Глава 6. Наши постоянные покупатели
Нельзя, конечно, говоря о нашем магазине, не вспомнить Сережу Аверинцева и Сашу Михайлова. Да-да, того самого знаменитого академика, философа Сергея Сергеевича Аверинцева, за которого голосовал сам Дмитрий Сергеевич Лихачев, и его друга-приятеля, с которым они вместе трудились в ИМЛИ и приходили в наш магазин, Александра Викторовича Михайлова. Мы-то просто называли их Саша и Серёжа, они были старше нас, девчонок, лет на двенадцать. Галина Андреевна, Елена Павловна и Александра Фроловна помнили Аверинцева ещё мальчиком, который буквально вырос в нашем магазине. Они помнили, как он приходил к нам в магазин со своей матерью. Кажется, уже тогда он носил ортопедическую обувь, так как у него был какой-то врождённый дефект. Насколько я поняла, он был сыном немолодых родителей. Кажется, он учился в одной из тех немногочисленных школ, в которой, по какой-то странной прихоти советского школьного образования, сохранился курс изучения латинского языка, но может быть, я и ошибаюсь. А у нас в продаже бывали маленькие (адаптированные?) книжечки на латинском и греческом языках, рассчитанные на гимназический курс, книги с параллельным текстом на латинском и греческом языках или с параллельным немецким и французским текстом. Саша Михайлов интересовался больше немцами, особенно немецкой музыкой. Обычно первым в магазин приходил именно он. Его появление у нас означало, что вскоре появится и Серёжа. У обоих внешность была немного странной. Серёжа прихрамывал, на его в общем-то совершенно молодом лице сидели большие, уродующие его очки в тёмной оправе, но повадка его была какая-то немолодая, то ли из-за его плохого зрения, то ли из-за его серьёзности. А у Саши немного косил один глаз, носик выдавался вперёд и был слегка красноват, будто он его отморозил. Поскольку я впервые увидела их зимой, они были в долгополых чёрных пальто и как-то странно дополняли друг друга. Парочка типичных интеллигентных недотёп, - вот что я про них подумала.
Помню, как Саша, придя, как обычно, первым, сидел на корточках перед полками в техническом отделе, где и стояли все наши латины и греки. Он копался там уже минут пятнадцать, когда с мороза в магазин влетел Серёжа и с разбегу бросился за прилавок. Он тут же начал шарить по любимым полкам, но все-таки успел поздороваться и с нами, и с Сашей. Саша сказал ему:
- Сережа, я вот тут нашёл и оставил тебе книгу… - и он назвал какого-то автора. – Я подумал, что тебе это будет интересно.
- Спасибо, Саша, - ответил Серёжа своим высоким голосом, - Ты знаешь, мне этот автор чрезвычайно антипатичен, но я возьму её. Я тебе очень благодарен.
«Антипатичен»! Ну и выковырял словечко! К тому времени Серёжа был уже знаменит, потому что получил премию Ленинского комсомола за работу о Плутархе, и всем было ясно, что это восходящая звезда. Саша вовсе не был знаменит, но, по-моему, не завидовал другу. Он был уже семейным человеком, имел двоих детей, а вот у Серёжи тогда ещё семьи не было. И неизвестно, кто из них двоих тогда уверенней чувствовал себя в этой жизни. Об истории женитьбы Серёжи Аверинцева мне рассказал Стасик Дж-в, речь о котором ещё впереди. А Серёжа насмешил меня однажды рассказом о том, как его послали на какой-то симпозиум в Грецию. Дело в том, что жил он не в гостинице, а на квартире у какой-то хозяйки. Так вот, он пытался говорить с ней по-древнегречески, но она ровным счётом ничего не понимала. Ну, а на новогреческом Серёжа говорить не умел.
И Саша, и Серёжа допускались нами в товароведку, но я не очень любила, когда Серёжа путал наши книги да ещё норовил уронить ящик с нашими штампами. Ящик был грязный, штампы перемазаны фиолетовой тушью, на полу оставались размазанные следы. Сережа извинялся, пытался собрать эти проклятые штампы, я тихо чертыхалась про себя, а потом долго и занудно собирала и раскладывала эту грязь в ящике. От Серёжиных больших ботинок по линолеуму расплывались грязные следы.
Ну, а Саша прибегал и деловито спрашивал безнадёжным тоном:
- Таня, ничего новенького для меня не было?
