя Димова «Табак» и до сих пор помню, как толково и грамотно Оля пересказала мне его содержание, не задерживаясь на частностях и отмечая все главные поворотные моменты сюжета. У кого-то я спросила ещё о чём-то, кому-то сама что-то рассказала. В общем, всё, как всегда.
Наконец, я вошла в аудиторию, где Марина Фёдоровна принимала экзамен. Бодро схватила какой-то билет и поняла, что перехитрила сама себя. Дело в том, что некоторые преподаватели кладут те билеты, которые уже были вытянуты, снова на стол, а некоторые этого не делают. Кардо-Сысоева, по-видимому, так не поступала. В результате оказалось, что билеты, в которых были вопросы, касающиеся крупных произведений, все разобраны, а осталась какая-то мелочь. Вот и в моём билете было два вопроса: первый – образ Норы из пьесы Ибсена «Кукольный дом», а второй – что-то о романе польской писательницы Ванды Василевской «Люди на перепутье». Разгуляться мне здесь было решительно негде. О пьесе Ибсена, хотя я её и читала, много не расскажешь, роман же Василевской я и в руках-то не держала. Что было делать? Не могла же я позориться перед Мариной Фёдоровной. И я пошла на большую хитрость: рассказывая об Ибсеновской Норе, я сказала, что порой её образ достигает духовных высот Аннеты Ривьер. Это был ловкий ход, ведь Марина Фёдоровна обожала этот персонаж. И с этого момента мы уже ни о чём другом не говорили, кроме как об Аннете Ривьер – главной героине неподъёмного романа Ромэна Роллана «Очарованная душа». В течение двадцати минут мы дружно пели дифирамбы этой мужественной и самостоятельной женщине и восторгались всеми гранями её характера. Кажется, попутно мы хорошенько пнули мадам Бовари, которая была здесь вовсе не причём, но являлась полной противоположностью нашей любимой героине. Когда мы обе, наконец, иссякли, Марина Фёдоровна взяла мою зачётку и уже приготовилась поставить мне пятёрку, но вдруг вспомнила: «Да, ведь у вас там второй вопрос, что там такое? Ванда Василевская? Ну, надеюсь, вы всё это читали. Ладно, вы и так сегодня много ответили. Я ставлю вам заслуженную пятёрку».
Разумеется, у меня камень с души свалился. Мне удалось сохранить лицо перед любимым и уважаемым преподавателем и не осрамиться перед своими коллежанками. Помог же мне в этом хорошо рассчитанный психологический трюк.
***
Надо признаться, в это время настроение у меня было не из лучших. Я сильно переживала из-за своего бездарного романа. Была бы я постарше и поопытнее, я бы просто плюнула и забыла, но в то время я никак не могла так поступить. Кроме того, во время зимней сессии, я, как потом выяснилось, подхватила желтуху и чувствовала себя всё хуже и хуже, но не понимала, что со мной происходит. Когда я сдавала последний экзамен, преподаватель меня даже спросил: «Вы, наверное, плохо себя чувствуете?» Тем не менее, я сдала последний экзамен, а потом пошла сдаваться врачам.
В поликлинике мне сказали, что у меня желтуха, и велели идти домой и ждать перевозку. Меня отвезли в Красногвардейскую больницу, которая находилась и находится позади знаменитой пожарной каланчи на Сокольнической площади. (В 1946 и 1948 году в этой больнице лежал мой дед Лев Григорьевич Жданов). Когда меня положили на больничную раскладушку (ещё до того как я попала в палату), меня охватило блаженное чувство покоя: никуда не надо идти, ничего никому не надо доказывать, лежи себе полёживай, а умные люди решат, что с тобой делать дальше.
Меня положили в палату, рассчитанную на шесть человек. Моё состояние определили, как «средней тяжести». Ничего ужасного я не ощущала, только большую слабость, когда приходилось вставать и идти, например, в туалет.
В наше инфекционное отделение никого не пускали, но папа, только что приехавший из Киева, и моя подружка Галя сумели прорваться с чёрного хода, куда меня вечером отвела нянечка. Первый раз я увидела, как папа по-настоящему плачет. Он хлюпал носом и всё приговаривал: «Танька, Танька, как же это?» Видно, в его голове никак не укладывалось, что я могу, как и другие, заболеть и даже попасть в больницу. Ведь я всегда была абсолютно здорова.
