***
На моей памяти Инна Д. оказалась первой в плеяде наших психически больных сотрудниц, для которых как бы навеки было застолблено одно место в нашем здоровом коллективе. Бывало, оно оставалось вакантным, но пустовало оно обычно недолго. Если не находилось психички, то его занимала алкоголичка или алкоголик. Это был прямо какой-то рок, от которого, как известно, тоже никуда не денешься.
С Инной же произошла такая история. Она была очень красивой молодой девушкой, абсолютно нормальной, пока не вышла замуж и не родила ребёнка. У неё эта болезнь была наследственной, как у её матери, которой тоже нельзя было рожать, а она родила дважды – сначала Инну, а потом её сестру Светлану. Светка была тоже очень красивой, и по её внешности я могла судить о том, какою была Инна несколько лет тому назад. Светка была актрисой, знала о своей наследственности и поэтому рожать не рискнула, хотя тоже была замужем. Муж Инны, промаявшись с ней какое-то время, ушёл, оставив её с маленьким сыном на руках. Инна, конечно, лечилась, но все эти лекарства только превращали её в какую-то заспанную дурочку. По лицу у неё пошли прыщи, она перестала следить за собой. В магазине её держали только из жалости. Потом она сама почувствовала, что ей надо уходить. Может быть, она где-то и работала понемногу, но скорее всего просто сидела дома на инвалидности. Иногда она приходила к нам вместе с сыном, совсем задёрганным несчастным мальчиком. Иногда она звонила Галине Андреевне и затевала с ней долгие и бесплодные беседы, которые Галя никак не могла прервать. Тогда мне приходилось громко вопить, чтобы Инне было слышно в трубку: «Галина Андреевна, в кассу!» Ну, тогда Инна извинялась и отпускала бедную Галю. Прошло несколько лет, и она звонить перестала.
Второй в этой череде оказалась некая Вера М. Устраиваться на работу в наш магазин её привела мать, хотя Вера была вполне взрослой девицей. Ничего подозрительного в её поведении не наблюдалось, поэтому её взяли на две недели на испытательный срок, а потом зачислили в штат. Всё шло более или менее гладко, но в один прекрасный день во время обеда на кухне Вера вдруг впала в ступор, судорожно вцепилась в клеёнку на столе и стала тянуть её на себя. У неё случился эпилептический припадок. Оказывается, она страдала этой болезнью с детства, и мать лечила её, но только частным образом. Естественно, от неё надо было избавляться – не потому, что мы такие жестокие, а потому что работа в магазине прежде всего связана с материальной ответственностью. Честь уволить Веру выпала на долю Марии Яковлевны, так как Александра Фроловна всячески увиливала от исполнения кое-каких своих малоприятных директорских обязанностей. Ну, а Мария Яковлевна на все просьбы и сетования Вериной матери со всей присущей ей солдатской прямотой заявила, что нам такие сотрудники ненадобны, и Вере пришлось написать заявление об уходе по собственному желанию.
Через какое-то время её место заняла Тамара П. Небольшого росточка, с хорошеньким личиком, на вид очень тихая, она жила где-то рядом с нашим магазином в доме, который должен был идти под слом, и Тамара была там одной из немногих не выехавших жильцов. Сначала всё тоже было ничего, но потом наши девочки стали замечать, что Тамара постоянно ходит сонная, особенно с утра, и что от неё даже пахнет мочой. Работником она была совсем незаинтересованным и никогда не оставалась с нами на обед в нашей знаменитой кухне, а ровно в два часа хватала пару сумок довольно солидного размера и возвращалась к трём часам с этими торбами, уже набитыми продуктами по самое некуда. Жила она одна, и кого она кормила этими продуктами, оставалось до поры до времени настоящей загадкой. Тамара тщательно скрывала от нас обстоятельства своей жизни, но постепенно выяснилось, что она собирает у себя каждый вечер какую-то компанию, будто бы актёрскую, ну они и бражничают у неё до полночи, а то и до утра. Вот поэтому она и приходила на работу такая «непросохшая». При этом она употребляла какие-то таблетки, чёрт его знает от чего, и однажды она дала полтаблетки нашей Галине Андреевне, которая забыла дома свой седуксен. Так Галя чуть не заснула прямо за прилавком, а ведь Тамара принимала их по две штуки разом. Я не думаю, что у неё было психическое заболевание, просто она потихонечку спивалась. Затем произошла очень неприятная история: поздно вечером Тамару порезали бритвой где-то на остановке. Причём не на смерть и даже не по-серьёзному, скорее всего её просто хотели попугать. Она наотрез отказывалась назвать того, кто это сделал, хотя явно знала этого человека. Через некоторое время она улеглась в психиатрическую больницу, и я навестила её там. До этого мне приходилось бывать в Институте Сербского, в мужском отделении, но мужчины не производили такого тяжёлого впечатления, как женщины. Все без бюстгальтеров, с болтающимися грудями, с неподвязанными и неподколотыми волосами, с блуждающими глазами – прямо какие-то тени из Аида. Я нашла Тамару, передала ей наши подношения и немного посидела с ней. «Я никогда не забуду, что ты приходила ко мне сюда», - несколько раз сказала она мне. После всей этой истории она уволилась из магазина.
