Татьяна Жданова. Семейные хроники

Путешествие по Франции

Так как накануне я легла спать рано, часам к шести утра я шикарно выспалась, потихоньку встала и отправилась в свободное плавание по своим делам. Первым делом я вышла на Вандомскую площадь. В этот ранний час на ней почти не было народу и никакого транспорта, поэтому я смогла всласть налюбоваться и её соразмерностью, и знаменитой колонной со статуей Наполеона на верхушке. Потом мои ноги понесли меня в центр, к Лувру. И там я увидела удивительную сцену – первомайскую демонстрацию у стен Лувра.  Только я видела её не со стороны Сены, а скорее всего, со стороны крыла Ришелье на улице Риволи. Добрые парижане, собравшись в несколько колонн, шли вдоль стен Лувра, держа в руках флаги и транспаранты, на которых были написаны славные призывы Великой французской революции: «Свобода», «Равенство», «Братство». Одновременно они громко выкрикивали эти старинные лозунги : «Либерте! Эгалите! Фратерните!»

Первомайская демонстрация у стен Лувра.

Надо сказать, что я впала в полное изумление. Я была уверена, что наши друзья французы уже давно покончили с этими глупостями. Ан-нет! Потом я вспомнила, как после победы над путчистами в нашей стране в 1991 году к нам тут же прискакал на лихом коне какой-то известный французский деятель и с энтузиазмом принялся выступать на митингах в Москве, славя наш народ за любовь и тяготение к свободе, и поняла, что дух свободы, равенства и братства из Франции ещё не выветрился.

При этом меня поразила ещё одна деталь. Вдоль стен Лувра выстроились полицейские машины, и сами парижские ажаны в защитной форме и касках стояли наготове. К счастью, никакого бузотёрства в этот праздничный день не случилось, и все добропорядочные граждане спокойно отпраздновали Первомай. Кстати, пьяных на улицах я тоже нигде не видела.

Налюбовавшись на французских демонстрантов, я поспешила к Пале-Роялю, где разыгрываются многие сцены романа Дюма «Двадцать лет спустя».  (Очень смешно, но по-немецки это название для русского уха звучит просто неприлично «Цванцих ярэ наххер»). Идти было недалеко, и вскоре я подошла к этому знаменитому зданию, которое когда-то принадлежало кардиналу Ришелье, а он завещал свой дворец Людовику Тринадцатому. Там же находится и знаменитый театр «Комеди Франсез», и прекрасный памятник Мольеру. Время было ещё раннее, людей встречалось тоже мало, поэтому я страшно удивилась, когда услышала прямо за своей спиной голос, произнёсший свой вопрос по-русски, но с лёгким акцентом:
- Скажите, пожалуйста, как вы называете этот дворец?
Обернувшись, я увидела мужчину лет тридцати, невысокого, скорее худенького, с приятным лицом. Я немного смешалась, но быстро нашла ответ:
- Понимаете, мы называем его немного неправильно – Пале Рояль, а надо – Пале Руаяль. Но нам так проще.
Молодой человек, казалось, был удовлетворён моим ответом. Мы немного поговорили с ним, он сообщил мне, что изучает русский язык, а я сказала ему, что немного говорю по-французски. А затем я попросила его сфотографировать меня на фоне памятника товарищу Жану-Батисту Мольеру, что он охотно и сделал. И мы расстались, вполне довольные друг другом. Только какое-то время спустя меня вдруг поразила мысль: как он понял, что я русская? Я думала-думала и додумалась, но не сразу. Однако, мне кажется, мысль была верная: на мне была чёрная шаль с павлово-посадским узором. Кроме нас, русских женщин, похоже, их никто не носит. Кстати, моя подруга Надя рассказывала, какой эффект произвела их музейная делегация в городе Лилле, когда все наши дамы спустились к завтраку в этих шалях, одна другой красивее. Им чуть не зааплодировали. Действительно, они были похожи на стаю райских птиц в этих шалях. А я всегда беру в путешествие шаль – это так удобно.

Расставшись с дворцом и памятником, я направила свои стопы в прекрасный парк, расположенный прямо рядом с Пале-Роялем.  Там я присела на скамейку, и мне было так хорошо, что просто не хотелось оттуда уходить.  В парке тоже почти никого не было. Всё же я вскоре увидела высокую молодую женщину, одетую по-спортивному, которая совершала утреннюю пробежку по парку. Я набралась смелости и попросила её сфотографировать меня. Она любезно согласилась сделать фото, а потом побежала дальше.

