***
Если не считать поездок на Пряники, можно сказать, что я ходила в институт с превеликим удовольствием. Конечно, лекции и семинары по истории КПСС отравляли нам жизнь, зато сколько радости приносили занятия по зарубежной литературе – благодаря нашей новой преподавательнице Марине Фёдоровне Кардо-Сысоевой.
Я не знаю, каким образом она попала к нам в институт, но знаю, что её постоянным местом работы был педагогический институт в городе Мичуринске. И я знаю, что ей нравилось там работать и она рассматривала своё преподавание у нас как временное явление.
Её манера читать лекции сильно отличалась от манеры Нерсесовой, да и других преподавателей тоже. Она излагала материал так, словно вела занятия у старшеклассников в школе, а не у студентов в вузе. В её манере не было отстранённости, академичности. Наоборот, в ней была горячность, пристрастность, личная заинтересованность. Конечно нам, вчерашним школьникам, было уютнее с Мариной Фёдоровной, чем с более далёкими от нас институтскими преподавателями. Она всегда выражала своё личное мнение по отношению к тому или другому писателю, могла его превознести, а могла и измордовать, или устроить дискуссию прямо на лекции. Она мало кого оставляла равнодушным, горела сама, зажигала других и не прощала безразличия или невнимания к своему предмету.
Её коньком была французская литература. Наверное, она в своё время и защищалась по этой теме. Марина Фёдоровна обожала Ромэна Роллана и его неподъёмный роман в пяти книгах «Очарованная душа». Героиня этого романа Аннета Ривьер была её идолом. О ней она могла говорить часами и находить в ней всё новые совершенства. Во время нашего очередного экзамена по зарубежке мне удалось очень ловко сыграть на этом её пристрастии.
Марина Фёдоровна очень быстро организовала кружок любителей зарубежки, и я приняла в работе этого кружка самое активное участие. Это было как раз то, чего мне так недоставало в школе. В кружке занимались также Галя Альтшиль, Ира Винокурова, Оля Антонова, Люся Виноградова. Благодаря этому кружку, мы прочитали произведения Кафки, Бёля, «Женщину в песках» японского писателя, имени которого сейчас не вспомню. Кафка тогда только-только был переведён и издан в Советском Союзе отдельной книгой. «Женщину в песках» мы читали в журнале «Иностранная литература», других авторов, вероятно, тоже. Мне даже удалось переубедить Марину Фёдоровну в том, что Брэдбери, по чьему творчеству я делала доклад (потому что брат Лёва перевёл многие его произведения), вовсе не такой пессимист, каким она его видела. Я старалась доказать ей и другим, что Брэдбери скорее предупреждает мир о том, что может произойти с ним, если мы не сумеем предвидеть последствий наших поступков, чем хочет напугать нас. Мне кажется, он всё же верил в благоразумие и здравый смысл человечества. Марина Фёдоровна послушала меня, подумала и согласилась со мной. Мне это было чрезвычайно лестно. Но не это было главным. Главным было то, что я «нашла своих». Нас интересовали одни и те же вещи, у нас были одни и те же критерии – словом, мы были «из одного санатория» По характеру, темпераменту, способностям мы были разными, но интересы у нас были общие. И это было просто здорово!
***
После окончания первого курса мы должны были проходить практику в типографии «Красный пролетарий», которая находилась неподалёку от станции метро «Новослободская». К весне мы с папой перебрались на жительство в Сокольники, и добираться мне до типографии было совсем не сложно. Перебрались же мы в Сокольники потому, что, как мне помнится, ещё в мае Тинечку взяла к себе на дачу Женя Грищенко, и я была относительно свободна. Папа, естественно не возражал против нашего переезда: для него Сокольники были родным домом. И для меня, и для него Кожухово было всё же довольно противным местом. А в Сокольниках, несмотря на все бытовые неурядицы, мы чувствовали себя как рыба в воде.