Конечно, можно спросить: как это мы с такой лёгкостью принимали на работу людей прямо с улицы – ту же Веру М. или Тамару? Дело в том, что нам постоянно не хватало сотрудников – и продавцов, и кассиров. Разумеется, мы с гораздо большим удовольствием брали на работу девочек из книготоргового техникума или из Полиграфического института. Но и тут никаких гарантий не было.
Вскоре после ухода Тамары П. к нам в магазин на практику пришли две совсем молоденькие выпускницы книготоргового техникума – Вера П. и Таня К. Вера была уже замужем и у неё был годовалый ребёнок. У хорошенькой Танечки был симпатичный жених Андрей. Обе они распрекрасно закончили свою практику, а потом отправились на летние каникулы, с тем чтобы осенью начать работать у нас. Вот где-то в середине лета к нам забежала Таня К., вся какая-то перевозбуждённая, на себя не похожая. Она уселась на кухне, стала курить одну сигарету за другой, хотя до этого вовсе не курила. Она много говорила и чересчур много смеялась. Этот её визит оставил странное впечатление, но никого особенно не насторожил. Кажется, она в это лето вышла замуж и сменила фамилию.
Я не помню этого точно, но мне кажется, Таня не вышла на работу осенью. Мне припоминается, что к нам приходил Андрей и говорил, что Таня приболела, находится в больнице, но скоро будет в порядке. Что там с ней такое, мы так и не могли понять. Потом Танюшка появилась на работе, вроде бы нормальная, но какая-то уж очень притихшая. Из её рассказов мы поняли, что у неё был нервный срыв, и лечили её долго как раз от этого. Потом она забеременела, стала совсем тихенькой, сосредоточенной в себе. Танюшка хорошо вязала и состряпала мне замечательный берет из коричневого мохера. Ну, ушла Танечка в декрет, а после родов у неё началась история, очень похожая на историю с Инной Д. Короче, из магазина ей тоже пришлось уйти.
Затем, в период уже моего директорства, мне как-то позвонил наш бывший декан, наша классная дама, теперь уже ставший заведующим кафедрой книговедения в родном Полиграфическом институте Александр Алексеевич Говоров. Он спросил, не могу ли я принять к себе на работу его родного племянника. Ну, как я могла отказать любимому преподавателю? Правда, меня насторожило то обстоятельство, что этот его племянник к тридцати своим годам так и не закончил наш институт (при таком дяде это было просто смешно) и по сути дела не имеет никакой профессии. У меня возникли кое-какие подозрения, которые потом блистательно оправдались. Однако в тот момент у меня не было повода для отказа. Когда этот Александр-второй (звали его Саша С.) заявился в магазин, меня поразило его сходство с Говоровым: тот же рост, та же стать, ширина и объёмы, только на лице его были явные следы еврейского происхождения да на голове – шапка курчавых тёмных волос. Даже очки казались говоровскими. Сашка был малым весьма неглупым, даже приятным, и работал очень хорошо – когда был трезвым. Его определили в технический отдел, и надо сказать, они прекрасно смотрелись в паре с Таней О., тоже весьма статной девицей, пришедшей к нам на работу из книготоргового техникума. У Татьяны также был хороший заскок, но совершенно безобидный: она была помешана на балете. Таня даже когда-то занималась балетом, да быстро переросла и превратилась потом в настоящего балетного сыра. Предметом её обожания был Александр Ветров. Кстати, именно Таня О. сумела как-то раз меня провести в Большой театр на «Спартака», а я в ответ угостила её балетом «Шакунтала» в театре Немировича-Данченко.