- Нет, к сожалению, - отвечал я. – Но не огорчайтесь, Саша, я постараюсь сосредоточиться, и какая-нибудь вдова или сирота принесёт вам целую кучу книг по музыке.
- Вы уж постарайтесь, пожалуйста.
- Обязательно постараюсь.
Самое забавное, что иногда действительно это получалось. Я крепко задумывалась над тем, что давненько нам не приносили немецких музыкальных книг, и старалась вызвать в своем воображении «амбарра де ришесс» - кучу богатств, и смотришь – через день-другой какая-нибудь вдова или сирота действительно являлась со списком книг, которые жаждала продать, и среди них были как раз те, о которых мечтал Саша. Такая вот мистика.
Ну, а теперь самое время и место рассказать о нашем Стасике – Станиславе Беновиче Дж-ве. Он тоже старше нас с Верой лет на 8-10. Он – сын национального поэта Калмыкии Бена Дж-ва, бывшего по совместительству и первым секретарём ЦК Калмыкии, а мама у него русская. По внешности Стасик – чистый калмык. Но воспитан он в русской, европейской культуре. Это не человек, а ходячая энциклопедия (за исключением математических и технических наук). В те времена он был не то аспирантом, не то уже преподавателем Литературного института им. Горького. Стасик знал английский, французский, немецкий языки, немного итальянский, латинский и на наших глазах выучил древнегреческий. Он очень одарённый человек, но надо сказать, что с самого детства обстоятельства благоприятствовали тому, чтобы он мог развивать свои способности. Даже во время войны, благодаря папиному положению, у него были такие книги, которых другие дети и в глаза не видели. Ну, и потом он не вылезал из Ленинки, и что самое главное, он имел право пользоваться там читательским абонементом своего папы, и это право после смерти отца перешло к Стасику законным путём. Стасик всю жизнь неразлучен со своим огромным и всегда битком набитым книгами портфелем. То он тащит книги в Ленинку сдавать, то, наоборот, взял их оттуда. Плюс книги, которые он купил в «Лавке писателей», плюс те, которые он купил у нас, плюс… и т.д. и т.п.
Сейчас Стасик давно уже профессор, маститый преподаватель, автор всяких предисловий и послесловий, статей и трудов по зарубежной литературе. Его специальность – современная зарубежная литература и поэзия, а также античная литература. Удивительная вещь: Стасик одновременно на редкость работоспособен и патологически ленив. То есть, он может поглотить необыкновенное количество печатного текста и в то же время ленится писать что-либо сам. Я помню период его жизни, всецело посвященный разговорам об его будущей работе о Рильке. Он брал несметное количество книг об этом немецком поэте из Ленинки, ему присылали книги, посвященные Рильке, из Америки и Германии. Стасик всё время говорил о том, сколько он прочитал о Рильке и сколько ему ещё предстоит прочитать. Однако насколько я могу судить, он так и не выжал из себя ни строчки. Эта тема через год - другой как-то увяла и засохла. Зато Стасик подарил мне томик стихов Бунина со своим предисловием и примечаниями. А потом ещё антологию американской поэзии с параллельным русским текстом, тоже с его предисловием и примечаниями. Он постоянно жалуется нам с Верочкой на то, что он страшно загружен в своем институте. Целых две – только представьте себе! – целых две лекции в неделю! А уж сессия с заочниками! Так и рехнуться недолго. Стоны и причитания нашего Стасика по этому поводу отличаются редкой монотонностью. Раньше ему надоедало читать лекции и принимать экзамены у наших будущих писателей и поэтов, а теперь ему надоедает читать лекции в зарубежных университетах в Америке и Германии, куда его постоянно приглашают. «Опять в Америку ехать», - вздыхает он с тоской. Конечно же, он умнейший и образованнейший человек, он большой любитель классической музыки и в своё время собирал самые замечательные пластинки, а сейчас, наверное, собирает СД и покупает самые навороченные музыкальные ящики. Нас с Верой всегда изумляли и продолжают изумлять его рассказы о тех суммах, которые он потратил на книги, на пластинки, на музыкальные ящики, радиоприёмники и прочие игрушки. Для нас-то с Верой эти суммы были и остаются просто фантастическими. Утешало нас, по-видимому, только то, что Стасик тратил эти деньги не на пьянство и не на тряпки, а на «культурные ценности». Кроме того, его простодушный эгоизм нас обезоруживал. Ему так хотелось похвастаться своими приобретениями!
