Глава 18. Как обокрали библиотеку моей «альма матер»
Я обещала рассказать историю, в которой определённую роль сыграли издания Альда Мануция, Бодони, а также «Гран Ларусс» - многотомный толковый словарь французского языка. Для этого следует сделать небольшое отступление.
Как я уже говорила, в магазин я поступила после окончания Московского полиграфического института, отделения книговедения при редакторско-издательском факультете (РИФ). Моим самым любимым преподавателем и нашей классной дамой был Александр Алексеевич Говоров, известный многим как автор исторических романов. Нам он преподавал историю книги и книжной торговли. Когда я называю Говорова нашей классной дамой, я нисколько не шучу и не преувеличиваю: он был деканом нашего отделения (потом и факультета) и заботился о нас не меньше, чем любая из классных руководительниц в школе о своих учениках, а то и больше. Он был женат вторым браком на нашей сокурснице Люсе Виноградовой, и у них был сын. Несмотря на то, что мы уже давно окончили институт, мы продолжали поддерживать наши отношения и так или иначе были в курсе дел друг друга.
Надо сказать, что наша кафедра была многим обязана трудам и стараниям Александра Алексеевича. Постепенно наше отделение при РИФе стало самостоятельным факультетом, а Говоров стал заведующим кафедрой. При кафедре он сумел за короткое время собрать неплохую библиотеку, посвящённую истории, экономике и организации книжной торговли.
Сейчас же мы перенесёмся в субботнее утро мая-июня 1976 года. Было около двенадцати часов утра. Как это часто случалось, я сидела на покупке одна, предвидя очередной тяжёлый рабочий день (см. главу «Субботнишний придурок с чемоданом»), как вдруг зазвонил телефон. Я сняла трубку, произнесла своё обычное заклинание «алло, магазин» и услышала раскаты хорошо знакомого мне глубокого баритона: «Здравствуйте, Татьяна Львовна! Как поживаете?» Я тут же узнала голос Александра Алексеевича и жизнерадостно ответила: «Спасибо, очень хорошо. А вы как поживаете?» «Очень плохо, - ответил Говоров. – Нас обокрали». «Как так?» - завопила я. «А вот так: сегодня ночью ограбили нашу библиотеку в институте. Татьяна Львовна, я вас прошу: среди украденных книг был семнадцатитомный «Гран Ларусс», одна «альдина» и один «Бодони». Если вам их принесут, сообщите, пожалуйста, только…» «Уже принесли», - прервала его я. Говоров на секунду умолк, а потом выпалил: «Кто?» Я назвала имя. Говоров снова помолчал, потом протянул: «Поня –я -тно». «Александр Алексеевич, - сказала я, - вы не волнуйтесь, я их не купила, а взяла на сохранную расписку. Если ещё что-то принесут, я тоже возьму только на сохранную. Он намекал, что у него ещё кое-что есть, и спрашивал, можно ли это принести». «Хорошо, я вам ещё попозже позвоню», - сказал Говоров и положил трубку.
Я сидела, как шерстью натёртая. Меня распирали разнообразные чувства, и мне трудно было привести их в порядок и сосредоточиться на работе, тем более что мои продаватели уже давно выстроились во внушительную очередь, и я никак не могла бросить их и погрузиться в собственные мысли. А поразмыслить мне было над чем. Но тут снова надо сделать отступление.
На нашем факультете, но несколькими годами позже обучалась некая Маша Б. После окончания нашего института она некоторое время работала в букинистическом магазине в высотном доме на Котельнической набережной, директором которого в то время была также выпускница нашего института Александра Владимировна С-а. Саша несколько раз ловила Машку на кое-каких неблаговидных поступках, и через некоторое время они расстались, взаимно недовольные друг другом.