Мне надо было решить, куда мне пойти теперь. В Лувре, ясное дело, битва мамонтов. И если я даже туда попаду, мне придётся провести там целый день, и больше я ничего не увижу.  Я решила попытаться пробиться в музей Орсэ. Но когда мои ноги донесли меня до противоположного берега Сены и до самого музея, я увидела там такую очередь, что у меня пропала всякая охота наслаждаться шедеврами этого музея. Вообще это было обидно: ведь в первое моё посещение Парижа я в музей Орсэ так и не попала.

Но я и не думала расстраиваться. Почему бы мне не пойти в Отель дез Инвалид? Я ведь там тоже ещё не была. Наверное, уж там такой очереди не будет. И я потихонечку-полегонечку побрела в сторону площади Вобан, где стоит это старинное здание, возведённое по приказу Людовика Четырнадцатого.  К тому же, в этом районе Парижа я ещё не была, только издалека видела купол Собора Дома Инвалидов. На мой взгляд, в Париже до сих пор царит дух Наполеона. Ну, а в самом соборе, где находится гробница Наполеона, создаётся впечатление, что император умер не двести лет тому назад (5 мая 1821 года), а приблизительно лет этак двадцать. Имперский наполеоновский дух здесь сгущён настолько, что кажется осязаемым, словно его можно потрогать рукой. Может быть, в противовес этому духу я испытала странное чувство торжества, когда смотрела на саркофаг с прахом Наполеона сверху вниз, с галереи, окружающей площадку, на которой стоит саркофаг. На мраморному полу, вокруг саркофага написаны названия мест и городов, с боем взятыми Наполеоном, в том числе и Москва. Увидев эту надпись, я почувствовала и торжество, и злорадство: вот, великий завоеватель, ты тут лежишь, бесславно закончив свой жизненный путь, а я, коренная москвичка, рождённая после многих поколений, сменившихся с тех пор, как ты занял Москву, стою здесь и смотрю на твою могилу сверху вниз. И ещё многие русские будут приезжать и смотреть на твою могилу и думать то же, что и я. И всех, кто сунется к нам с враждебными целями, будет ждать такой же конец.

Всласть наглядевшись на могилу поверженного врага, я вышла из Собора и посмотрела на карту. Ага, я совсем рядом с музеем Родена. Это же прекрасно! Вот туда я и пойду. И пошла. Сразу скажу, я была чрезвычайно рада, что попала в этот музей. Если бы я выбрала Лувр или Орсэ, я бы никогда сюда не попала. А мне там так понравилось! Не могу сказать, что я запомнила многие произведения Родена из тех, что там находились. Дело в том, что в самом доме были какие-то мелкие его работы или бюсты знаменитых людей того времени, которые я могла видеть на репродукциях в книгах по искусству, и могу перепутать, что я видела в подлиннике, а что на картинках. Из статуй, расположенных в саду, мне припоминается, пожалуй, только статуя Бальзака. Мне очень понравилось само здание музея: комнаты высокие, соразмерные, с красивыми большими окнами. Мне всегда приятно находиться в таких помещениях, они создают ощущение гармонии, покоя и душевной радости. Я нагулялась по прекрасному саду и поняла, что непрочь перекусить. Прямо рядом с музеем расположено кафе-мороженое. Я взяла большую порцию мороженого, уселась за столик и с удовольствием слопала своё лакомство вместе с твёрдыми вафлями, в которые оно было вложено. Честно говоря, наше мороженое намного вкуснее.

Поскольку я вышла на прогулку очень рано, ко второй половине дня я уже порядочно устала. У меня уже не было сил никуда идти, но я всё же подошла к музею Орсэ в надежде попасть туда хотя бы ненадолго. Однако, когда я подошла к музею, там толклась всё та же длинная очередь и просили больше не вставать, потому как музеи закрывались в этот день несколько раньше обычного. Ну, видно, не судьба. И я снова потихоньку побрела по улицам, мостам и набережным города. Навстречу мне то и дело попадались взрослые и дети с букетиками ландышей, уже немного увядших к концу дня. Я прошлась по помпезному мосту Александра Третьего и дошла до сада Тюильри. Там я уселась на чугунный стул около пруда и стала наблюдать за ребятишками, пускающими свои игрушечные кораблики в плавание. А ещё я любовалась прекрасными тюльпанами, особенно чёрными тюльпанами на клумбах и даже их сфотографировала. На этой фотографии заметно, что небо хмурится и на парк надвигается большая туча. Я видела, что вот-вот начнётся дождь и решила поспешить домой, в гостиницу. Действительно, вскорости пошёл дождь. К счастью, у меня был с собой небольшой пластиковый плащ ярко-жёлтого цвета, и я натянула его на себя. Плащ не имел прорезей и застёжек, просто надевался через голову и едва ли доходил мне до колен. И я гордо почапала в нём по грозовому Парижу. Я заметила, что многие женщины, шедшие мне навстречу, начинали улыбаться, завидев меня. Наверное, я была похожа на толстенького жёлтого цыплёнка в этом жёлтом плаще с капюшоном.

