Глава 20. Интересные встречи
Несмотря на то, что в наш магазин в общей сложности приходило много всякого народа, всё же, видимо, это был какой-то совершенно определенный круг людей, потому что в магазине происходили, казалось бы, немыслимые встречи. Ну, например, продавалась у нас библиотека покойного знаменитого латиниста профессора С.И. Радцига. Слухи о том, что будут продавать его библиотеку, давно ползли по Москве, и товарищи латинисты-эллинисты то и дело насиловали нас по телефону вопросами, когда она, наконец, поступит в продажу. Елена Павловна и Александра Фроловна долго обрабатывали эту огромную библиотеку. Наконец, великий день наступил. Это был как раз конец января 1969 года, если не ошибаюсь. Я уже говорила, что зима была снежной и морозной. Наши латинисты прибежали к дверям нашего магазина часам к восьми, а открывались мы в десять. Они стояли, переругиваясь в очереди на морозе. Мы тоже пришли пораньше, пробились сквозь латино-греческую толпу, разделись, освободили стеллажи у самой витрины, справа от кабинета директора, и понаставили на эти стеллажи радциговские книги. В магазин, разрумянившись от мороза, вошла Елена Павловна в своей красивой меховой шубе и изящной меховой шапочке. Её темные глаза казались ещё темнее на розовом красивом лице. Своим детским голоском Елена Павловна сказала:
- Девочки, ну пустите вы их хоть в тамбур. У вас ведь там профессора мерзнут.
Кто-то из наших дев пошел открыть дверь, чтобы запустить эту алчущую свору в тамбур. Латинисты хлынули в него и не поместились, передних вытолкнули из тамбура прямо в торговый зал, и они там стояли, робко переминаясь с ноги на ногу, ожидая момента, когда можно будет кинуться к полкам. Наконец, их пригласили пройти, и первыми у стеллажей оказались супруги Заславские. Насколько я помню, сам Заславский был учеником Радцига, может быть, его жена тоже. Они прочно укрепились за прилавком, и никого другого девчонки туда пока пропускать не собирались, во избежание покраж. Я наблюдала за этой сценой с чувством глубокого удивления. Я только пришла на практику и никак не могла понять, какую такую ценность представляют собой эти потрепанные на вид книжки, почему они столько стоят и как могут люди выкладывать за них буквально астрономические суммы. Супруга Заславского вгромоздилась на высокую стремянку и реяла на ней, как синее знамя (на ней была синяя кофта от лыжного костюма и шапка-ушанка). Она не слезала с неё часа два, прочесывая верхние полки и сметая с них чуть ли не всё подряд. Сам Заславский, маленький и незаметный мужчина, рылся и копался на нижних полках и под прилавком. Куча отобранных ими книг росла на глазах. А остальные латинисты, скрежеща зубами от ненависти, бродили по магазину, ожидая своей очереди подобраться к тем крохам, которые должны были остаться после этого Мамаева разорения. Какая-то из латинских дам, темноволосая, интересная, подошла к нам и стала жаловаться трагическим шёпотом:
- Нет, вы только посмотрите на этих Заславских. Они же гребут всё подряд. Нам ничего не останется.
И мне стало её искренне жаль, хотя я по-прежнему не понимала, как можно страдать по поводу этих старых книг.
Среди слоняющихся по магазину латинистов я заприметила сравнительно молодого человека, лет 35, лицо которого казалось мне странно знакомым. Я долго стеснялась, прежде чем обратилась к нему:
- Простите, пожалуйста, вы не приходили к Татьяне Львовне Ждановой?
Я имела в виду свою тетю, старшую сестру моего отца, в честь которой он меня и назвал. Молодой человек покачал головой и сказал:
- Нет, я у неё не был, но я знаю её внучку. А о Татьяне Львовне я много слышал от Юдифи Матвеевны.
Вот те на! Юдифь Матвеевна была приятельницей моей тетушки и обучала маленькую Танюшку, мою двоюродную племянницу, латыни, чему я страшно завидовала. Но почему я выбрала именно этого мужчину? Там было много и других. Интересное совпадение, не правда ли? Конечно, этот круг (я имею в виду круг латинистов-эллинистов) достаточно узок, и там все так или иначе друг друга знают, но всё же это было удивительно.