Поскольку Машка была всё-таки букинистом, нам приходилось так или иначе сталкиваться по работе, но чаще я видела её на кафедре в нашем институте, куда мы продолжали забегать по старой памяти. В институте мне доводилось видеть Машку вместе с её потрясающе уродливым ухажёром, весьма носатым и ушастым лицом еврейской национальности, который довольно грубо с ней обращался. Сама Машка слегка смахивала на мопса своим широким лицом с тёмными овальными глазами, тяжёлыми скулами и крепкой челюстью, но всё это в те времена скрашивалось её молодостью, и она казалась довольно симпатичной девушкой. Я не понимала, почему этот крокодил так её третирует и почему она это терпит, и очень обрадовалась, когда через некоторое время Машка стала появляться с другим молодым парнем, довольно симпатичным, который очень хорошо и ласково с ней обращался. К тому моменту, о котором идёт речь, Маша была уже на восьмом-девятом месяце беременности от этого своего нового возлюбленного. Звали его Александр Ч.
Вот это самый Ч. и возник в окне моей товароведки где-то в половине одиннадцатого утра этого самого дня и предложил мне эти две прекрасные книги – одну альдину и одну Бодони. И тут же спросил, не примем ли мы «Гран Ларусс» в семнадцати томах. Я пообещала ему пристроить его книги, не подозревая о том, где он их взял. К счастью, я не заплатила ему ни за одну из них, а только, как сказала Говорову, взяла их на сохранную расписку.
А теперь мне надо поточнее вспомнить последовательность событий. Всё-таки они происходили более тридцати лет тому назад, и некоторые детали могли ускользнуть из моей памяти. Сейчас мне уже трудно вспомнить всё с абсолютной точностью, но мне кажется, что все последующие события начали разворачиваться сразу вслед за тем, как мы открыли магазин после обеденного перерыва. Как обычно, орда нетерпеливых покупателей и продавателей ворвалась в магазин, около моего окна в товароведке закипела небольшая свара, пока там разбирались, кто первый, а кто второй, потом народ чуть поуспокоился, и приёмка пошла своим чередом. Не прошло, однако, десяти-пятнадцати минут, как ко мне обратился какой-то тип с истинно уголовной физиономией (ему только фиксы не хватало для полного сходства с любым бандитом из криминального сериала). От всей его фигуры веяло какой-то опасностью, или это мне только казалось от страха и необычности ситуации. Этот кандидат в Бутырку поинтересовался, не берём ли мы многотомный французский словарь. Я тут же смекнула, в чём дело, и ответила, что мы, конечно, его возьмём, но деньги сможем заплатить только в понедельник. Уголовная рожа кивнула и отодвинулась от окна. Потом этот тип и ещё один такой же стали подносить большие и толстые тома «Ларусса» к товароведке. Я показала им место прямо на полу, куда можно было положить книги. При этом я старалась не дрожать и произносила слова очень скованно, чтобы мой голос тоже не дрогнул: всё же мои нервы были очень напряжены, и я всё думала, что люди кругом не знают, кто находится среди нас, а я знаю, что это воры и бандиты, но я не должна подавать вида и должна вести себя, как обычно. Мне хотелось крикнуть: «Берегитесь, это воры!», а я обычным тоном потребовала у них паспорт, чтобы выписать сохранную расписку. Обычно мы писали сохранные со слов, но это был особый случай. Бандит кинул мне паспорт. Я раскрыла его - паспорт был женский. «А где владелица?» - спросила я. Они подтолкнули к окну какую-то женщину восточной внешности. Её лицо не было в точности похоже на фотографию в паспорте, но нельзя было и с уверенностью утверждать, что это не она. Поэтому я выписала расписку, заставила эту дамочку расписаться, где положено, и отдала ей сохранную. «Так в понедельник точно деньги будут?» - спросил бандит. «Обязательно», - ответила я, а про себя подумала: «В понедельник ты сюда уже вряд ли придёшь».
Бандиты увеялись вместе со своей подельницей. И не успели они уйти, как один из почтенных граждан возопил не своим голосом: «Украл! Он украл у меня гравюру!» Оказывается, пока один из бандитов складывал тома «Ларусса» в товароведке, другой успел стянуть у этого раззявы гравюру. Мне было жалко дядьку, и я даже чувствовала себя виноватой в его беде, но я никак, просто никак не могла предупредить его, чтобы не спугнуть преступников.