Я настолько устала, бродя целый день по городу, что, кажется, больше никуда и не пошла в этот день. Многие из нашей группы отправились поплавать по Сене на бато-муш, но у меня не было ни сил, ни желания идти вместе с ними. Я купила какой-то еды и бутылку воды в соседнем магазинчике, поужинала и легла спать. Мне надо было как следует отдохнуть, ибо на завтрашний день мне предстоял долгий и трудный поход.

На следующее утро почти вся наша группа организованно отправилась на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Однако у меня были свои планы. Я приступила к выполнению замысла, созревшего у меня ещё в Москве. Меня очень интересовал памятник моему ненаглядному Александру Дюма, и я твёрдо решила во что бы то ни стало добраться до него. Я знала, что он находится в районе бульвара Мальзерб. И я отправилась к Дюма.

Скажу сразу: здесь почти полностью повторилась история с моими поисками дома д Артаньяна. Вышла из гостиницы на этот раз я довольно рано, возможно, около девяти часов утра. Я прошла мимо здания Гранд Опера и вышла на бульвар Капуцинок. Мне хотелось рассмотреть Оперу поближе и даже сфотографироваться на фоне её прекрасного фасада, но он был занавешен какими-то  плакатами, поэтому этого удовольствия я лишилась. Затем я вступила на следующий бульвар – бульвар Мадлен – и там увидела знаменитую церковь Марии Магдалины, похожую на греческий храм.  Её пропорции радуют глаз и греют душу. Насладившись её классической красотой, я вышла на бульвар Мальзерб. И тут я почувствовала, что уже немного устала. Конечно, можно было взять прямо от гостиницы такси или сесть на какой-нибудь троллейбус, однако, я как истинный паломник хотела придти к своей святыне пешком и даже, по возможности, покрытой пылью странствий, но последнее оказалось невозможным: было утро, и Париж ещё оставался чистым.

Пока я тащила по бульвару Мальзерб свои усталые ноги, мне по пути попались два объекта, стоящие упоминания. Первым был памятник Жанне д Арк, который я никогда бы не увидела, если бы не отправилась к своему вечному кумиру. Все, кто бывал в Париже, знают конную статую Жанны, возвышающуюся на площади Пирамид. Эта же статуя была тоже конной, но она не блистала золотом, а была покрыта патиной и издалека казалась серо-зелёной. Она стоит не на бульваре, а на параллельной улице, и я сфотографировала её издали, поскольку не хотела отвлекаться от своей высокой цели.  Вторым объектом была церковь св. Августина с очень красивым фасадом. Её я тоже сфотографировала в надежде когда-нибудь вернуться сюда и осмотреть её как полагается.

Я всё шла и шла, а бульвар всё тянулся и тянулся. Я уж стала побаиваться, что так и не сумею добраться до предмета своих мечтаний. Чтобы удостовериться, что я иду правильно, я начала расспрашивать прохожих. Как назло, в этот ранний час мне встречались исключительно такие же безмозглые туристы, как и я, преимущественно молодые американцы. Они останавливались на полном скаку, пытались уразуметь, о чём я их спрашиваю, отрицательно мотали головами и продолжали свой бег. Тогда я решила допрашивать молодых мамочек с колясками, которые к тому времени успели выйти из дому со своими чадами на утреннюю прогулку. Уж они-то должны знать, где находится памятник их знаменитого писателя, ведь они явные парижанки и живут в этом районе. Увы, нет! Они тоже отрицательно мотали головами и катили свои коляски дальше.