При всём при этом, со Стасиком довольно трудно разговаривать. Он способен говорить часами, но только на ту тему, которая его в данный момент интересует. Его речь подчиняется логике его и только его мысли. Если попробовать его перебить или перевести разговор на другую тему, он тут же схватит свой портфель и шляпу и убежит. Иногда он не знает самых простых вещей. Он был поражен, когда я ему перечислила фавориток Людовика XIV, о которых, конечно же, вычитала у своего любимого Дюма. Он и понятия о них не имел, а может быть, они не вписывались в его систему ценностей. Зато он потряс меня однажды, очень давно, в конце 70-х годов, когда мы, болтая, стояли на станции метро «Библиотека Ленина», и Стасик своим высоким голосом сказал мне по поводу советского строя: «Ну, Таня, всё это скоро развалится. Это долго не продержится, вот увидишь. Ещё несколько лет, и всё это лопнет, как мыльный пузырь». Я чуть не подпрыгнула, услышав эти слова, и быстро огляделась по сторонам. Стасик говорил эти слова, не понижая голоса, очень убежденно. Как ни смешно, его слова напомнили реплику Ленина из пьесы «Семья Ульяновых», которая звучала так: «Стена-то глиняная. Ткни и развалится». В пьесе речь шла о самодержавии. Теперь Стасик говорил о советской власти, и привычный страх заставил меня оглядеться, не слышит ли кто его. Мы поговорили ещё о том о сем и разъехались: он в сторону «Университета», а я – в сторону «Сокольников».
Но я хорошо запомнила его слова, и когда лет эдак через десять, все действительно развалилось, я продолжала удивляться его прозорливости и смелости его мысли. Честно говоря, я долго думала, что Стасик, который имел доступ к любым книгам, мог читать футурологов, относившим развал СССР к середине 80-х годов. Однако недавно я напомнила Стасику этот наш разговор и спросила его, откуда он знал об этом. «Ниоткуда, - ответил Стасик, - честное слово, ниоткуда. Я нутром чувствовал это». Вот так.
В те времена Стасик очень часто питался в разных столовых и забегаловках, где еда всегда отличалась плохим качеством. По сути дела, он сильно рисковал, потому что у него была язва желудка, которая иногда давала о себе знать самым жестоким образом. Помню, как-то после работы я моталась с ним по Москве, и мы разговаривали, разговаривали… О чём? О людях, о книгах, о политике, о фильмах. Очень смутно помню, что нас занесло в район Павелецкого вокзала, и вдруг Стасик предложил зайти в какую-то стекляшку, как тогда называли заведения общепита, выстроенные из стекла и бетона. Мы пошли туда и оказались среди кучи мужиков, которые ели, пили и курили за своими столиками. Тем не менее, мы уселись там, потому что замерзли и проголодались, и продолжали говорить. Я и сейчас могу долго слушать Стасика, а тогда он и вовсе казался кладезем премудрости. Его информированность, его парадоксальные высказывания меня просто потрясали. Да и чувства юмора у него всегда вполне наличествовало.
Как всякий восточный человек, из всей еды Стасик предпочитал мясные блюда. Он сам часто ел шашлык, и даже когда пригласил нас к себе домой, тоже угощал шашлыками. Покупал он их преимущественно в кафе «Олень», которое тогда располагалось на противоположной от нас стороне Садового кольца.
Стасик живёт один в двухкомнатной квартире, битком набитой книгами, как я помню, начиная с прихожей. «В прихожую я поставил дорогие альбомы по искусству, - говорил он. – Если придут воры, пусть лучше забирают их, потому что это можно восстановить». А вот всякие редкие книги по философии, литературоведению или запрещенную у нас литературу он держал на полках даже во втором ряду, чтобы до них так быстро не докопались! Конечно, Стасик в те времена читал и Хаксли, и Орвелла, и Розанова, и не знаю, ещё кого, - книги тех авторов, которые были запрещены и находились в спецхране. Кстати, в спецхран в Ленинке Стасик был тоже вхож. Когда я работала в Ленинке, я очень часто натыкалась на него, потому что Стасик приходил в наш абонемент.
Из наших ровесников, пожалуй, стоит рассказать о четверых: о Вадиме Егорове, Грише Либергале, Лёне Володарском и Славе Чернописком.