Разумеется, больше я их не видела. Книги действительно были украдены из нашей библиотеки, её штампы были грубо и не до конца стёрты с титульных листов. На антикварных книгах никаких штампов не было, но они тоже были украдены из библиотеки нашей кафедры. И «Ларусс», и альдину, и книгу Бодони у нас изъяла милиция. Постепенно дело стало проясняться.
Библиотека была ограблена ночью с пятницы на субботу. По чистой случайности заведующая библиотекой пришла в субботу на работу и увидела разгром в библиотеке и открытое окно, которое выходило на крышу соседней пристройки. По той же чистой случайности высокого милицейского начальства в субботу не было на работе, а на его месте сидел молоденький лейтенант, иначе вряд ли бы было даже заведено уголовное дело и произведён обыск. Большая часть украденных книг была обнаружена в личной библиотеке Маши Б. На всех книгах были стёрты штампы, и все книги были обёрнуты в ту же бумагу, что и остальные её книги. Когда Машку спросили, откуда у неё эти книги, она залилась слезами и положила на стол свой беременный живот. После этого она заявила, что знать ничего не знает и видит эти книги впервые в жизни. Казалось бы, доказать то, что она и её драгоценный Ч. были наводчиками и соучастниками кражи, ничего не стоило, но тут вступили в действие совсем иные силы. Мать Машки, преподавательница нашего института, была сексотом (секретным сотрудником КГБ), и оказывается, уже не раз вытаскивала свою прекрасную дочь из весьма щекотливых ситуаций. Если бы она успела проскочить в милицию до Говорова к высокому милицейскому чину, до открытия уголовного дела и обыска в их квартире мы бы никогда не дожили. Как рассказывала мне потом Люся Виноградова, в понедельник старшая мадам Б. носилась по институту, осеняя собой Машку и Сашку Ч., как орлица своих орлят, и поливала Говорова самыми грязными помоями. По её словам, он сам обокрал библиотеку. А милых её деток обвинял только для того, чтобы отвести от себя подозрения.
Прошло какое-то время, и мы узнали, что в такой-то день и час должно состояться заседание суда по этому делу. Мы вместе с Сашей С. отправились на это заседание. Мне никогда раньше не доводилось бывать в суде, и я с любопытством ждала, как это всё будет происходить.
Самым интересным было то, что место подсудимого пустовало. Судья, довольно молодая женщина, начала зачитывать дело, и я чуть в обморок не свалилась от удивления. Ни имени и фамилий этих бандитских рож, ни фамилии Машки или Сашки мы там не услыхали. Во всём обвинялся некий Александр К-ский, назвавший себя К-цким, - молодой человек, который учился и не доучился в нашем институте. Он был, что называется, диссидентом, на него свалили всю вину за кражу и поместили в психиатричку. И судья всё мямлила и мямлила о том, как этого К-ского искали почему-то в Крыму, что он скрывался в развалинах домов в том месте, где в те времена прокладывали Кировский проспект, ныне проспект академика Сахарова. Я ничего не могла понять: какой К-цкий, какой Крым, какие развалины? Приговор был таков: поскольку К-ский психически болен, его следует подвергнуть принудительному лечению. И всё.
Могу добавить, что в то время я так и не поняла, что именно произошло на этом суде, и только недавно Саша С., которая гораздо лучше меня знала обстоятельства дела, вправила мне мозги. Паспорт же, который мне сунули бандиты, был краденый, а самих бандитов так и не нашли.