Моя Галя Сохрякова к этому времени осталась практически одна в своей комнате. Её мать, тётя Лида, построила себе однокомнатную кооперативную квартиру в Свиблово, бабушка Елена Павловна скончалась в светлый день Пасхи, отец Пётр Никитич нашёл себе приют у новой дамы сердца и редко появлялся в Сокольниках, в этой комнате, слышавшей столько скандалов. Господи, если бы не эти проклятые четыре стенки, они бы с тётей Лидой давным-давно разощлись и не трепали бы друг другу нервы в течение двадцати с лишним лет.
Короче говоря, Галка жила сама по себе и была вполне самостоятельна, потому что после окончания кратких курсов она поступила на работу продавцом в комиссионный магазин. Сначала её распределили в комиссионку на Комсомольской площади, но вскоре она перешла в комиссионный магазин на углу Сретенки и Колхозной площади. Это была самая «элитная» комиссионка в Москве, туда не брезговали заходить всякие советские знаменитости, и конечно же, это было золотое дно – для товароведов и директора, разумеется. Галка была всего-навсего молоденькой продавщицей и отнюдь не самой бойкой. Она просто честно отбывала свою трудовую повинность и лишь иногда могла купить отрез или какую-нибудь симпатичную шмотку подешевле. Мне она сосватала очень удобное платье из серого джерси с мелкими красными розочками, которое я носила и в пир, и в мир. А в другой раз она принесла мне очень красивый купон на летний сарафан. При моей тогдашней непрактичности это было просто благодеянием с её стороны. В общем, Галка всю свою жизнь опекала меня, за что я ей очень благодарна.
Как-то само собой так сложилось, что мы с папой и Галя зажили по сути дела одной семьёй. У меня было больше свободного времени, чем у Гали, и я старалась готовить обеды и ужины, такие, как у Тинечки. Галка не очень любила заниматься прозаической готовкой, её коньком были сладкие пироги и безе. Ещё она умела готовить сладкую «колбасу» из порошка какао, тёртого шоколада и сахарного сиропа, а жир в этой колбасе заменяли кусочки печенья. В изготовлении безе Галка была асом: без всяких там миксеров она обычным венчиком взбивала яичные белки, добиваясь получения воздушной массы. Когда она уставала, она поручала это ответственное дело мне, но меня хватало ненадолго: моя рука уставала после первых нескольких взмахов венчиком.
Интересно то, что мы никогда не складывались на общее питание, а просто при носили свои продукты, что-то готовили и угощали друг друга. Иногда Галка приносила что-нибудь вкусное от матери – например, копчёную колбасу, которую я обожала с детства. Наша с Галей совместная жизнь длилась до тех пор, пока Галя не вышла замуж, да и то закончилась не сразу. Мы пользовались Галкиной посудой, сковородками и кастрюльками. Я отмывала всю эту роскошь до блеска и почему-то часто била Галкины тарелки, чашки и блюдца. Не знаю, почему, но я колотила исключительно её посуду и ничью другую.
Надо сказать, что Галка тоже покуривала, но не очень рьяно. Время от времени она ездила к матери, и они там распивали бутылочку коньку или водки на двоих, и Галке в те времена это было хоть бы хны. Моя хозяйственная Галина умудрялась таскать на своём горбу грязное постельное бельё к матери, чтобы выстирать его там в стиральной машине, а потом тащила мокрое и тяжёлое бельё обратно в Сокольники и высушивала его уже здесь. Глажка белья была для неё священнодействием, и я, кажется, уже рассказывала об её косом пододеяльнике, который требовал особо виртуозного обращения. Зато какой запах стоял в комнате, когда мы зимой приносили бельё из сада,
где оно сушилось, и начинали его гладить! Никакие духи не сравнятся – это я говорю с полной ответственностью.
Мой папа всегда любил Галку за её спокойный нрав, миролюбие и деловитость. Он часто называл её «моя вторая дочка». Галка же прекрасно знала папины милые особенности, относилась к ним снисходительно и с юморком, и папа это ценил. Кроме того, Галке с детства недоставало отцовского внимания – дядя Петя относился к ней с редким равнодушием – и мой папа в какой-то мере возмещал ей это внимание.