Имя Вадима Егорова знакомо многим. Он – известный бард, у него много дисков, он постоянно где-то выступает. Вадим учился вместе с Верой в педагогическом институте и уже тогда писал стихи. Под предлогом проверки орфографии Вера брала у него тетрадки со стихами и переписывала себе. Сначала Вадик стал исполнять свои стихи-песни под фортепиано, а потом научился играть на гитаре. Постепенно приобрёл известность. Он был очень весёлым и обаятельным парнем, со временем чуть-чуть заважничал. Но в те времена, когда он приходил в магазин, у всех сразу поднималось настроение. Самое интересное заключалось в том, что Вадик при разговоре заикается, а работает дефектологом. Интересно, каким образом он исправлял «фефекты речи» своим пациентам?
Как-то раз Вера уговорила его выступить у нас в магазине. Вадик пришел и пел нам свои песни, и у меня даже сохранилась фотография.
Гришу Либергала тоже хорошо знала московская публика, особенно те, кто посещал кинотеатр «Иллюзион». Он был там штатным переводчиком. Гриша ужасно милый, необыкновенно обаятельный человек. Переводил он фильмы со всяких мыслимых и немыслимых языков, причём «читал не как пономарь, а с чувством, толком, расстановкой».
У Гриши очень красивый, звучный, приятный голос и, видимо, какие-то артистические данные, поэтому он говорил за каждого персонажа с особой интонацией и очень точно переводил. Поэтому его часто приглашали переводить в Белые Столбы, на Мосфильм и в Совэкспортфильм. Иногда он приглашал нас. Я раза два была с ним в Совэкспортфильме и смотрела там интересное кино.
Гришка был неунывающим парнем. Какие бы беды с ним не приключались, его лицо всё равно сияло улыбкой, и всем вокруг становилось от этого теплее и веселее. Такая у него была аура. Как и у Вадима Егорова. А вот жизнь у него была не совсем сладкая. Он был очень заботливым сыном и много времени отдавал хлопотам о своей больной маме. Во времена перестройки мне удалось увидеть Гришу по телевизору. Кажется, собирались впервые показать по нашему телевидению фильм «Крёстный отец». Как же мне было приятно услышать Гришин голос!
У Лёни Володарского голос был наоборот, немножко гнусавый. Он тоже переводил фильмы, и его хорошо знали те, кто мог смотреть фильмы по видаку с русским тестом. Говорили, что переводчик специально надевал себе на нос прищепку, чтобы его голос нельзя было узнать. Ничего Лёня себе на нос не надевал, просто слегка гундосил от природы. Он был сыном очень приятного мужчины, тоже нашего покупателя, Вениамина Осиповича Володарского, преподавателя английского языка или в Университете, или в Институте иностранных языков. Лёня был слегка полноват, а потом быстро похудел. Оказывается, он подрядился разносить железнодорожные билеты по квартирам (была тогда такая услуга), нигде не пользовался лифтом, купил себе шагомер и просчитывал, сколько он прошел за день. Лёня тоже иногда водил меня смотреть фильмы. Вместе с ним я прошла на Мосфильм, когда там показывали вторую серию «Крёстного отца». Народ ломился в просмотровый зал. Лёня простёр надо мной свою длань и громко заявил: «Пропустите! Я – переводчик. Это – со мной». И мы прошли в зал, уселись в будке, где он переводил, и я наслаждалась и Аль Пачино, и Де Ниро вовсю. Первую серию я увидела уже потом.
Главным местом работы Леонида был, кажется, Институт Азии и Африки. Но сравнительно недавно я увидела его по телевизору в фильме, который он снял сам – «Разведка, о которой знали немногие». Хороший, интересный фильм об Эйтингоне, Судоплатове и прочих, где Лёня время от времени появляется и произносит соответствующий текст. Кто-то слышит его по радио в передаче «Серебряный дождь». В общем, жив курилка!
И, пожалуй, последний из этой квадриги – Славик Чернопиский. Он работал в Институте истории и теории кино, в Дегтярном переулке. Там тоже бывали просмотры, и Слава иногда приглашал нас туда. Потом он рассказывал, что каждую кандидатуру со стороны ему приходилось утверждать и согласовывать с Первым отделом. Конечно, советскому человеку за просто так фильмы разлагающегося Запада смотреть было нельзя. Того гляди, сам разложится. Но ничего, смотрели и радовались.
Сам Славик был на редкость обаятельным. В нём была польская кровь, и, видно, это придавало ему редкий шарм. Он говорил всегда спокойно, у него были густые, коротко стриженые, немного волнистые волосы, как чёлочка у телёнка – так и хотелось провести рукой по его голове. Моя подруга Надя как-то попросила у него разрешения и проделала это. Славик зарделся, но мужественно перенёс испытание. Надюше никто не мог отказать.