Короче говоря, оба они – Таня и Саша – очень напоминали мне две большие египетские статуи, когда неподвижно стояли друг напротив друга у входа в свой отдел. Как ни странно, они в паре очень хорошо работали, опять же, если Сашка был трезв или не с перепою. Сначала он как-то сдерживался. Но потом трубы у него начинали гореть, и он просил меня или отпустить его, или послать с каким-нибудь делом в «Буккнигу» или «Москнигу». Естественно, по дороге он где-нибудь прикладывался к бутылке и иногда доходил обратно, а иногда звонил и говорил, что придёт завтра. Как-то раз я его отправила за деньгами, и за большими, в Буккнигу, а он запропал. Боже, как я психовала! Но он всё-таки дошёл до магазина и деньги принёс. Сашка был абсолютно честным и хорошим парнем, но с ним всё же пришлось расстаться.
Предпоследним ударом по крышке гроба оказался визит одной молодой особы, которую в магазин привели её отец и муж. Они настойчиво предлагали мне взять её на работу в качестве продавца, мотивируя своё желание устроить её к нам в магазин тем, что молодой женщине рекомендована тихая и спокойная работа. Сама молодая особа за всё время не произнесла ни единого слова, зато выражала все признаки стремления завалиться на бок и упасть со стула. Мне кажется, у неё был церебральный паралич или что-то похожее на него. Оба мужчины – и старый, и молодой – вовсе не казались ненормальными, но оба настойчиво убеждали меня, что лучше сотрудника мне не сыскать, а работа для неё у нас самая подходящая. Тщетно мы все вместе старались убедить их в обратном. Помню, посреди всех своих доводов я говорила о материальной ответственности, о том, что наша работа и здорового человека с ног свалить может, а сама всё удивлялась – откуда у такой муж? Как он на ней женился и когда? Ну, ладно бы – брат, а то – муж. На мой взгляд она была инвалидом с детства. Может быть, она забеременела и стала такой? В общем, вид у неё был совершенно полоумный.
Не помню уж, как нам удалось от них отбрехаться, но некоторое время после их ухода меня потряхивало, как от электрошока. Вот была бы история, если бы мы её взяли!
Ну, а последней в этом ряду на моём веку была, конечно же, мадам С-ая, наша последняя директриса, из-за которой почти всем нам пришлось уйти из магазина. Конечно, я не специалист, но ей я бы поставила диагноз «шизофрения, помноженная на паранойю». Был ли кто там ещё ненормальный уже после моего ухода, я не знаю. По-моему, достаточно и этих.
Глава 12. Ещё раз о покупателях
Ладно, сколько можно говорить о ненормальных. Сейчас хочется вспомнить ещё одного чудесного человека, который очень украшал наше существование. Звали его Николай Арсеньевич Строганов. Это был высокий, седой, очень красивый пожилой человек. Назвать его стариком как-то язык не поворачивается, хотя, когда я его впервые увидела, ему было, наверное, сильно за 60. Он чуточку сутулился, но скорее от своего высокого роста, чем от возраста. Каждый четверг, зимой и летом, весной и осенью, он неизменно приходил к магазину ещё до открытия, и терпеливо ждал, когда появятся наши первые ласточки с ключами. Ему везло, если дежурила Галина Андреевна или Люда, а я вечно просыпала и опаздывала и, летя от Садового кольца к магазину, ещё издалека видела его высокую фигуру, в терпеливом ожидании застывшую у дверей магазина. Он охотно болтал с нами, относился к нам очень по-доброму, и мы его любили. А собирал он книги по органу. Такие книги встречались у нас нечасто, но если хоть что-нибудь было, мы обязательно оставляли их для Строганова, звонили ему домой и он очень радовался, если попадалась книга, которой у него не было. Он приходил к нам почти всё то время, что я работала в магазине – ну, лет 14, наверное (а сколько лет он приходил до меня?!). Казалось, проработай мы сто лет – и все сто лет каждый четверг он будет ждать нас у дверей магазина. Но нет – состарился наш Николай Арсеньевич, заболел и умер. Приходила к нам его дочь, уже немолодая приятная полная дама, чтобы продать кое-что из его книг. Она была похожа на отца, но не такая интересная. А я вспомнила, как он специально принёс мне показать свою фотографию в молодости. Он был снят в три четверти, на нём была офицерская морская форма, лицо точеное, голова кудрявая, такой красавец – Григорий Александров в свою лучшую пору мог бы умереть от зависти. Царствие ему небесное!