Глава 19. Советская идеология и как с нею бороться
Больше всего в работе нам отравляла жизнь идеология – советская идеология, разумеется. Без неё нам нельзя было ни вздохнуть, ни охнуть. Когда я сейчас начинаю разговаривать с кем-нибудь, кого это так близко не касалось, - с технарями, рабочими, торгашами, - они не очень хорошо понимают, о чём я там толкую. Нам же от этой гадости деваться было просто некуда. Во-первых, мы постоянно боялись, а во-вторых, мы постоянно врали. Перечитывая «Мастера и Маргариту», я стараюсь пропустить страницу, где присутствует Лапшённикова, девица со скошенными от постоянного вранья глазами. Мне кажется, мы все были похожи на эту Лапшенникову, а я больше всех. Вот представьте себе: приходит в магазин человек и предлагает прекрасный журнал «National Geographic». Он предлагает его мне, а я говорю: «Мы «National Geographic» не покупаем». Человек от удивления выпучивает глаза: «Почему?». «Не пользуется спросом», - решительно произношу я. «Как не пользуется? Это замечательный, очень интересный журнал, его читают во всем мире». Я и без него знаю, что это – превосходный журнал. Но в нём могут быть статьи о Венгрии, например. А в 1956 году в Венгрии происходили такие события, о которых советскому человеку лучше не вспоминать или вовсе забыть. Или там могут быть статьи о Польше, того гляди, какого-нибудь Гомулку или Берута помянут, которых Сталин чуть не съел живьём. Или, того хуже, о Югославии вместе с пресловутым Иосифом Броз Тито, какового вообще не поймешь, с какого боку надо вспоминать. Или статьи о Китае, где вспоминают, как Хрущев с Мао поцапался. Короче, низ-зя, и все тут. Но главное: низ-зя мне говорить, почему низ-зя журнал покупать и продавать. И я сижу и вру, что он не пользуется спросом.
Если продаватель попадался ненастырный и быстро уходил со своим журналом, то разговор на том и кончался. Но многих мой ответ не удовлетворял, и они начинали мне доказывать свою правоту. Вскорости мне все это надоело, и я просто выкладывала голую истину: «Не покупаем, потому что Горлит не разрешает». Вот эти слова действовали на людей магически: они тут же прекращали прения, забирали свои манатки и быстро удалялись в сторону моря. Почему-то ни один из них так не поинтересовался тем, кто такой этот Горлит и с чем его едят. Редко-редко кто-нибудь из них спрашивал: «А почему не разрешает?» «Вот вы пойдите и у них спросите», - нахально отвечала я, прекрасно понимая, что никто никуда не пойдет и ничего узнавать не станет.
Этим самым Горлитом меня начали стращать с самого первого дня моего пребывания в магазине. Особенно меня запугивали некой Васиной. Легенду об этом страшилище я слышала много раз, а увидела это пугало через много-много лет. Долгое время слова «Вот придет Васина» или «Говорят, Васина к нам собиралась» повергали весь наш здоровый коллектив в трепет.
Вся эта история произошла в те времена, когда Хрущев проехался по художникам-абстракционистам, то есть лет за восемь до моего появления в магазине. Эта самая Васина была жертвой сталинских репрессий; она отсидела в концлагерях 17 лет (с 1937 по 1954), трижды пыталась бежать, её ловили и набавляли срок. Несмотря на все ужасы подобного существования, она оставалась несгибаемой коммунисткой, преданной делу партии и советскому строю до глубины заднего прохода. Баба она была, конечно, простецкая, но крепкая и от природы здоровая. О таких наша Марина С. говорила: «Их железом оковать, двести лет проживут». Естественно, с интеллектом и образованием у этой дамы было туго. После освобождения и реабилитации эта самая Васина, уже достигшая пенсионного возраста, сама на себя возложила обязанности общественного инспектора при Горлите и начала шастать по букинистическим магазинам с целью выявления антисоветской литературы. Чем ей так особо досадили именно букинисты, не знаю. Вкусы и понятия у неё были самые кошмарные. Например, гравюры Рембрандта или картины Ренуара она называла «порнографией» («г» фрикативное). В нашем магазине она могла уличить нас в антисоветчине только в области картинок в книжках, потому что никаких иностранных языков она не знала.