Кино Славик не любил. Директора Института Баскакова терпеть не мог. А работал он там в библиотеке и к нам приходил для того, чтобы отобрать книги для библиотеки, или приносил книги, чтобы мы их оформили по безналичке для библиотеки Института.
Слава закончил философский факультет МГУ. Он по-настоящему он любил музыку, особенно джаз. Из США он приволок кучу пластинок с записями Колтрейна, Дюка Эллингтона и других джазменов. Именно благодаря его просьбе, я пригласила к себе на вечеринку Георгия Захарьевича Бахчиева и познакомила с четой Вадима и Надежды Севницких, что привело к знаменательным последствиям.
А пока надо сделать маленькое отступление. Мой брат говорил о Верочке: «Вера, конечно, замечательная женщина, но сама по себе мало чего стоит, вот сестра её – чистое золото». То же самое можно было сказать и о Славике и его маме. Он был милым, обаятельным, чудесным, но его мама была намного важнее. Тамара Петровна была замечательной закройщицей. Она работала в ателье на улице Осипенко, и все наши девы шились у неё в течение долгого времени. Причём этот процесс был бесконечным. Иногда мы ездили туда вместе, иногда сталкивались в зале ожидания – короче, мы оттуда не вылезали. Тамара Петровна была не только знатная мастерица, но и очень любезная, приветливая и в то же время знающая себе цену женщина. Она была высокая, статная, элегантная. В это время ей было лет за пятьдесят, а Славику около тридцати. Я не думаю, чтобы Слава много зарабатывал в своей библиотеке. Думаю, что добытчиком здесь была мама, хотя жили они отдельно. Тамара Петровна каждой из своей клиенток умела преподнести комплимент, даже самой толстой и нескладной. Мне она говорила: «Танечка, мне очень нравится шить на вас. У вас такие пряменькие плечики». Некоторые из её вещей я проносила 20 лет, до того удобно они были сшиты. И она постоянно общалась со своими клиентами: из её кабинки всё время доносился её голос и смех, в то время как другие закройщицы в примерочных кабинках едва произносили пять слов. А Тамара Петровна не уставала журчать, и от этого каждая женщина чувствовала себя более красивой и уверенной в себе. Некоторые шились у неё десятилетиями и приводили к ней своих дочерей. Потом ателье переехало на Пятницкую, и через некоторое время Тамара Петровна оттуда ушла. Ну, а мы теперь ничего не шьем. Покупаем барахло на Черкизовском рынке.
***
Теперь же мы плавно перейдем от наших друзей к людям постарше, которые оказывали большое влияние на нашу работу. Дело в том, что несмотря на всяческое наше образование, ни одна из нас не была в состоянии охватить весь необъятный мир международной литературы. Конечно, для того чтобы разобраться во всей этой многообразной куче, нам нужны были помощники. Кроме того, мы постоянно обязаны были думать об идеологии. Это уж совершенно отдельная тема, и я напишу об этом позже. Короче говоря, при нашем магазине был создан совет, в который входили сотрудники крупных библиотек и наши почтенные постоянные покупатели. Одним из членов совета был Евсей Исакович С. Он работал в отделе иностранного комплектования Ленинской библиотеки. Лет ему было около… ну, между 50 и 60. Он приходил к нам раза два в неделю, иногда реже. Он просматривал книги на полках и в товароведке, иной раз снимал что-то оттуда и объяснял, что по таким-то и таким-то причинам эти книги в открытую продажу ставить не следует. Тогда мы старались пристроить такие книги в какие-нибудь библиотеки или предложить своим родным покупателям. Иногда мы ошибались в цене, приняв издание ГДР за ФРГешное. Ну, тут тоже приходилось как-нибудь изворачиваться. Евсей Исакович отечески бранил нас за эти ошибки, а в общем-то мы с ним дружили. Мужчина он был видный, холеный, самоуверенный. Мне он немножко напоминал сову из-за очков в широкой оправе.
Ещё одним членом нашего совета был Николай Константинович Шенько. У нас с ним однажды произошла интересная история, и я вам сейчас её расскажу.