Пожалуй, надо вспомнить и Льва Евгеньевича Микулина, нашего постоянного покупателя. Он был специалистом по немецкой литературе и сам внешне был похож на немца: худощавый блондин с резковатыми чертами лица и голубыми или серыми глазами за стеклами очков в тонкой золотой оправе. В его манерах была некоторая суховатость, присущая многим из тех, кто занимается немецкой литературой и немецким языком. Он заходил к нам часто, и мы его не то чтобы любили, но привыкли к нему. Со мной он был вполне любезен и приветлив, и я тоже старалась быть с ним вежливой. Но однажды он повернулся к нам какой-то необычной, с позволения сказать, гранью. Лев Евгеньевич принёс показать нам фотографии своих детей, которых он снимал сам. Это были изумительные фотографии, сделанные истинно любящим отцом, и детишки на них (девочка и мальчик) выглядели чистыми ангелочками. Лев Евгеньевич предложил мне сделать мой портрет, и прямо скажу, лучше фотографии у меня нет. Как он умудрился сделать из моей физиономии что-то очень приличное, ума не приложу. Он оказал мне ещё одну услугу: когда мне выпала неожиданно поездка в ЧССР и ГДР, именно он нашпиговал меня всякими знаниями относительно политического строя и политических деятелей в ГДР, потому как об этом могли спросить в комитете комсомола или в парткоме, которые совершенно необходимо было пройти перед поездкой, дабы там могли проверить мою идеологическую чистоту. От комитета комсомола у меня осталось самое отвратительное впечатление, а вот в парткоме поступили мудро: без меня меня женили, то есть утвердили мою кандидатуру без моего присутствия, за что я осталась им весьма признательна. Но как сейчас помню, мы с Микулиным сидели в креслах за низким столиком в центре зала, и он рассказывал мне о Готвальде, Хоннекере и о ком там ещё? Самый главный-то у них был… Ну, не помню. А, Вальтер Ульбрихт.
Почему я вспоминаю всех этих наших покупателей? Да потому что от каждого из них я получала частичку их души, частицу знаний, училась у них жизни. Они сами были и остаются частью моей жизни.
Вот, например, Воронина Татьяна Алексеевна. Она появилась в нашем магазине, благодаря самому Юрию Никулину. Дело в том, что Юрий Владимирович жил в двух шагах от нашего магазина на углу Б.Бронной и ул. Алексея Толстого. Как-то раз летом я сидела в товароведке в одиночестве, и даже никаких продавателей не было. Вдруг в товароведку вошел высокий мужчина. Первой моей мыслью было: «Вот и монтер появился!». Второй: «Нет, на нем слишком красивый костюм». Третьей: «Ба, да это Юрий Никулин!». Передо мной стоял высокий, сильный и заметно натренированный мужчина в отлично сшитом костюме из темной материи с серебристой ниткой и с лицом Юрия Никулина. Он поздоровался, объяснил, что его жена Татьяна Николаевна знает английский язык и хочет почитать хорошие детективы на английском. Ну, я ему тут же накопала с десяток книг Агаты Кристи, Гарднера, ещё кого-то там. Может быть, он даже сначала съездил (на своей машине) домой, чтобы Татьяна Николаевна отобрала то, что ей понравится, а может быть, сразу заплатил за всё, я не помню. В общем, он приходил ещё пару раз, а потом стала приходить сама Татьяна Николаевна. Кстати, она перевела первый роман Гарднера, вышедший у нас в СССР. Вот она-то и попросила разрешения, чтобы к нам пришла её приятельница и учительница английского языка, занимавшаяся с её сыном Максимом, - Татьяна Алексеевна. Татьяна Алексеевна ужасно стеснялась идти к чужим людям и что-то просить. Но Юрий Владимирович сказал ей: «Там в магазине есть такая девушка с глазками-вишенками, ты подойди к ней». Однако, когда Татьяна Алексеевна, наконец, решилась пойти к нам, меня не было в магазине, а была Вера, которая приняла её в свои теплые объятия, и