В нашей квартире из-за моей болезни сделали дезинфекцию, и никто больше не заболел. Меня очень беспокоила моя маленькая двоюродная сестрёнка Ритуся: ведь совсем недавно я кормила её кашей с ложки, которую при этом пробовала сама – не очень ли горячо. Когда врачи спросили меня, с кем у меня были контакты, я рассказала им про Ритусю. Ей вкололи гамма-глобулин, и всё обошлось.
Мне необходимо было сообщить моим подружкам в институте о том, что со мной произошло. Дело в том, что на ближайшую субботу мы назначили праздник по поводу окончания сессии и начала зимних каникул у меня в Сокольниках – а где же ещё? Кроме моих девиц, должен был придти Говоров и ещё один наш молодой и довольно приятный преподаватель – Михаил Андреевич Горин. Он вёл у нас курс общественно-политической литературы. Предупредить вовремя я никого не успела, поэтому получилось так: все они собрались в условленное время на станции метро «Сокольники», а там уже кто-то сообщил им, что я в больнице и праздник отменяется.
Зато я сумела дозвониться Кате. Вообще позвонить из больницы было очень трудно. Телефона для больных в нашем отделении не было – из санитарно-гигиенических соображений, и позвонить можно было только после семи вечера из кабинета врача, если туда пускали дежурные сёстры. Всё же я дорвалась до телефона и набрала Катин номер. Вскоре я услышала её голос, но слышимость была плохая. Я закричала в трубку: «Катя, Катя, это я!» - «Кто, кто?» - «Ну я, Таня Жданова!» - «А ты откуда звонишь?» Здрастье, пожалуйста! Она, что, не знает, где я? И я рявкнула: «Откуда, откуда – от верблюда!» Не помню, говорила ли я что-нибудь ещё, но потом выяснилось, что разговаривала я вовсе не с Катей, а с её бабушкой. У них были очень похожие голоса по телефону. Бабушка же, немного обиженная, доложила Кате следующее: «Звонила Таня Жданова, сказала – от какого-то верблюда».
Но Катька всё же прибежала ко мне в больницу. Естественно, её ко мне не пустили, но она вместе со своим Вовкой Полуниным подобралась к окнам моей палаты, и я могла полюбоваться на них сквозь стекла наглухо задраенных не зиму окон.
Папа приходил довольно часто и приносил мне, по моей просьбе, ту еду, которую нам разрешали есть: варёную курицу, варёное мясо или варёную рыбу, яблоки, кислую капусту и сок из-под кислой капусты. Капусту и сок ему давала наша соседка Лида Швыткова, замечательная хозяйка и вообще очень хороший человек.
Пролежала я в больнице ровно месяц, и конечно же, мне там жутко надоело, несмотря на то, что там я увидела много хороших людей. С благодарностью вспоминаю старшую медсестру Валю, совсем молоденькую медсестричку Вареньку, мою соседку по палате – молодую женщину, которую звали Лена. У Лены была очень редкая профессия – дегустатор вин и табачных изделий. Её муж был директором школы, он часто вместе с их маленькой дочкой подходил к окнам нашей палаты, и Лена переговаривалась с ними знаками. Лену заразили гепатитом медики, прилившие ей заражённую кровь. Лена лежала в больнице ещё до моего поступления и оставалась там после моей выписки. Она была умной и приятной собеседницей, и честно говоря, без неё мне было бы очень трудно вылежать в этой больнице целый месяц. Там я впервые столкнулась с этим полутюремным явлением, когда в ограниченном пространстве долгое время вынуждены пребывать люди совершенно разного интеллектуального уровня. Без Лены пустопорожние бабьи разговоры довели бы меня до умопомрачения. Тряпки, цены, еда, мужья, дети – такой вот богатый набор интересов тех тёток, с которыми приходится общаться, когда лежишь в больнице. Лично я от разговоров на эти темы подыхаю с тоски. Я не могу сказать, что это были совсем безмозглые женщины, но мне всегда было трудно с ними общаться дольше 15-20 минут в день. Переговорить их, повернув разговор на другие темы, практически невозможно. Они послушают тебя пять минут, а потом снова возвращаются к мыслям о пелёнках. С Леной же можно было говорить, как о высоких материях, так и просто о жизни, и её беседы о самых обыденных вещах звучали совсем по-иному.
Правда, на ночь, когда мы все уже лежали в постелях, женщины просили меня рассказать им что-нибудь из прочитанного. Кажется, я пересказывала им «Давида Копперфилда» и ещё что-то, уже не помню. Они спокойно засыпали под моё тарахтенье и были мне очень благодарны.