Глава 7. О том, как заперли Николая Константиновича
(глава написана в 1987 году)
Мне уже приходилось упоминать имя Николая Константиновича Шенько, давнего приятеля всего 79-го магазина. Прямая его обязанность заключалась в комплектовании библиотеки Сибирского отделения Академии Наук СССР, но мне почти не пришлось видеть его за работой. В те год-другой, что я могла его наблюдать, он буквально каждый день приходил в магазин, чтобы посидеть, пересмотреть нашу покупку, поболтать с Еленой Павловной да с Александрой Фроловной или позлословить с Петром Степановичем. Нам с Верой он помогал оценивать антиквариат, которого в те времена было пруд пруди, вылавливая при этом много нужного лично для себя.
Было ему тогда уже за шестьдесят, мне он казался довольно высоким и грузным. Николай Константинович долгое время страдал сахарным диабетом и постоянно носил с собой яблочко или кусочек чёрного хлеба с холодной паровой котлеткой, чтобы не делать больших перерывов в еде. Мы бы с удовольствием напоили бы его чаем и угостили бы чем-нибудь вкусненьким, но ему, бедняге, ничего нельзя было себе позволить. А ведь наши дамы помнили времена, когда он, приходя в магазин, сажал Александру Фроловну к себе на колени, доставал из кармана 25 рублей (старыми деньгами) и говорил:
- Шурочка, что-то настроение у меня плохое, сходи-ка ты за шоколадом для девочек, а мне принеси четвертиночку.
И Шурочка на крыльях неслась в магазин, благодарно клюнув в темечко дорогого Коленьку, так тонко чувствовавшего женскую любовь к сладенькому. И девушки с аппетитом жевали дарёный шоколад, а Николай Константинович тем временем поправлял своё настроение при помощи четвертиночки.
При мне уже ничего подобного не происходило. Обычно Николай Константинович приходил, не снимая пальто, садился в деревянное кресло в товароведке и наблюдал за тем, как мы с Верой принимаем книги (у населения). Ко мне он относился с большой симпатией, сразу же дал мне прозвище «крепыш» и всегда повторял, что я работаю больше и лучше Веры. Мы относились к нему, как к отцу родному, и когда его однажды занесло к нам на кухню, где я сидела в одной, извините за выражение, голубой комбинации с абсолютно мокрой головой по той простой причине, что Фирочка взялась меня стричь, как она стригла и причёсывала всех наших девиц, благодаря своей профессии парикмахера, - так вот, повторяю, когда его занесло к нам на кухню, и он увидел меня в эдаком неглиже, мне даже не пришло в голову смутиться. Николая Константиновича это тоже не потрясло, в нашем 79-ом он и не на то мог наглядеться. Что поделаешь - женщины!
Пожалуй, одному Николаю Константиновичу разрешалось, по старой дружбе, курить прямо в товароведке, и он часто сидел, покуривая папиросу за папиросой, обсыпаясь пеплом и порой засыпая в кресле с папиросой в руке.
Вот так и случилось в один прекрасный вечер, что он пришёл в магазин, когда ни Елены Павловны, ни Александры Фроловны, ни даже Веры на работе не было. Кажется, это была пятница, - впрочем, неважно. Николай Константинович, как обычно, вошёл в товароведку, уселся в кресло и стал смотреть, как я работаю. Время близилось к семи, народу было мало, разговаривать ему со мной было особо не о чем. Он посидел-посидел, покурил, да и заснул, свесив голову. До закрытия магазина оставалось минут двадцать.
Почему-то в этот вечер за мной в магазин зашёл мой дорогой папа. Он тогда ещё работал на «Союзмультфильме» в церкви в Спасопесковском переулке, и ему до улицы Качалова было рукой подать. Ну, я заторопилась со сборами, чтобы уйти хоть чуть-чуть пораньше: оделась, схватила сумки и погасила свет в товароведке. Помню, я на минуту заколебалась, не разбудить ли Николая Константиновича, но потом решила, пусть себе спит, всё равно его через несколько минут разбудят. Я-то лично терпеть не могу, когда меня будят. И мы с отцом ушли.
Дежурила в тот вечер Наталья К. – «Кочерыжка», как прозвала её Фира. Наташке Кочерыжке было в ту пору всего осьмнадцать лет, стояла она в техническом отделе, очень любила рассматривать книжки с фотографиями зверюшек и сама каким-то непостижимым образом была похожа на всех зверюшек сразу: иногда на белочку, иногда на зайчонка, иногда на котёнка. К слову сказать, придя в магазин на преддипломную практику, я оказалась под надзором именно этой серьёзной особы – то есть, она первая вводила меня в курс дела, так как поступила на работу на целых полгода раньше меня: при этом мне трудно было себя убедить, что в магазин её взяли не сразу после детского сада. Оказалось всё же, что между этими двумя учреждениями втиснулась школа и книготорговый техникум.