с тех пор Татьяна Алексеевна тоже стала неотъемлемой частью нашей жизни и большим её украшением. Во-первых, она была очень интересной женщиной лет 45-46, всегда со вкусом одетой, очень доброй, очень деликатной, всегда готовой помогать не только своим бесчисленным родственникам, но и бесчисленным друзьям, к которым она присоединила и нас. Во-вторых, у неё были золотые руки. Она прекрасно вязала на машинке (это помимо большого количества уроков английского и немецкого, которые она постоянно давала, и забот о муже и сыновьях, и о семье младшего сына). Татьяна Алексеевна ещё очень вкусно готовила – сколько всяких её пирогов мы переели! При всем при этом она всегда боялась быть навязчивой, всегда стеснялась что-то у нас попросить. Мы с Верой ездили к ней на дачу в город Ирпень под Киевом, в настоящее родовое гнездо, построенное ещё дедом Татьяны Алексеевны. Семья Татьяна Алексеевны, вернее, её тетя, сумела сохранить этот дом во времена первой мировой войны, революции, гражданской войны, в период коллективизации, во время Второй мировой войны и так далее, хотя за последние годы у них сильно урезали их участок. Там выросли дети и внуки Татьяны Алексеевны, там постоянно толкутся её родственники и друзья. Я же от неё научилась одной важной вещи, хотя она меня специально этому не учила. Я смотрела на неё и думала, что я бы тоже хотела вот так преподавать, как она. Но в те времена это было немыслимо. Однако, она всегда была для меня примером, которому мне хотелось бы хоть немного подражать. И когда я начала преподавать сама, я все время думала о том, как то или это делает Татьяна Алексеевна, и в общем, всё получалось.
Надо сказать, что женщин к нам приходило намного меньше, чем мужчин. Думаю, нас это вполне устраивало, коллектив у нас и так был чисто женский. В основном, это были комплектаторы из крупных московских библиотек – из Театральной, из Исторической, из библиотеки ИНИОН, из районных библиотек, но они, хотя я их и помню, не оставили у меня таких ярких впечатлений.
Кстати, о комплектаторах. Ну, никак нельзя не вспомнить о Марти Галаджане. Удивительная личность, во многих отношениях. Он работал в Отделе иностранного комплектования в Ленинке, куда из магазина перешла в свое время на работу и я. Насколько я помню, родители Мартика жили в Салониках, в Греции. Но они были коммунистами и от большого ума переехали жить в СССР. Может быть, они были сотрудниками Коминтерна. Мартик был старше меня лет на 10-15, но об его возрасте трудно было судить, он всегда выглядел очень молодо. Может быть, в нём была и армянская кровь, судя по фамилии. Вообще-то, у него было и отчество – Товмасович, но его никто не употреблял. Его называли Мартик, и всё. Внешность у него была очень запоминающаяся: большие тёмные глаза, широкие брови, тёмные прямые волосы и хороший шнобель, который его совсем не портил, а придавал ему прямо-таки шарм. Он приходил к нам очень часто, пил с нами чай, обсуждал всякие дела. Он был такой душка, такая наша подружка, с ним тоже становилось намного веселее. Он всегда замечал, во что мы одеты, и мог спросить, какими духами мы душимся или из какого материала у меня оборочка на платье. Когда я уже работала в Ленинке, те дни, в которые мне приходилось столкнуться с Мартиком где-нибудь в коридоре, я считала удачными. У меня сохранилась фотография, где я «на бис» целую Мартика на вечеринке в честь его юбилея. У Мартика были хорошие артистические данные, и он охотно принимал самое активное участие в самодеятельных концертах, которые по большим советским праздникам устраивались в нашем отделе в Ленинке. Там он был царь и бог. Он от души всем этим наслаждался. Мне, кстати, тоже там довелось поучаствовать и даже «сорвать аплодисмент».