Среди наших дам была одна женщина, чья дочь вышла замуж за внука знаменитого художника Поленова. Ну, мы её так и прозвали: «тёща Поленова». Однажды женщины решили подшутить над ней и сказали, что сегодня вечером всем нам будет ставить клизмы медбрат Боря или Петя. Надо было видеть тот неподдельный ужас, который отобразился на лице тёщи Поленова. Она вся затрепетала, а потом заикающимся голосом заявила, что она решительно откажется от этой чести и лучше погибнет от злой болезни, чем подвергнется такому позору. Разумеется, мы – все остальные – веселились от души.
Но всё в жизни так или иначе кончается, кончилось и моё заключение в больнице. Меня выписали, и папа привёз меня домой. Приехали мы домой на трамвае, и я очень устала, потому что, во-первых, за месяц отвыкла от движения, а во-вторых, при желтухе всегда испытываешь дикую слабость.
При выходе из больницы я получила свои вещи совсем помятыми – такими, какими их вытащили из дезинфекции. Конечно, папе не пришло в голову принести мне из дому хоть что-то из моих вещичек, как не пришло в голову взять такси, хотя это было вовсе не дорого. Стояла зима, я надела своё чёрное пальтишко, так и поехали. (Для сравнения скажу, что молодой девочке из нашей палаты мама привезла новое бельё и чистую одежду из дому, и повезли её домой на машине. Но не у всех же есть заботливые мамы.)
Не успела я приехать домой, как мои подружки из института решили навестить меня, Первыми ко мне пришли Галя Альтшиль с Ирой Винокуровой. Честно говоря, лучше бы они сами написали об этом их посещении. Они так часто и с таким юмором рассказывали о том, как они плутали среди наших убогих домишек, как потеряли друг друга, как случайно снова столкнулись у крыльца моего дома, как отказывались признать этот дом моим, как, даже поднявшись по лестнице и увидев мою фамилию на металлической дощечке на двери, не верили своим глазам и поверили только тогда, когда я открыла им дверь, что я, право, вряд ли сумею передать всю гамму их переживаний. А потом был снова мой день рождения, и снова мы собрались у нас в Сокольниках. Я надела серенькую юбочку и бело-голубую полосатую маечку, которую мне сосватала моя Галя. Люся Виноградова, увидев меня в этом наряде, подозрительно спросила: «Ты для кого это так обтянулась?» Наверное, она думала, что я это сделала ради её ненаглядного Говорова. А у меня просто-напросто больше ничего не было.
К этому времени Александр Алексеевич уже достаточно хорошо знал нас. Мало того, что мы достаточно часто встречались, что называется, в неформальной обстановке, он успел уже проверить наши интеллектуальные способности. Мы писали у него курсовые работы, а кроме того, мы выполняли различные его поручения: писали статьи, рассказы, брали интервью.
Как-то раз он отправил нас с Катюшей взять интервью у известного советского поэта Якова Шведова, написавшего слова к знаменитой песне «Орлёнок».
Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца
И степи с высот огляди.
Навеки умолкли весёлые хлопцы,
В живых я остался один.
Товарищ Яков Шведов жил где-то рядом с проспектом Вернадского, чуть ли не на одной улице с моим братом Лёвой. Разумеется, мы предварительно позвонили Шведову по телефону, но похоже, что он начисто забыл о нашей встрече, потому что, когда он открыл нам с Катей дверь, мы увидели пожилого мужчину в нижнем белье со спутанными остатками волос на голове и ещё не совсем проснувшегося. Он даже не сразу вспомнил, зачем мы к нему пришли. Потом вроде бы сообразил, что к чему, ушёл в другую комнату и вернулся уже в брюках, но с не застёгнутой ширинкой. Шведов рассказал нам о книжных магазинах, которые существовали в двадцатые годы в Москве и назывались «Красные всходы». Многие молодые поэты того времени, и Шведов в том числе, сами стояли там за прилавком и продавали книги со своими собственными стихами. Это были маленькие, совсем малотиражные книжечки, но некоторые советские поэты прославились, благодаря им. Магазины считались комсомольскими, и их было всего четыре во всей Москве – по числу московских районов. Конечно, это было очень своеобразное явление, которое потом никогда не повторялось, и его стоило описать. Никакого магнитофона у нас с Катей не было, мы просто быстро записывали за Шведовым то, что он говорил. А потом, уже дома, я привела эти записи в порядок, то есть, записала весь материал в форме вопросов и ответов и отдала всё это Говорову. Александр Алексеевич подправил мои записи и прислал мне окончательный вариант по почте. Вместо благодарности, я испытала какое-то ревнивое чувство по отношению к своему бессмертному произведению. Но всё же у меня хватило ума написать Говорову маленькое письмецо, где я благодарила его за науку. Наше интервью было напечатано в журнале «Книжная торговля», и нам заплатили за него целых двадцать рублей. Мы честно поделили эти деньги пополам, и я тут же отправилась в большой колбасный магазин, располагавшийся в то время на углу улицы Пушкина и проезда Художественного театра (прямо напротив магазина «Педагогическая книга»), и купила там самой лучшей сырокопчёной колбасы по пять рублей шестьдесят копеек за килограмм. На что я потратила остальные деньги? Наверное, просто на жизнь.