Наверное, на чужой взгляд, мы были забавной троицей. Например, моя Катя до сих пор не может опомниться от впечатления своего первого визита к нам в Сокольники. Зазвала её ко мне Ольга Аверкова. Возможно, они обе приехали с утра пораньше, чтобы готовиться к экзаменам, а может быть, и просто так. Когда они вошли в мою комнату, папа ещё возлежал в постели, меня не было, а Галка вошла вслед за ними (скорее всего, именно она открыла им дверь). На Галке был халат, из-под которого виднелся подол ночной рубашки, на голове поверх папильоток был повязан платок, в руке она держала папиросу. Бедная Катя была совершенно сбита с толку: кто тут кому и кем будет? Если эта особа в халате Льву Львовичу не жена и не любовница, то почему она появляется перед ним в таком виде? Однако ни на одну из этих ролей Галка не тянула, по причине своей излишней молодости. Танькина сестра? Нет у неё никаких сестёр. И куда она сама подевалась?
А я была в это время на пляже на пруду, скорее всего, на Маленковском, и вместе с Герусей. Я думаю, она меня уговорила пойти с ней загорать пораньше, но точно не помню. К счастью, я вернулась довольно быстро после прихода моих дорогих подружек и, как говорят теперь, «разрулила» ситуацию. Папе пришлось встать и надеть брюки, Галка отправилась пить чай, а мы занялись своими делами. Кстати, Галка очень часто приходила пить чай или кофе по утрам к нам в комнату, потому что одной ей было скучно. Бывало, мы с папой ещё потягивались в постелях, а Галка с большой кружкой дымящегося напитка устраивалась за нашим столом. И сколько же раз она умудрялась своим высоким бюстом опрокинуть эту чашку прямо себе на колени! Линолеумные полы в моей комнате не раз бывали вымыты горячим кофе или чаем из Галкиной кружки. Естественно, при этом Галка сама взвизгивала от боли и неожиданности, а потом бежала менять платье или юбку.
***
Из тех экзаменов, которые мы сдавали в весеннюю сессию за первый курс, мне, наверное, больше всего запомнился экзамен по зарубежной литературе. Дело в том, что мне пришлось в ночь перед экзаменом прочитать сразу три книги «Госпожу Бовари» Флобера, «Красное и чёрное» Стендаля и «Утраченные иллюзии» Бальзака. Как-то так получилось, что слышать-то о них я слышала, а прочитать так и не удосужилась. Дюма был мне намного милее, но его произведения почему-то в нашу программу не входили. Так вот, с тех пор я недолюбливаю французскую литературу ХIХ века – и Золя, и Доде, и всех прочих. Было дело, любила Виктора Гюго, особенно роман «Отверженные», а теперь тоже разлюбила. Всё-таки английская литература мне милее. Что именно мне досталось на экзамене, я не помню, но свою пятёрку я получила.
В типографии, где мы проходили практику, мы с Катей работали в паре и каждый день на новом месте. То мы стояли у резальной машины, то на упаковке, то на каландре, то вовсе выступали в роли уборщиц – и всё нам нравилось. Некоторые из наших девочек работали постоянно на печатных станках, я им немного завидовала: мне вообще нравилось в типографии. Я вспоминала стихи Марка Тарловского, которые мне читали Тинечка и папа:
Как типографию ночную,
Люблю грозу полночной мглы.
Там гром ворочает вручную
Ротационные валы.
И молния, свинец пролив там,
С машинным грохотом иль без,
Печатает алмазным шрифтом
На чёрном бархате небес!
Собственно, ночью мне в типографии бывать не приходилось: мы работали только в утреннюю или вечернюю смену. Мне было страшно возвращаться домой после вечерней смены, которая заканчивалась поздно, и домой я попадала около двенадцати часов ночи. В метро было не страшно и на трамвайной остановке тоже, а вот когда я подъезжала к нашей Ширяевке и ныряла в тёмные, заросшие кустами проходы между низкими деревянными домами, и шла мимо жуткого распашного сортира, в котором мог притаиться кто угодно – вот тут мне становилось страшновато. Тем не менее, времена были такие, что мы, молодые девчонки, могли поздно ночью шастать по Сокольникам, и никто нас не трогал. Всё же, преодолевая страх, я старалась пробежать опасное место и поскорее выскочить на Малую Оленью, освещённую зеленоватым светом электрических фонарей. По ней идти было не так страшно, но почти в самом конце я опять сворачивала в проход между домами, который вёл к моему жилищу. Тут уж я боялась больше собак, чем людей. Проскочив опасную зону, я взбегала на крыльцо родного дома и неслась вверх по лестнице, чтобы как можно скорее оказаться дома. Почему-то мне не приходило в голову поделиться с папой своими страхами, а ему не приходило в голову пойти и встретить меня хотя бы на остановке. Как-то у нас это не было принято.