В те времена, о которых идет речь, Александра Фроловна совсем недавно стала директором магазина. Заведующей отделом была Галина Андреевна, а товароведами – Елена Павловна и пожилая дама Груня Моисеевна, увидеть которую мне не пришлось. Я только слышала, что она много курила и нещадно дымила прямо в товароведке. После войны многие женщины курили. Так вот, услышав по радио и по телевидению о том, что Хрущев обрушился на художников-«педерасов», как он их обозвал, наши дамы среагировали правильно и быстро убрали из витрин и с прилавков книги художников-абстракционистов и сюрреалистов. Там были альбомы Пикассо, Клея, Брака, может быть, Магритта, хотя до этого они совершенно невозбранно стояли среди остальных книг по искусству. Собрав эти ставшие за один сутки крамольными альбомы, наши дамы сложили их в комнате у Галины Андреевны повыше и от греха подальше. И вдруг нежданно-негаданно вваливается в магазин Васина, да, кажись не одна, а в сопровождении какого-то чиновника из Горлита, и прямёхонько топает в комнату Галины Андреевны к тому месту, где были сложены эти самые альбомы. Короче, составили они там акт или ещё что-то в этом роде, книги реквизировали, а Александру Фроловну, Галину Андреевну, Елену Павловну и Груню Моисеевну потом долго тягали то в горком партии, то ещё в какое-то столь же неприятное заведение. Кончилось вся эта мерзкая бодяга тем, что уволили на пенсию Груню Моисеевну. Так что с тех пор в товароведке никто не курил.
А остальные были так напуганы всей этой историей, что имя Васиной ещё долго произносили с оглядкой. С другой стороны, альбомы художников-абстракционистов пользовались огромным спросом, и мы их покупали, но продавали их из-под полы – только своим. Потом немножко поуспокоились и даже стали выставлять их в продажу, но в витрины не ставили. Наш же премудрый совет при магазине тоже не очень хорошо знал, что надо делать хотя бы с тем же Пикассо. Затем пришли к соломонову решению: если абстрактная живопись занимает в альбоме не более трети репродукций, тогда его можно класть на прилавок. Вот сиди и дели девятнадцать на три. Все понимали, что это бред сивой кобылы, а что было делать?
Полная чушь происходила и с художественной литературой. Вот, например, всем известный роман Маргарит Митчелл «Развеяно ветром». Прекрасный роман, услада женской души, который заодно знакомит нас с историей гражданской войны в США. Так вот, опять же – низ-зя! А почему? Да потому, что там все наши симпатии достаются проклятым рабовладельцам, а сам рабовладельческий уклад показан абсолютно патриархальным и даже привлекательным. Это все равно, как если бы кому-нибудь пришло в голову с любовью описать жизнь бар с их крестьянами при крепостном праве. У нас право на существование имел только роман Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».
То же самое и с известным романом «Крёстный отец» Марио Пьюзо. Рассказывали, что людей, которые смотрели фильм Копполы у себя дома по видаку, загребли и посадили на несколько лет! Разумеется, нам никоим образом не рекомендовалось покупать и продавать эту книгу. Ну, скажем, на прилавке её у нас никто никогда и не видел. «Крёстного» мы сбывали только своим, и у нас его отрывали вместе с руками. Кстати, я проделала титаническую работу, исключительно из святого чувства любви к очередному тридцать шестому. Дело в том, что это был человек очень известный, и у него, как говорится, «всё было», поэтому придумать ему подарок на день рождения было ещё той головоломкой. Так вот я, молодая и энергичная особа, собственноручно перепечатала на машинке всего «Крёстного» на русском языке. Было это году в 1981-1982. Машинописный перевод (кстати, очень неплохой, хотя и анонимный) мне дала все та же Галка Сыр. Экземпляр был весь в отдельных листах, какая-то там пятая копия, читанный-перечитанный, и я решила сделать из дерьма конфетку. И сделала. Машинистка из меня средней паршивости, но я все же оттюкала три экземпляра этой книги на своей любимой красно-белой «Оливетти». А потом попросила своего же тридцать шестого переснять кадры из фильма, служившие иллюстрациями к книге, и вставила фотографии в свои экземпляры. Потом отдала все это переплести и к 13-му мая понесла первый экземпляр своему дорогому и ненаглядному. Второй отдала Галке Сыр в благодарность за посредничество (хотя эта хамка потребовала его себе самым безапелляционным тоном), а третий оставила себе. Могу добавить, что в некоторых листах я поправляла перевод, а в одном-двух случаях перевела недостающие части сама.