В другой раз Говоров отправил меня, уже одну, к очень интересному человеку – Николаю Ивановичу Суровежину, в прошлом начальнику Торгового отдела Москниги. У него дома была собрана огромная коллекция из двадцати тысяч томов, украшением которой были девяносто изданий «Конька-Горбунка». Сам Николай Иванович был уже очень пожилым человеком, почти стариком. Он был высокого роста, а его жена – карманной женщиной, очень милой старушкой. Каждый четверг у них собирался литературный кружок, куда приходили разные люди, и каждый из этих четвергов посвящался какому-нибудь литературному событию. Кто-нибудь из постоянных посетителей делал небольшой доклад о герое дня, а потом читали вслух его произведения – стихи или прозу. На большом круглом столе лежала светлая скатерть, на которой приходящие в этот дом ставили свои подписи, а жена Николая Ивановича потом вышивала их разноцветными нитками. Я тоже поставила свою подпись на этой скатерти.
Моя статья была напечатана всё в том же журнале «Книжная торговля» в феврале 1968 года. Для этого же издания я, по предложению Говорова, написала рассказик «Красная рубашка», в котором присутствовал в качестве одного из героев Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич – знаменитый участник трёх революций. В рассказе он фигурировал в роли владельца книжного магазина, на складе которого хранилась нелегальная литература.
Вместо того чтобы написать под руководством Александра Алексеевича обычную курсовую работу, я вызвалась сделать перевод трёх глав из книги английского автора Фрэнка Мамби «Книгоиздание и книжная торговля» (F.Mumby. Publishing and Bookselling). Мне было очень трудно переводить эти три главы, потому что, помимо недостаточного знания английского языка, мне не хватало знания истории и реалий 18-19 веков. Тем не менее, я из кожи вон лезла, и мне это было страшно интересно. Кроме того, работая над переводом, я вдруг поняла, что это, пожалуй, единственная умственная работа, которой я способна заниматься в присутствии других людей. Они могли при этом разговаривать, заниматься какими-то делами, но они мне не мешали. И всё же трудно, очень трудно мне пришлось, и практически некому было мне помочь. Зато, когда я попросила папу съездить с моим переводом к Ловухе, чтобы тот разъяснил мне одно-два непонятных места, мой маститый брат меня похвалил. А при встрече он даже погладил меня по голове и сказал: «Варит котелок, варит». И я очень этим гордилась.
Три главы из этой же книги, которые шли перед моими главами, переводила Нелка Шапиро, та самая рыженькая девушка, к которой и приревновала Галю Альтшиль. Книга была у нас одна на двоих, да ещё библиотечная, взятая из Иностранки, поэтому как-то раз Нелка зашла ко мне домой, чтобы взять эту книгу себе (ни о каких ксероксах мы тогда слыхом не слыхивали). Стоял конец тёплого мая, и Нелка пришла в лёгком красивом сарафанчике и в открытых сандалиях из золотой «кожи», которые очень эффектно смотрелись на её аккуратных ножках с наманикюренными ноготками, накрашенными бесцветным лаком. Мой папа увидел её в эдаком прелестном виде, и с тех пор она стала для него «та самая, в золотых туфельках»
Наш перевод должен был быть ещё и комментированным. Это означало, что нам следовало установить многие исторические личности, упомянутые в книге, и дать краткие описания их жизни и деятельности. Всю эту работу я проводила в Библиотеке Иностранной Литературы, в её новом здании на Котельнической набережной. Вообще мне там очень нравилось, но я не очень люблю работать в библиотеках. Мне как-то всегда милее и удобнее у себя дома. В Иностранке мне больше всего нравилась курилка. Там было чисто, уютно и было можно всласть болтать в полный голос, а не шёпотом, как в читальном зале.
Печатала же я свой бессмертный труд на старенькой пишущей машинке «Москва», которую мне щедро отвалил брат Лёва.