Вот Аллочку Рохленко, тоже жившую в Сокольниках, по вечерам в метро обязательно встречала мама, и я Аллочке тоже немного завидовала, но мне казалось неудобным просить отца встречать меня после работы. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что один раз папа вместе с Галей пришли встретить меня к метро, и как же я была рада! Так рада, что до сих пор помню. Но это был один только раз.
Вообще, папа не очень беспокоился о том, где я, с кем, у кого остаюсь ночевать и как поздно возвращаюсь. Телефона у нас и в помине не было, звонить и сообщать, куда я пойду и когда вернусь, я не могла и поэтому с лёгким сердцем отправлялась к Кате в гости и оставалась у неё ночевать, не думая о том, что отец может забеспокоиться. Он же, по-видимому, рассуждал приблизительно так: я тоже был молодой, шастал где угодно и когда угодно, и ничего со мной не случилось. Так почему с моей Танькой обязательно должно что-нибудь случиться?
После практики в типографии для нас наступили долгожданные каникулы. И тут Катюшина мама Екатерина Гавриловна предложила нам с Катей поехать на юг, в Геленджик, где мы могли бы снять пару коек, а питаться по курсовкам в доме отдыха «Черноморец». Всё это стоило совсем не дорого, но мне при нашем с папой финансовом положении это путешествие казалось сказочной мечтой. Неожиданно мне на помощь пришла Галя Альтшиль, Она предложила мне взять в долг её стипендию за два летних месяца – июль и август – аж целых пятьдесят шесть рублей! Если к ним прибавить и мои пятьдесят шесть рублей, то получалась просто баснословная сумма – больше сотни. В те времена на такие деньжищи можно было укатить куда угодно.
Однако возникло одно очень серьёзное препятствие. Дело в том, что Тинечка какое-то время после пребывания на даче чувствовала себя неплохо, но потом ей стало намного хуже, и Лёва положил её в МИДовскую больницу, находившуюся где-то в районе Истры. Место было замечательное, больница хорошая, но у Тинечки был рак лёгких, и ей уже ничто не могло помочь.
По просьбе Ловухи я два раза ездила к Тинечке в больницу, пока ещё была на практике в типографии и работала во вторую смену. Дорога показалась мне очень долгой (из Москвы часа полтора на автобусе, который я очень плохо переносила). Ловуха давал мне большой термос с самодельными пельменями в горячем бульоне, ими я должна была накормить Тинечку. Она с трудом проглатывала пару пельменей из моих рук, на этом дело и кончалось. Она и так-то всегда ела как птичка, а тут вовсе ничего не могла проглотить. Она страшно исхудала (хотя казалось, как ещё можно похудеть?) и сильно ослабела, зато кисти рук и ступни ног стали просто огромными по сравнению с тем, что было раньше. В палате стояли всего две кровати, там было просторно, чисто, светло, солнечно, воздух изумительный, но всё равно, и этот чудесный воздух пропах лекарствами и запахом больных тел. В первый мой приезд Тинечка попросила меня довести её до туалета и обратно. Она передвигалась с большим трудом, но всё же с моей помощью совершила этот поход. Во второй раз она не вставала с кровати совсем. Во время прерывистого разговора она попросила меня заехать к ней на квартиру в Институтском переулке и прибраться там. Я поняла, что она хочет сказать, не стала её поправлять и пообещала. Но Тинечка тут же сообразила, что она сказала что-то не то и поправилась: «Не в Институтский, а на Велозаводскую». Ей было неловко за свою слабую память. Говорила она медленно, с трудом, часто прерываясь. Оба раза я оставалась у неё не более 25-30 минут, потому что она сильно уставала от общения, а я торопилась уехать в Москву, чтобы попасть на вечернюю смену в типографию. На прощание Тинечка внезапно крепко поцеловала меня в губы. Я почувствовала, что она боится смерти, и этим поцелуем как бы хочет доказать, что её болезнь не такая опасная, или, может быть, ей хотелось наказать болезнью тех, кто остаётся жить? Я не боялась её поцелуев, я была уверена, что рак не заразен, и не отшатывалась от неё, когда она целовала меня. Мне просто было ужасно жаль её.