Так вот, поскольку я знаю эту книгу от слова до слова, я со всей ответственностью могу сказать, что во всем тексте было единственное место, где Бардзини в своей речи говорит: «Конечно, мы оплатим эти услуги, мы же не коммунисты какие-нибудь». И всё. При любом издании эти слова можно было выбросить. Вся остальная книга – это сплошное разоблачение «ихнего гнилого Запада», по законам которого теперь и мы гниём. Все это можно было подать в те времена под обычным соусом с привычным названием «Их нравы». Но – низ-зя! Кстати, и во времена перестройки он вышел в сильно сокращенном виде.
По сути говоря, практически ни один зарубежный роман, написанный после 1917 года, принимать было нельзя. Дело в том, что Россия для Запада, особенно Советская Россия – это всегда какая-то экзотика. И для смаку они пихали в свои опусы то упоминание о Троцком, то о Ленине, то о Бухарине, которые никакой роли в сюжете не играли, а были упомянуты так, для красного словца. Но на любого цензора, найдись такой, эти имена подействовали бы сами понимаете как. Само собой разумеется, под запретом были книги о Джеймсе Бонде – полная чушь, как всем теперь видно. Нельзя было покупать книги Говарда Фаста, которого угораздило сначала вступить в компартию США, а потом выступить оттуда. Нельзя было покупать и продавать маленькую книжечку Ива Монтана «Солнцем полна голова» на французском языке, изданную у нас в те времена, когда мы его нежно любили, потому что они вместе с Симоной Синьоре нехорошо высказались по поводу событий в Венгрии или в Чехословакии, уже не помню. И вот мы среди тощеньких адапташек вылавливали этих блох, дабы они своим присутствием не замутнили прозрачную чистоту советской идеологии. Больше делать нам было нечего.
В общем, театр абсурда был открыт с утра до вечера и ставил свои однообразные убогие спектакли ежедневно, кроме воскресенья. Несмотря на весь этот сюрреализм, в нашем магазине паслись многие из тех, кто либо хорошо знал, какая в державе датской гниль, либо узнавали всё это из наших книг. Иной раз мы сдуру хватали книги и Орвелла, и Хаксли или ещё какие-то, какие нам ни под каким видом нельзя было покупать, и у нас их брали наши верные и постоянные покупатели. Почему на нас никто ни разу не настучал? Я думаю потому, что к нам ходили хорошие люди, которые вовсе не желали на нас доносить. А без сигнала наши хватательные и держательные организации уже мышей не ловили.
Зато ужасно забавно было наблюдать за «нашими людьми» в действии. Например, в наш магазин приходили два подозрительных иностранца – один немец из ФРГ, а другой – молодой австриец. Когда этот высокий молодой австриец в длинном тёмно-зелёном пальто входил в наш магазин, происходила странная вещь: все настоящие покупатели мгновенно куда-то испарялись, словно становились невидимыми, а вместо них оставались одни кагебешники. Австриец подходил к стеллажу с немецкими книгами, а трое или четверо «наших» стояли у прилавка, буравя ему взглядами спину, и все как один яростно листали при этом дурацкие адапташки, которые лежали в ящиках прямо на прилавке. Мне всегда казалось, что они пробуравят дырки своими взглядами в его пальто и прямо у него в спине. Конечно, он чувствовал эти взгляды и знал, что его «водят». Однако он делал вид, что ничего не замечает. Как только австриец покидал магазин, «наши люди в штатском» тут же как сквозь землю проваливались, а их место занимали наши обычные покупатели. Это был прямо какой-то фокус-покус.