Конечно, меня охватило отчаянье. Наверное, я зря трачу драгоценное время и никогда не увижу этот памятник. Но есть Бог на небе! Наконец я наткнулась на какого-то благословенного месье, который ткнул пальцем вперёд, указывая мне путь. Значит, я иду правильно. На мой вопрос, далеко ли мне идти, он ответил, что близко. И правда, пройдя метров пятьдесят-семьдесят, я увидела какой-то памятник. Однако он выглядел не совсем так, как  должен был выглядеть памятник Дюма-отцу. Он был совсем белый, то ли мраморный, то ли из какого-то белого камня, а мой должен был быть бронзовым. Во всяком случае, это был всё же памятник. Когда я подошла к нему поближе, я поняла, что это памятник Александру Дюма-сыну. Талантливый сынок был изображён сидящим на постаменте, окружённым прекрасными дамами, задрапированными в ниспадающие ткани, - не то музами, не то почитательницами.

Памятник Дюма-сыну.

Я была рада увидеть, что называется, знакомое лицо, но искала-то я не его! Я искала его папочку. И вдруг увидела, увидела! На другой стороне площади каплевидной формы возвышался памятник моему дорогому и ненаглядному Александру Фомичу, как я его называю. Ведь его полное имя Александр Тома Дюма. А Тома – это Фома по-русски, поэтому он для меня «Фомич». Если бы его отец не был бастардом, они все были бы ещё и маркизами де ла Пайетри. Дюма – это ведь фамилия его чернокожей бабушки-рабыни, и звучит она исключительно замечательно.

Памятник Дюма-отцу.

Разумеется, завидев предмет своих вожделений, я, забыв про свои усталые ноги, понеслась прямо к нему. Наконец-то я могла рассмотреть памятник как следует. К сожалению, я никак не могла подойти к нему совсем близко, потому что оба памятника обнесены цветниками, зелёными газонами и невысокой изящной решёткой, поэтому подобраться непосредственно к ним невозможно. Приходится любоваться ими немножко издали. Бронзовый Дюма-отец сидит  в бронзовом кресле на высоком постаменте, у  подножия которого расположились его читатели, а с обратной стороны памятника сидит сам д Артаньян, положив ногу на ногу, со шпагой на коленях. Конечно, я кинулась фотографировать этот памятник со всех сторон. И тут меня ждало неожиданное разочарование. Дело в том, что время было ещё  раннее, и солнце светило прямо в лицо Дюма. Его было удобно снимать со всех сторон, но сзади, где сидел д Артаньян, всё получалось почти чёрным, потому что приходилось снимать против света. Я пыталась извернуться и так и этак, всё равно, д Артаньян оставался негром.

Я так вертелась и крутилась вокруг этого памятника и околачивалась возле него столько времени, что один месье даже сочувственно спросил у меня:
- Наверное, это ваш муж?
Право, я не знала, что ответить ему. Муж не муж, но возлюбленный с детства и на всю жизнь – это факт.
Рядом два молодых араба подметали тротуары. Я попросила одного из них сфотографировать меня на фоне памятника, и он сделал несколько снимков. За что ему большое спасибо!

Когда я, наконец, обрела способность видеть что-либо иное, кроме папы Дюма, я заметила на одной из сторон площади ещё один памятник, стоящий в палисаднике рядом с каким-то старинным домом затейливой архитектуры. Это была мраморная фигура сидящей женщины, выполненная не совсем в реалистической манере. От всей фигуры веяло спокойствием и уверенностью в себе. Лицо и фигура женщины были выполнены условно, по-видимому, без портретного сходства с определённой моделью, во всяком случае, мне так показалось. Мне хотелось узнать, чей же это памятник, и я отловила очередного месье, который ответил мне кратко и решительно:
- Сара Бернар.
Ах, вот оно как! Естественно, я сфотографировала и Сару Бернар, и дом, возле которого она сидела. Там была дощечка с надписью, гласившей, что дом принадлежит не то Комеди Франсез, не то какому-то театральному союзу Франции. Как бы там ни было, памятник Саре Бернар был установлен здесь не случайно.

Памятник Саре Бернар.

Кстати, площадь, где расположены эти три памятника, находится практически посередине бульвара Мальзерб и носит название генерала Катру. Недавно я удосужилась узнать, чем прославился этот генерал. Оказывается, Жорж Альбер Жюльен Катру (1877-1969), генерал французской армии и дипломат,  участник Первой и Второй мировых войн, занимал пост великого канцлера Ордена Почётного Легиона с 1954 по 1969 год. При всём уважении к его заслугам я считаю, что французам стоит переименовать эту площадь в площадь Александров Дюма, отца и сына. Мне кажется, так будет справедливее.