Я потом часто думала о том, что, может быть, мне не следовало уезжать на юг? Но мне было всего девятнадцать лет, мир только-только начал открывать передо мной свои чудеса, и я была совершенно не в состоянии принять на себя ответственность за умирающего человека. Я боялась и вида смерти, и самих покойников. Может быть, с моей стороны было неблагодарностью оставить Тинечку в такой момент, но я считала, что у неё есть вполне взрослый сын, а я ещё слишком юна для подобных вещей. В оправдание себе могу сказать только одно: если бы мне пришлось сейчас умирать, я не имела бы никаких претензий, скажем, к двадцатилетней Даше, моей внучке, реши она уехать на каникулы отдыхать, вместо того чтобы сидеть около меня. Я считаю, что такими делами надо заниматься людям постарше.
***
В начале августа мы с Катей отбыли в славный город Геленджик. Из нашего путешествия на поезде я помню только то, что вместе с нами в купе ехала молодая пара и что у мужа и у жены было по одному стеклянному глазу. Вот ведь как бывает!
Мы благополучно прибыли в Новороссийск, а оттуда автобусом добрались до Геленджика. Автобус по горной дороге вёл грузин, который не соблюдал никаких правил дорожного движения и не знал, что такое тормоза, поэтому на каждом повороте я тихо отдавала Богу душу. Сначала мы ехали в темноте, потому что поезд прибывал в Новороссийск около четырёх часов утра. В Геленджик мы попали около семи часов утра, когда все ещё спали. Мы нашли наш дом отдыха, свалили свои чемоданы на террасе какого-то из служебных помещений и нахально отправились на городской пляж, где хорошенько наплавались, а потом просто-напросто заснули. Проснувшись, мы снова направились в наш «Черноморец», где нас отругали за наше разгильдяйство, однако всё же отменно накормили, хотя время завтрака уже давно прошло. Как сейчас помню, нам дали отличное картофельное пюре и кучу вкуснейших помидоров.
Как потом выяснилось, Катя умудрилась оставить на пляже свой роскошный гедеэрэшный купальник (производство тогда существовавшей Германской Демократической Республики), но сотрудники дома отдыха её утешили, сказав: «Не волнуйтесь, завтра найдёте его там, где оставили». И правда, там мы его и нашли. Дело в том, что в те времена Геленджик был совсем не модным курортом, и там отдыхали, в основном, жители таких городов, как Харьков, Краснодар, Ростов-на-Дону. Это были очень щепетильные люди, не чета наглым москвичам и ленинградцам, которых тогда в Геленджике было очень немного. И хотя на пляжах, как и везде на юге в сезон, негде было яблоку упасть, никто никогда бы не задел бы и не наступил бы на ваш коврик или полотенце, служившие вам подстилкой, и никто не дотронулся бы до ваших вещей, даже если бы вы ушли с пляжа на целый день и вернулись бы только вечером. Зато, если вы вдруг видели, что хотя бы одна половинка чужого зада покоится на вашей подстилке, то вы могли быть уверены на все сто процентов, что это либо московская, либо ленинградская беспардонная задница.
В «Черноморце» одна женщина посоветовала нам обратиться насчёт комнаты к своей знакомой и дала нам её адрес. Нашу квартирную хозяйку звали Юлия Фёдоровна, ей было лет пятьдесят: черноволосая, черноглазая, чернобровая – вероятно, казацкого роду. Её дом находился на горе, довольно далеко от моря, поэтому постояльцев у неё почти не было. Она предложила нам две койки в комнате, рассчитанной на пятерых. В этой комнате вместе с нами дня два доживала свой срок ещё одна молодая пара, но у этих все глаза были на месте. Когда они уехали, мы с Катей остались одни в этой комнате, и никто нам не мешал. Стоило нам это удовольствие по семьдесят копеек в сутки, в то время как в других местах за койку брали целый рубль.