Посещение же эфэргешника были обставлены по-иному. Этот немец курил трубку и, входя в магазин, вынимал её изо рта и клал в карман, потому что я как-то догадалась сказать ему «No smoking». Он быстро проходил в угол отдела художественной литературы, где в те времена выставлялись антикварные книги, а мы ждали начала привычного ритуала.
Почти одновременно с его приходом, буквально через минуту, раздавался телефонный звонок. Я снимала трубку, и знакомый до боли монотонный мужской голос просил пригласить к телефону Галину Андреевну. Я мощным контральто на весь магазин вопила: «Галина Андреевна, к телефону!». Чуткое ухо могло услышать в моем вопле нотки злорадства. Из-за прилавка с каменным лицом к телефону шла Галя. Она бросала взгляд на меня, а я в ответ строила понятную ей гримасу. Она с тяжелым вздохом брала трубку и говорила: «Слушаю». А затем она с краткими интервалами повторяла только одно слово: «Да…Да…Да». Потом, положив трубку на место, шла обратно за прилавок. Инструкции, которые она получала по телефону, всегда были одними и теми же. Ей надо было следить за немцем, углядеть, какие книги он берет и смотрит, а затем, после его ухода, их надо было снять с полок, переписать с них номера квитанций и задержать их у себя до особого распоряжения. По номерам квитанций можно было определить, кто эти книги сдавал. Стало быть, можно было выявить какие-либо связи между подозрительным немцем и какой-нибудь нашей продажной шкурой, которая могла передать ценную информацию «ихней разведке посредством антикварной книги». В ней могла лежать шифровка, могли быть подчеркнуты или наколоты буквы. Короче говоря, находка для шпиона. Нашим девчонкам вся эта бодяга настолько надоела, что они перестали выставлять новую покупку в антикварный отдел. Они думали, что проклятый немец увидит, что брать нечего, и уберется восвояси, а он, чертов клин, наоборот повадился приезжать по три раза в день, чтобы не упустить что-нибудь новенькое.
Ходили и за нами. Когда я пришла в магазин, меня представили некоему Николаю Яковлевичу, нашему штатному надсмотрщику из КГБ. Потом он быстро куда-то делся, и за нами присматривали уже негласно. Я этим никогда особо не интересовалась, а вот Александра Фроловна хвасталась, что всегда в толпе наших покупателей может отличить кагебешника. Впрочем, когда я собиралась в 1971 году в свою первую заграничную поездку, я почувствовала, что меня кто-то пасёт. Помню, я в магазине выбирала какие-то деревянные безделушки для сувениров и ощутила, что кто-то дышит мне прямо в шею. Возможно, я ошибалась. Но потом соседи рассказывали, что в наш и в соседние дома приходил какой-то тип и расспрашивал, как я живу, с кем я живу, кто у меня бывает и т.д. Вот это уже факт.
Помню ещё такой случай. К товароведке подошла чета немолодых англичан, и они предложили купить у них пару каких-то «покетов» – карманных изданий на английском языке. Книги были хорошие, и я охотно бы их взяла, но у англичан не было наших паспортов, адрес их был гостиничный. Мы не знали, что делать, но тут быстро подсуетилась наша постоянная посетительница и приятельница Елены Павловны Софья Иосифовна Г. Она предложила сдать их книги на её паспорт. Дело было прямо перед обедом, я быстренько-быстренько накатала квитанцию, Софья Иосифовна понеслась в кассу, получила деньги и отдала их в руки англичанину. Тут всех покупателей начали выгонять наши дежурные, и я было собралась передвигать стопы в сторону кухни, как передо мной словно из-под земли вырос добрый? – нет, ражий молодец. Он быстро сунул мне под нос красную книжечку, попросил позвать директора и начал допрашивать меня, не видела ли я, что эта старуха, как он выразился, передала иностранцам. «Ничего она не передавала, сказала я. – И никакая это не старуха. Это наша Софочка». Молодой здоровяк потребовал квитанцию и книги. Он все это внимательно осмотрел, поговорил с Александрой Фроловной и ушел. А Александра Фроловна сделала мне маленький выговор: «Зачем ты сказала «наша Софочка»? Никогда ничего такого не говори. Ничего и никого не знаешь, вот и всё». Я не очень поняла, почему я должна отрекаться от нашей Софьи Иосифовны, но приняла слова Александры Фроловны к сведению. Молодость, наивность, что поделаешь! Зато старшие товарищи нас учили жизни. Кстати, мне эта наука как-то плохо давалась. Язык у меня больно длинный.