Если бы не жизненные обстоятельства, Мартик мог бы стать актером, он даже учился в театральном институте не то в Ереване, не то в Тбилиси, но потом ушел оттуда. Судьба занесла его в Ленинку, там он и работал, пока очень серьезно не заболел почками. Его лечили, но он получил осложнение на сердце. Мартик уехал к своим родственникам в США, чтобы лечиться, и умер там совсем ещё молодым, кажется, ему не было и шестидесяти. Милый Мартик, спасибо тебе за всё.
А из женщин, приходивших в наш магазин, пожалуй, больше всего вспоминается приятельница нашей Галины Андреевны, с которой она когда-то училась на курсах английского языка. Звали её Ирина Б-дзе. Грузинская фамилия у неё от предбывшего супруга, а сама она преподавала во ВГИКе французский язык. Ира была немного старше нас и она обладала сверхъестественными способностями. Она так здорово гадала на картах, что наши девчонки выстраивались в очередь к ней на гадание. Мне она тоже гадала раза два, и очень верно. Но я скорее благодарна ей за разъяснения, которые она мне дала однажды. По знаку зодиака я – овен, и у меня никогда толком не ладились личные дела. Для меня это была какая-то загадка: ну, чем я хуже всех этих бледнолицых и худосочных особей женского пола? Почему я всегда столько душевных сил трачу на все эти отношения, а все равно выходит пшик? В те времена стали появляться рукописные описания характерных примет всех знаков зодиака, где были указаны лучшие союзы между ними. И я отметила, что овены никому не рекомендуются в спутники жизни. Я решила спросить Иру, почему так? Она сказала: «Ну, это очень просто. Ведь какие главные качества Овенов?». И тут же сама ответила: «Энергия и ум. Овены быстро соображают и не любят тех, кто думает медленнее, чем они. Вы ведь не любите дураков? И ваша энергия давит на людей, они вас просто боятся. Вас раздражают тугодумы, люди со слабой волей. А где сильных-то для вас искать?». Вот приблизительно то, что она мне ответила, и мне многое в моем собственном характере стало ясно. Конечно, переделать себя я вряд ли бы смогла, но всё же кое-что в себе поняла. Ещё как-то раз, когда я уже стала директором магазина, Ира зашла ко мне поговорить и посмотреть французские книжки. До её прихода у меня болела голова, и настроение было не из лучших. Ира присела рядом со мной за стол и сказала: «Таня, я вижу фиолетовое свечение вокруг вашей головы. Вы чем-то очень раздражены. Не надо, успокойтесь». И от её присутствия, от этих слов я почувствовала, как моя досада улетучивается, головная боль уходит, и ко мне возвращается нормальное бодрое настроение. Мне только хотелось, чтобы она вот так сидела около меня и никуда не уходила. Ира какое-то время занималась этой экстрасенсорикой, а потом бросила все это. Может быть, почувствовала, что забирается куда-то не туда. Но как говорят, на картах гадать продолжает.
Глава 13. «Овидий и Юлий Цезарь»
(глава написана в 1987 году)
Среди тех, кто приходил сдавать свои книги в магазин на улице Качалова, было немало людей со странными именами и фамилиями. Как вам понравится, например, фамилия Ух или Ох? Не хотели бы вы стать моим любимцем Эдуардом Побегайло или носить шикарное имя Сергей-Сильвестр Брониславович Сосинский-Семихат? Вера С. и я, а потом и другие товароведы, старались записывать эти имена и фамилии на последнюю страницу нашей общей записной книжки. Таких записей у нас набралось около пятидесяти, и мы получали большое удовольствие от этого занятия. Некоторые из тех, кто был записан в нашу книжку, приходили к нам часто, другие – единожды, но с одним из них у меня произошёл интересный случай, о котором я всегда вспоминаю с улыбкой и слегка злорадствую при этом, хотя, быть может, вся эта история и не делает мне чести. Но всё же она забавна.
В один прекрасный день, летом, кажется, сразу после обеда, я сидела в товароведке совсем одна. Немногочисленных продавателей мне удалось сплавить очень быстро, потому что в тот день в кассе не было денег. Я сидела и рассматривала какую-то книгу, когда в проёме решётки замаячила очередная постылая физиономия.
- Книги принимаете?
- Принимаем, только в кассе денег нет.
- А когда будут?
- Не знаю, когда наторгуем. А что у вас за книги?