У нашей славной и доброй хозяйки была молодая дочь и внучка. Дочь, громогласная толстушка лет тридцати, работала кондуктором в автобусе. Внучка, Лидка, была тоненькой, востроглазой и вороватой девчонкой лет девяти. У всех троих глаза были очень тёмными: у Юлии Фёдоровны добрыми и озабоченными, у дочери настороженными, а у внучки – пронзительными. Юлия Фёдоровна работала в каком-то санатории и вела хозяйство, дочка целый день разъезжала на своём автобусе и приглядывала себе ухажера, а Лидка шныряла везде и всюду, стараясь отлынить от бабушкиных поручений.
В общем, мы с Катей прекрасно устроились. В «Черноморце» нас кормили три раза в день, и кормили великолепно. Оказывается, в те блаженные времена дома отдыха и санатории в Геленджике соревновались между собой по качеству кормёжки своих постояльцев. Директор «Черноморца» Соломон Абрамович (если правильно помню), по-видимому, был человеком честолюбивым и твёрдо решил выйти в этом соревновании победителем. Не знаю, как в других местах, но в «Черноморце» кормили вкусно, и что называется, на убой.
Две недели мы пребывали в совершенно блаженном состоянии: ели, спали, купались до одури, валялись на солнце с утра до вечера и вообще вели совершенно растительный образ жизни. Не успели мы приехать в Геленджик, как Катя в первом же попавшемся киоске купила мне шорты кирпично-розового цвета, в которых я и начала щеголять по улицам Геленджика. Это были первые в моей жизни шорты, потому что до этого я стеснялась носить их из-за своей полноты. Помнится, я всё удивлялась, почему никто не потешается надо мной и не смотрит мне вслед. Правда, один раз меня остановила одна женщина с детьми и спросила, где это меня так хорошо постригли. Я была просто поражена, потому что перед отъездом из Москвы я зашла к своей мужской парикмахерше и попросила её постричь меня «под мальчика», что она и сделала. Конечно, волосы у меня были густые и росли быстро, поэтому в Геленджик я приехала не совсем лысая, и у меня была чёлка, как в детстве. Просто тогда такая стрижка для женщин была в новинку, вот я и привлекла внимание этой дамы. А на мои шорты никто и не смотрел.
Сама же Катерина щеголяла в очень открытом сарафанчике из тёмного трикотажа, подол которого был обкромсан маникюрными ножницами немного выше колен. Обкромсал подол Катин юный возлюбленный Вовка Полунин. Справедливости ради надо сказать, что ножки у Кати очень красивые, и если кто и оглядывался, то лишь для того, чтобы полюбоваться на её ножки.
Вот так мы жили не тужили. Денег у нас было мало, но мы их почти не тратили, потому что жили практически на всём готовом. Юлия Фёдоровна, наша хозяйка, привыкшая ко всякому, увидела, что мы хорошие, порядочные молодые девчонки, мужиков к себе не водим и сами не шляемся, и стала относиться к нам очень сердечно.
Однажды она взялась погадать нам на картах. Хотите – верьте, хотите – нет, но она очень верно предсказала нам нашу судьбу, а также угадала кое-что из нашего прошлого, хотя ничего о нас до этого не знала. Мне она нагадала встречу с матерью и с её дочкой и предсказала, что героем моего романа будет человек очень опасной профессии, из-за которого я буду сильно переживать. На картах выходило всё так скверно, что Юлия Фёдоровна решила перегадать мне ещё раз, но карты показывали всё то же самое. По сути дела, так потом и произошло, как они показывали, только не профессия у этого человека была опасная, а он сам был опасным. Переживала я действительно много – не из-за него, а из-за себя, но в связи с ним. Это было не слишком умно с моей стороны, однако, что поделаешь? Как говорится: молодость, глупость… Но всё это случилось немного позже.