Ну да ладно, как-то мы все-таки жили. Однако с каждым годом весь этот маразм становился все противнее, и все труднее было его выносить. Нельзя было покупать Библию, только с иллюстрациями Гюстава Доре; нельзя было покупать книги Ренана, который, кстати, постарался низвести образ Христа до обыденности. Нельзя было покупать книги по буддизму, нельзя было покупать «Камасутру», нельзя было покупать книги с карикатурами, потому что там могли попасться карикатуры на Хрущева или Фиделя Кастро. Кстати, вспоминается одна забавная история. Приходил к нам в магазин один молодой художник, кажется, его звали Саша Соловьев. Вот однажды он пришел ко мне с альбомом Берлинского зоопарка, который купил в магазине «Дружба». Ужасно довольный своей покупкой, он открыл страницу, где была помещена фотография бегемота, и спросил меня: «Ну, узнаешь?». Я смотрела на эту фотографию и так и сяк, но не могла понять, на что или на кого он намекает. Тогда Саша вытащил из кармана спичечный коробок, отломил те сторонки коробка, где была сера, и положил эти полоски над глазами бегемота. Боже мой! Бегемотья морда тут же превратилась в физиономию товарища Брежнева. Конечно, я покатилась с хохоту, а Саша собрал свои трофеи и торжественно удалился. Вот так мы иногда резвились. Может быть, надо было запретить к покупке книгу о зоопарке?
Врать нам приходилось прежде всего из-за плана. Каждый месяц мы должны были выполнять план и желательно перевыполнять его на 2-4%. Но не более. А почему? Да потому, что 2-4% перевыполнения плана нам оплачивали, а если процентов набиралось больше, мы за них ничего не получали. Кому охота работать за просто так? Да ещё на следующий год план увеличат на все те проценты, которые мы сумели выдать. Стало быть, никакого смысла надрываться и сильно перевыполнять этот идиотский план, не было. Нет чтобы работать так: раз торгуется – торгуй, лови момент и получай прибыль; не получается – рой землю, чтобы торговалось. Вообще, торговля, когда она ладится, занятие веселое, бойкое, даже озорное. Но кто ж вам даст повеселиться в советской торговле? Давай план, и всё тут.
Так вот, в конце месяца, когда мы понимали, что план мы уже сделали и проценты нам обеспечены, мы вынуждены были прятать ходовой товар и врать в глаза покупателям, что ничего нового не поступило. Нам, товароведам, приходилось врать продавателям, что их книги пока что не нужны, и беднягам приходилось таскаться к нам лишний раз. Нам приносили шикарные книги, руки сами тянулись взять их поскорее, а мы с незамутненным взором заявляли, что они нам сейчас не нужны. Мы уговаривали комплектаторов из библиотек проводить счета не в конце этого месяца, а в начале следующего. Часто в следующем месяце вся история повторялась снова. Короче, сплошной «абсюрд», как говорила Галка Сыр. И этот «абсюрд» повторялся из месяца в месяц, мы бегали по замкнутому кругу, чувствуя себя полными дурами. Однако сломать эту кретинскую систему нам было не под силу. Так жила вся страна.