Короче, Кочерыжка в тот вечер тоже отчаянно торопилась домой, как, впрочем, и все остальные. Перейдя в дружное наступление, они выгнали из магазина последнего покупателя, похватали свои авоськи, замки с ключами, выключили рубильники, во тьме кромешной заперли двери и отправились восвояси.
Николай Константинович ничего этого не слышал. Он мирно спал в полукруглом деревянном кресле, уйдя головой в воротник своего чёрного пальто, которое полностью сливалось с темнотой в товароведке, где я заботливо выключила свет. Проснулся он в совершенной темени. Естественно, в первые мгновения он ничего не мог понять, даже не мог сразу сообразить, где он. Запертый и тёмный магазин он не мог принять даже за алкогольную галлюцинацию, потому что давно уж не пил. Вскоре он всё же сообразил, что стал жертвой легкомыслия наших свистушек, и надо отдать ему должное, поступил совершенно здраво. Не вдаваясь в панику, он перешёл из товароведки в кабинет директора, нашёл там её рабочую записную книжку, отыскал в ней телефон Елены Павловны и позвонил ей. Она, разумеется, всполошилась, сразу же позвонила Александре Фроловне, а та – Вере, у которой в ту пору всегда были вторые ключи от магазина.
И вот с Большой Бронной к магазину прибежала Елена Павловна, из Банного переулка приехала Александра Фроловна с мужем Витей, из Фурманного принеслась Вера со своим неразлучным Серёжей – все примчались выручать бедного Коленьку-Колю-Николая Константиновича, который за это время успел съесть свою котлету и позвонить домой жене, чтобы не беспокоилась – заметьте, в полной темноте.
Магазин открыли и перезакрыли, попутно наврав что-то насчёт забытых ключей от дома дежурным на пульте охраны. А поутру Александра Фроловна устроила разгон Наташке К., хотя это было не совсем справедливо: виноваты были все. Но ругать каждую в отдельности у неё не было ни сил, ни времени, а когда она начинала ругать нас всех вместе, мы только хихикали. Да, если честно признаться, ей и самой было смешно.
Глава 8. Вонючий мужичонка
Кстати, один раз девчонки дохихикались до крупной неприятности. Что такое недостача – всякому известно. У нас их тоже хватало. И всякий раз мы себе голову ломали: и кто бы это мог быть? Вообще-то при системе открытого доступа и полном нашем легкомыслии можно было свободно вынести полмагазина – ведь умудрился же кто-то ещё в помещении на улице Герцена упереть прямо с прилавка один из двух томов «Дон Кихота» с иллюстрациями Гюстава Доре размером полметра на почти столько же. При этом за прилавком стояли пять продавцов! Думается мне, покупатели ещё благородно поступали с нами, не унося всё подряд. Кое-кто даже в кассу платил, и мы даже план выполняли.
В общем, повадился ходить в технический отдел какой-то странный мужичонка, от которого ужасно пахло. Приходил он по три раза на день и толокся у полок с дорогими словарями – разными там Вебстерами, Оксфордами, Коллинзами, Ляруссами и т.д. Каждый словарь – рублей по сорок. Когда он входил в отдел, девчонки бросались врассыпную. Вонь от него была такая, что находиться рядом было просто невозможно. Поэтому и Кочерыжка, и обе Татьяны, продавцы отдела художественной литературы, сбивались в кучку у двери, ведущей из-за прилавков прямо в раздевалку, и начинали хохотать до упаду, лишь изредка поглядывая в сторону мерзкого мужикашки. Между прочим, покупателей в этот момент из техники тоже словно ветром сдувало, оставались изредка или самые стойкие, или напрочь лишённые обоняния. Запах исходил, как от протухшего сыра, - может быть, именно такой запах описывал Джером К.Джером в своём незабвенном произведении «Трое в лодке», - не могу утверждать, но мне кажется, что именно такой. Жаль, нам не предоставилась возможность закопать эту вонючку где-нибудь в загородной местности, возможно, там тоже появились бы целебные источники.