- Английские. Романы, детективы…
- Давайте посмотрю.
- Сейчас принесу. Они у меня в машине.
Английские книжки упускать было жалко. В таких случаях мы старались брать книги под сохранную расписку, а расплачивались с владельцем уже после, когда в кассе появлялись деньги. Я решила выписать этому типу сохранную расписку, если его книги будут того стоить.
Он вернулся через три минуты с большой сумкой и стал вынимать из неё книги. Это действительно были ходовые английские и американские издания, такие мы всегда охотно брали. Правда, они были слегка потрепанные, но товарного вида ещё не потеряли. Всего их было штук тридцать.
Мужчина подал мне свой паспорт. Я раскрыла его и прочитала: Горчаков Овидий…
«Вот ещё один экспонат для нашего музея, - подумал я. – Ишь ты: Овидий. Ему бы ещё отчество Вергильевич, вот было бы здорово! Выдумают же родители».
Потешаясь втихомолку, я написала Овидию сохранную расписку, велела ему подписаться, где следует, и сказала, чтобы он позвонил часов в пять: возможно, к этому времени мы что-нибудь и наторгуем.
- Я лучше заеду, - сказал Овидий и скрылся.
Конечно, я тут же занесла его в нашу записную книжку. Потом подошла к кассе и попросила собрать рублей сто к пяти часам. Я решила, что Овидий это заслужил, благодаря своим книгам и своему чудному имени.
Как ни странно, около пяти часов я сидела опять совсем одна, что бывало очень редко, и мне стало немножко скучно, поэтому я даже обрадовалась, когда появился Овидий.
- Ну, что, деньги есть?
- Есть, мы вам оставили. Давайте вашу сохранную, я вам сейчас квитанцию выпишу.
Овидий покорно отдал мне свою бумажку, я принесла его книги и начала писать список. У меня есть одна способность, за которую меня в школе учительница прозвала Юлием Цезарем: я могу одновременно писать, разговаривать по телефону и с теми, кто стоит передо мной, причём делать всё это в хорошем темпе. В этот же раз меня никто не торопил, и я могла не только разговаривать с Овидием, но и хорошенько его рассмотреть.
Ему было на вид лет сорок пять – пятьдесят. Смуглый, небритый, тёмные волосы. Одет в спортивный костюм заграничного производства, но вид неряшливый. Жуёт резинку. В манерах чувствуется стремление походить на иностранца, но за версту видно, что он – типичный «рашен-простоквашен», как говорит наша Фира. Держит себя покровительственно, но ведь в конце концов, он намного меня старше, и опять же - Овидий. Это вам не фунт изюму. Такие мысли вертелись у меня в голове, пока я писала список. Внезапно Овидий спросил:
- Скажите-ка, а у вас никогда не встречаются книги Горпожакса? Например, «Джон Грин – неприкасаемый»?
Признаться, я не сразу сообразила, о чём идёт речь, поэтому слегка приоткрыла рот и уставилась на него. Потом совершила умственное усилие и быстро нашлась:
- Да ведь у нас этого и быть не может. Это же на русском языке, а у нас только на иностранных.
- Разве? – с лукавой иронией произнёс Овидий. – А вот некоторые думают, что это американец написал.
- Да нет же! – горячо возразила я. – Какой там американец! Это же…
Тут надо сделать небольшое отступление. Когда-то, несколько лет тому назад, мой сосед Валера, прыгун с шестом в высоту и большой любитель чтения, желая меня осчастливить и поделиться своей радостью, дал мне почитать книгу без обложки, титульного листа, выходных данных и, кажется, даже без нескольких первых страниц. Книга была украдена из типографии, прошла множество рук и была немилосердно затрёпана. С большим трудом я установила, что называется она «Джон Грин – неприкасаемый», автора я так и не обнаружила. Где-то в середине, в самом низу некоторых страниц было напечатано непонятное слово Горпожакс или Горпожаксы, точно не помню. Содержание книги было просто кромешное: молодой человек, русский по происхождению, живущий в США, завербован одновременно ФБР и ЦРУ, выполняет самые головокружительные задания, воюет во Вьетнаме, весь насквозь пропитанный «ненашей» идеологией, попадает в Советский Союз со специальным заданием и тут, на горе всем своим западным покровителям, влюбляется в советскую девушку-комсомолку. Любовь быстро открывает ему глаза на нашу действительность, и герой сломя голову несётся в наши органы, чтобы покаяться в пока ещё не совершенных грехах и начать новую жизнь. Весь этот «бред оф сив кейбл» занимал страниц семьсот, не считая недостающих. Исключительно из уважения к высокому росту и большой физической силе своего соседа Валеры, я по диагонали просмотрела этот, с вашего соизволения, текст. Потом, к своему удивлению, я узнала, что это – плод совместного труда троих наших маститых писателей, пожелавших создать пародию на современный американский приключенческий роман. Однако, как это часто случается с нашими писателями, «сказалось не то, что хотелось». Получилась какая-то жуткая бредятина, на которую тем не менее были потрачены бумага, типографская краска и переплётный материал, а прыгуны с шестом могли свободно потешать свой невзыскательный вкус.