Через две недели нам с Катюшей надоело прерывать своё купание и загорание на обед и вставать пораньше, чтобы попасть к завтраку. Мы решили на оставшиеся две недели курсовки не брать, а питаться самостоятельно. Пропуск на пляж «Черноморца» у нас оставался, так что беспокоиться нам было не о чем. Не скажу, что мы приняли мудрое решение, потому что питаться мы стали намного хуже да и дороже. Зато были свободны как ветер.
Однажды, купаясь в море, я познакомилась с мужчиной, который пригласил меня встретиться с ним на следующий день. Я сказала, что у меня есть подруга, а он ответил, что и для неё кавалер найдётся. И на следующий день мы с Катей отправились на свидание.
Господи, я думаю, Катя до сих пор не простила мне этой моей глупости! Когда мы пришли в условленное место, мы увидели этого второго кавалера – маленького, толстого, похожего на гриб в своей альпийской шляпе мужчину лет сорока. Мой кавалер был посимпатичнее, но тоже не первой молодости. Они посадили нас в лодку, отвезли куда-то то ли на Тонкий, то ли на Толстый мыс и стали угощать вином. Нам это было совсем ни к чему, да и мужики поняли, что мы не их поля ягоды. Нам всем было ужасно скучно, Катя вообще хранила мрачное молчание, и даже мне не хотелось поддерживать пустой разговор. Мужчины отвезли нас обратно в Геленджик, тем дело и кончилось. Однако Катя грызла меня за этих кавалеров ещё очень долгое время.
Мы с Катюшей жарились на пляже, не покидая его даже в полдень. Конечно, мы сильно загорели: Катя стала бронзовой, а я почти чёрной. Катины зелёные глаза стали цвета моря, когда она плавала, казалось, что у неё в черепушке две большие дырки, через которые видно морскую воду, плещущуюся вокруг неё.
Однажды, когда я тихо-мирно лежала на пляже, на мостках, выдающихся в море, так как береговая линия в Геленджике очень неудобная для купания, ко мне подошла Катя, которая до того почему-то в одиночестве шныряла по городу. «Вставай – сказала она. – Пошли.» «Куда?» «За сливами. Их продают по двадцать копеек за килограмм. Пошли скорей, я очередь заняла». Чёрт побери, я же совсем забыла, что моя Катерина Павловна обожает очереди. Хлебом не корми – только дай постоять: за яблоками, стиральным порошком, ещё чем-нибудь. Я же терпеть не могу никаких очередей. Даже если бы кому-нибудь пришла в голову идея раздавать бесплатно золото, но нужно было бы стоять за ним в очереди, я бы не согласилась. Но ведь от Катьки так просто не отделаешься. Во всяком случае надо было торопиться, а то очередь пройдёт. И я подскочила, напялила на себя свои знаменитые шорты и розовую кофточку и понеслась вслед за Катей по улицам Геленджика. Бегала я всегда очень плохо, быстро уставала и задыхалась, и когда, мы наконец, добрались до магазина с этими окаянными сливами, я была вся мокрая и дрожала, как скаковая лошадь после забега. Наша очередь уже прошла, но добрые тётеньки всё же пропустили нас. Катерина набрала сколько-то там килограммов слив, а я стояла на месте, с меня тёк пот, и под моими босыми ногами натекла небольшая потная лужица. Нужны мне были эти сливы!
В Геленджик приехали Катюшины подружки по школе, очень хорошенькие и славные девушки – Таня Петухова, Алка Енина и Ленка, по прозвищу «Фанера». Все они тоже учились в разных институтах, но приехали отдыхать не одни, а с родителями Лены. Поселились они ближе к морю, на более удобной квартире. Мы несколько раз встречались с ними, но в их компанию не вливались.