Бог ведает, сколько времени продолжались его визиты – месяц, или несколько недель, - но один прекрасный день избавил нас от этой напасти, хотя и дорогой ценой в буквальном смысле слова. Вонючка пришёл за час до обеда и торчал у своих любимых полок почти до закрытия магазина. В тот день мы с Наташкой решили пообедать у Никитских ворот. Тогда ещё существовала в начале Тверского бульвара крохотная забегаловка, где можно было получить яичницу, пару сарделек, какое-нибудь засохшее пирожное и кофе с молоком, или чай. Когда мы уселись за столик, я заметила невдалеке от нас того самого вонючего мужика. Тогда я почему-то совершенно не обратила внимания на то, что никакого запаха от него не исходит. Я указала на него нашей Кочерыжке, и мы дружно захихикали. Он посмотрел в нашу сторону и отвёл глаза.
После обеда он снова пришёл к нам и снова вонял. Снова девчонки убежали к своей любимой двери и стояли там, затыкая себе носы надушенными платочками и давясь от хохота. Я работала в своей товароведке и ничего не видела, но носом чуяла, что он опять здесь.
Внезапно раздались какие-то крики, девчонки загалдели все разом, отчётливо завопила Кочерыжка: «Александра Фроловна! Александра Фроловна!». Все выскочили в торговый зал. Директор стояла уже у кассы, в руках у неё был толковый словарь Хорнби, и я не могла понять, как он у неё очутился. Вонючки и след простыл. В кассе возбуждённо трепетала от негодования наша кассирша Софья Михайловна – Фирина мама. Похоже, они с Наташкой одновременно заметили, когда этот вонючий мужик собрался уходить, что у него под пальто образовался какой-то горб. Они обе закричали, на крик прибежала директор и попыталась его остановить. Тогда он выхватил из-под пальто – нет, не пистолет – словарь Хорнби, сунул ей в руки и убежал. Что он унёс с собой, мы так и не узнали. Зато мы поняли, что нагрел он нас предостаточно. Даже если ему и не всякий раз удавалось унести что-либо с собой, всё равно за это время он успел у нас хорошенько поработать. А эти дурёхи всё хихикали и отворачивали носы вместо того, чтобы последить за ним как следует. По-видимому, этот мужик специально мазал ноги или только обувь какой-то вонючей мазью, и от него все разбегались в разные стороны. Ну, он этим и пользовался.
Мало того, дня через два Елена Павловна нашла на полке в отделе итальянский словарь «Цингарелли» с очень подозрительной ценой. По её рассуждению выходило так, что некто (вероятно, этот самый вонючий мужик) уворовал сей словарь у нас, потом по дешёвке сдал его в «Академкнигу», некто другой купил его там и снова принёс его сдать в наш магазин за приличную цену. Прямых доказательств не было, но вполне возможно, что это были два сообщника, которые эдаким образом заметали следы.
Ума этот случай нашим девчонкам не прибавил и лучше следить за покупателями они не стали. Что проку было уговаривать их следить за покупателями, когда половина из тех, кто приходил тогда в магазин, были добрыми нашими друзьями-приятелями и почти что членами нашего дружного коллектива? Остальные же просто не стоили никакого внимания и могли делать, что хотят, - в меру своей честности. И если нас в те времена всех не выгнали за недостачи (я уж не говорю, посадили), то только благодаря высокой культуре самообслуживания наших покупателей. Как я уже говорила, они не только сами книги выбирали, но ещё и самостоятельно деньги в кассу платили, что тоже было делом нелёгким. Наша Софа обычно большую часть рабочего времени проводила на кухне, где она чистила картошку или варила манную кашу для себя и для Фиры, или просто слушала нашу трепотню. Измаявшиеся покупатели по пятнадцать минут простаивали около кассы, мы могли до хрипоты орать «Софья Михайловна, в кассу!» - Софа не реагировала. А когда, наконец, вылезала из кухни на свет божий, то вид у неё такой грозный, что деморализованный покупатель только и мог прошептать: «Вот, я вам деньги заплатить хотел». На что Софа отвечала со своим неподражаемым еврейско-белорусским акцентом: «Нужны мне ваши деньги!». И ничего, никто не жаловался. Даже, помнится, ни одной жалобы на неё не написали. Зато, если покупатель забывал взять какую-нибудь копеечную сдачу, Софа бежала за ним по пятам до Никитских ворот, чтобы отдать одну-две копейки. Больше таких кассиров я не видела, кроме, пожалуй, Нины Николаевны. Но та сидела в кассе, как пришитая, и не доводила людей до умопомрачения, чтобы они были в состоянии забыть про сдачу. Она была ангелом среди кассиров, и сейчас её душа, наверное, среди ангелов. Точно не знаю, но подозревать могу.