Вот это всё и пронеслось у меня в голове, когда Овидий сказал: «А вот некоторые думают, что это американец написал».
- Да нет же! – горячо возразила я. – Какой там американец! Это же наши трое припадочных написали! Как их там, ну…
С Овидием вдруг что-то произошло. Лицо его сделалось одновременно и суровым и совершенно растерянным.
- Вот как, - сказал он. – А знаете, я ведь один из них.
Тут пришла моя очередь растеряться, чего не работе я себе никогда не позволяла. Идиотка, идиотка я этакая! Действительно, он ведь не только Овидий, он ведь ещё и Горчаков! А эти чёртовы Горпожаксы – это же Горчаков, Поженян и Аксёнов. Надо было расплачиваться за своё хамство, и я начала лепетать:
- Ну, понимаете, это мне «Джон Грин» не понравился, другим он очень нравится. Вот, например, у меня сосед…
Но Овидию уже не хотелось мне внимать. Он был уязвлён бесповоротно.
- Припадочные, - повторял он, - припадочные! Вот сейчас приеду домой, позвоню Аксёнову, скажу ему, что он – припадочный. А я-то ещё хотел вам эту книгу подарить!
- Спасибо большое, я знаю, что другим очень нравится, а я вот как-то не прониклась, - продолжала я оправдываться, не зная, как выйти из этого дурацкого положения и лихорадочно дописывала квитанцию.
На моё счастье зазвонил телефон. Я схватила трубку и впервые в жизни с наслаждением вступила в официальную беседу. Разговора мне хватило как раз до конца списка: прижимая к уху телефонную трубку, я сунула Овидию список и квитанцию и потыкала ручкой по направлению к кассе: иди, мол, получай свои деньги. Разумеется, «спасибо» я от него не услышала.
Когда Овидий удалился, я стала размышлять над тем, что произошло, и, скажу честно, довольно быстро успокоилась. В конце концов, ну что я такого сделала? Ну, нечаянно сказала правду. Пусть хоть один раз в жизни её услышит, может быть, в следующий раз подумает, прежде чем что-нибудь написать. Во всяком случае, тут мне бояться нечего. А вот чего я действительно боюсь – вдруг мой сосед Валера обо всём об этом узнает? Он меня тогда просто, как лось, затопчет. Поэтому я вас попрошу: никогда, ни за что ему об этом не рассказывайте. Даёте честное слово?
***
Я всё никак не подберусь к главной теме своего повествования. Мне очень хочется рассказать о том, как мы умудрялись существовать в море лжи, дурацких обманов и миражей, которые сами же и создавали, и при этом оставаться, как говорится «внутренне свободными».
Одним из таких дурацких миражей было так называемое «соцсоревнование». Сейчас, пожалуй, и не сразу вспомнишь, о чём, собственно, идёт речь. А в те времена это самое социалистическое соревнование никому житья не давало, как будто нельзя было просто тихо - мирно и хорошо работать и ни с кем при этом не соревноваться. Меня эта чушь, как и всех остальных, ужасно раздражала, но мы настолько привыкли ко всякой большой и маленькой лжи, что эта средняя ложь погоды не делала. Мы придуривались, что соревнуемся, а начальство придуривалось, что оно нас за это награждает. С кем, интересно, мог соревноваться наш магазин, когда он был монополистом? А вот, поди ж ты, соревновался. Что из этого получалось, я вам сейчас расскажу.