Набегавшись всласть вокруг всех этих замечательных памятников, я задумалась над тем, куда же мне теперь идти? Я посмотрела на карту и увидела, что нахожусь совсем рядом с парком Монсо. Значит, следует идти в парк Монсо.

Очень советую всем, кто посетит Париж, побывать в этом чудесном парке. Дошла я до него совсем быстро. Это очень небольшой, уютный, зелёный парк, центром которого является живописная альпийская горка. А вокруг неё на зелёных аллеях стоят разные памятники, посвящённые известным французам и не только. Например, мне показалось, что там был памятник Тургеневу, но могу и ошибиться. Но самым узнаваемым, конечно, является памятник Ги де Мопассану. Его я узнала сразу. Когда я работала в букинистическом магазине «Иностранная книга» на улице Качалова, мне часто приходилось держать в руках романы Мопассана, изданные в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. И в этих книгах на титульном листе я видела деталь этого памятника – полулежащую женщину с книгой в руках. Однако у женщины, лежащей у подножия памятника,  книги в руках нет. Возможно, меня подводит память. И у той дамы тоже не было книги, но причёска, платье и поза очень похожи. В общем, не могла я его не узнать. Я поспешила к памятнику и убедилась в том, что это именно Мопассан. Конечно, я попросила кого-то сфотографировать меня и у памятника, и у альпийской горки.

Памятник Ги де Мопассану.

В парке было тихо, народу совсем немного. Я уселась на скамейку и дала роздых своим усталым ногам. У меня была ещё одна цель: мне хотелось добраться до Королевской площади, где мои любимые мушкетёры столько раз дрались на дуэли. Однако, я находилась совсем в другом конце Парижа, а попасть мне надо было в район Марэ, кстати, там же находится и площадь Бастилии. Рядом со мной находилась станция метро, которая так и называлась «Монсо». По дороге к ней я прошла сквозь небольшой антикварный рынок, где чем только не торговали. Там можно было приобрести и старинные гравюры, и старое драное кресло, и какие-то ювелирные изделия. Возможно, я видела то, что называют «блошиным рынком». Я поняла, что это не постоянно действующий рынок, скорее всего, он  бывал открытым только в праздничные или выходные дни. Я немного поглазела на всю эту роскошь и пошла дальше.

Помню, я вышла на белый свет из станции метро «Площадь Бастилии» и почти сразу увидела высокую колонну, установленную там, где находилась знаменитая тюрьма, и современное здание Опера Бастий. Затем по улице Турнель, по которой так часто ходили мои мушкетёры, я вышла на бывшую Королевскую площадь, которая теперь называется площадью Вогезов. С какой стати произошла перемена названия, я не знаю, но подозреваю, что это связано с революционными событиями во Франции, когда революционеры стремились уничтожить всё, имеющее отношение к монархии. Вообще-то нам тут удивляться не приходится: мы сами большие мастера по перемене названий городов, улиц и площадей – и туда, и обратно.

Я увидела четырёхугольную, не очень большую площадь чудесных пропорций. Её окружают старинные здания времён Людовика Тринадцатого, а на самой площади высится памятник ему самому. (Видно, у меня был день памятников). Конечно, король был изображён верхом на коне, в античном стиле. Честно говоря, мне трудно представить себе этого тоскливого брюзгу, каким его изобразил Дюма, в образе героя-триумфатора. Но мне всё равно было приятно увидеть знакомое лицо. И там же, на площади, находится красивый фонтан, в прохладных водах которого я позволила себе пополаскать свои усталые ноги, после чего мне стало немного легче.  Я посчитала свою благородную миссию выполненной, ведь я посетила если не все дорогие моему сердцу места в Париже, но, пожалуй, самые главные. За два дня я прошла по следам своих любимых героев столько, сколько сумела. Конечно, мне бы хотелось добраться, скажем, до королевской усыпальницы в Сен-Дени, где Атос распрощался с юным Раулем, уезжавшим на войну, или побывать на улице Тинктон, где Д Артаньян проживал в гостинице «Козочка» у прекрасной Мадлен, а ещё больше мне бы хотелось побывать в Виллье-Котре, где родился Дюма-отец, но у меня уже не оставалось ни времени, ни сил. На следующий день мы уезжали из Парижа.

3