У Юлии Фёдоровны также прибавилось постояльцев. В Судаке началась какая-то зараза, и оттуда к нам прибыла молодая пара с сынишкой лет шести, тоже москвичи. Борис Халиулов был танцором Большого театра, его жена Люда тоже в своё время занималась балетом, потом училась на геолога, но бросила это занятие и поступила в медицинский. Боря был очень стройным, очень точным в движениях мужчиной лет тридцати, темноволосым и темноглазым. Люда, голубоглазая и русоволосая, была менее яркой, хотя в пространстве занимала чуть больше места, чем её муж. Они оба были приветливыми, умными, интеллигентными людьми и приятными собеседниками. Мне очень импонировало знакомство с ними, только вот разница в возрасте и положении помешали мне завязать с ними более прочные отношения. Зато мы с Катюшей подружились с их сыном Алёшей, очень хорошеньким и умненьким мальчиком. Мы играли с ним и приглядывали за ним, и нам не было с ним скучно.
По-видимому, они всё же заразились в Судаке желудочным гриппом, а мы подхватили эту заразу от них. Мы все дружно маялись животами и регулярно сталкивались на дорожке, ведущей к «чайному домику». Не помню, принимали ли мы какие-либо лекарства, но через неделю нам полегчало.
Потом, уже в Москве, мы с Катюшей побывали один раз в гостях у Бори и Люды. Они жили в большом новом доме в Каретном ряду. В этом доме жили и другие артисты Большого театра. Квартира у наших знакомых была большой, красиво обставленной. У Бори вообще были хорошие руки и художественные способности. Я помню, на стенах висели не то маски, не то картины, созданные им самим. Мне всё это очень понравилось, и как же я мечтала о квартире в новом доме! Однако выхода из своей сокольнической трущобы я тогда никакого не видела. Кроме того, Боря вместе с труппой Большого театра выезжал за границу, и это тоже наложило свой отпечаток на их интерьер. За границу мне хотелось тоже.
Мы опять играли и возились с Алёшкой, особенно Катя. Всё было очень славно, но, к сожалению, продолжения у этого знакомства не было. А жаль.
Незадолго до нашего отъезда в Москву к нам в комнату заселились новые жильцы: муж, жена и совсем маленький ребёнок. Эта парочка была высокой и дородной, пожалуй, даже чересчур дородной, особенно муж. Каждый Божий день они кушали щи и кашу, по-моему, раза три в сутки. Они могли пойти вечером ужинать в ресторан, а после прийти и снова кушать щи и кашу. Кроме того, супруг потреблял хорошие порции горячительного. Вместе с ними приехала ещё одна, очень похожая на них парочка, но те ночевали в пристройке во дворе. Та парочка тоже постоянно ела щи и кашу.
И вот в день их заезда муженёк из нашей парочки сильно нагрузился, завалился на кровать и тут же отчаянно захрапел. Он выводил такие носовые и горловые рулады, что заснуть было совершенно невозможно. Мы с Катей сначала злились, потом начали хихикать, а потом принялись командовать его храпом: «Приготовились! Начали! Пли!», и мужик всхрапывал на самой высокой ноте, а мы задыхались от хохота. Бедная его жена, которой было очень стыдно перед нами, несколько раз вставала с кровати, где она спала с ребёнком, чтобы разбудить мужа и заставить его перевернуться, но через минуту он снова храпел и грохотал, как танк. Мы с Катей поняли, что эдак нам заснуть не удастся, похватали свои подушки, одеяла, сигареты и спички и выскочили во двор. Там мы расставили раскладушку и вдвоём улеглись на неё. Как ни странно, мы скоро уснули и крепко спали, прямо под звёздами.
А утром Катя стала свидетельницей такой сцены. Вся эта компания уселась за стол во дворе перед домом, чтобы позавтракать щами и кашей. Муженёк-храпун решил поправить своё здоровье и налил себе полстакана водки. Он как раз подносил стакан ко рту, когда его жена это заприметила. Она так сильно стукнула муженька по затылку, что стакан выскочил у него из рук и улетел в огород. Пристыженный супруг встал из-за стола и поплёлся за своей разгневанной супругой в дом, где она устроила ему хороший нагоняй. Мы с Катей тихо торжествовали.
Домой мы возвращались практически без денег и без еды. У нас не было даже двух рублей, чтобы заплатить за постельное бельё в поезде. Несмотря на запрещение проводника, мы развалились прямо на грязных матрасах и так провели ночь. В Москве меня даже встречали – Галя и папа. Они привезли мне пальтишко, потому что в Москве уже похолодало.