Могу рассказать и о другом случае. Моя самая близкая подруга Надежда Севницкая в своё время закончила городские курсы английского языка. Она много раз упоминала в разговоре своего преподавателя Виталия Израилевича. Прошло лет десять с тех пор, как она что-либо слышала о нем. И вот однажды Надя пришла ко мне в магазин, прошла в товароведку и уселась рядом со мной поболтать, благо продавателей в это время почти не было. Какое-то время мы с ней поболтали о том о сем, а потом к моему окошку подошли молодой человек и спросил, можно ли сдать учебники английского языка.
- Давайте посмотрим, - сказала я.
Молодой человек начал выкладывать из портфеля книги. Вдруг я увидела, как Надя медленно приподнимается со своего места и протягивает руку к учебникам.
- Простите, скажите, пожалуйста, чьи это книги?
- Соседа нашего. Он был преподавателем, а теперь вот умер.
- Виталий Израилевич?
- Да. А вы откуда знаете?
- Я у него училась. Я сразу узнала его книги, я их так хорошо помню.
Ну, надо же! Вот так Надя узнала о смерти своего преподавателя, одинокого человека, чьи книги достались соседу. Она могла придти на пять минут позже или на полчаса раньше, но ведь судьба привела её аккурат вовремя.
Я была свидетельницей разных интересных разговоров и встреч в нашем магазине, но почему-то больше всего запомнился один случай, очень похожий на случай с Надей. Сдавала книги одна женщина, на вид очень простая. По её паспорту я узнала, что она живет где-то в Узбекистане. Подошел какой-то мужчина, тоже спросил, что за книги она сдает. Женщина печально ответила, что это книги её покойного сына, преподавателя Московского Университета. Мужчина вдруг оживился и назвал фамилию, имя и отчество её сына. Оказывается, он был его учеником и хорошо его знал, поэтому и книги показались ему знакомыми.
***
Разные люди встречались, разговаривали, знакомились в нашем магазине. Часто они не знали друг друга по имени, но кивали друг другу при встречах. Иногда кто-то расспрашивал нас о том или другом человеке. Люди – книги – люди - снова книги – таков был веселый круговорот нашей жизни. Я считаю, что нам очень везло и на хорошие книги, и на хороших людей. Во всяком случае, я не устаю повторять, что за семнадцать лет работы в магазине я закончила три университета. Мы держали в руках прекрасные книги по искусству всего мира, замечательные толковые словари различных языков, хорошие учебники, книги по театру, по кино, антикварные и просто старинные книги, красивые гравюры. Я просто сидела на месте, а знания сами стекались ко мне, только успевай хватать. Нам даже не нужно было ходить в лектории, в кино, в цирк – ведь перед нами разыгрывались такие сюжеты! А наши дорогие покупатели и продаватели рассказывали нам о таких вещах, о которых мы сами, возможно, никогда бы и не узнали. Они расширяли наш кругозор, чему-то учили и очень украшали нашу жизнь, за что им огромное спасибо. Конечно, не всё и всегда было так безоблачно в нашей работе. Как поется в революционной песне: «И вся-то наша жизнь и есть борьба». Поэтому каждый день я шла на работу, фигурально выражаясь, вооруженная щитом и мечом, чтобы отражать удары судьбы. Работа в магазине очень способствовала выработке бойцовских качеств, так как туда приходили отнюдь не одни наши добрые друзья. Грубить и ругаться нам было нельзя, хотя мой длинный язык часто доводил меня до «Книги жалоб и предложений» (то есть, продаватели хотели написать на меня туда жалобу), а пару раз меня даже пригрозили уволить из магазина. Одним из таких «грозных» оказался внук Пельше, члена правительства при Брежневе. Он принес какой-то словарь, а взять я его не могла, потому что в кассе в этот момент не было ни копейки. Он начал бушевать и кричать, что меня завтра же здесь не будет, но я не испугалась, потому что прекрасно знала, что желающих усесться на мой горячий стул немного сыщется. Кончилось тем, что этот сопляк (ему было лет 18-20) потребовал директора, и Александра Фроловна выписала ему квитанцию, а деньги выплатила из своего кошелька. Были и другие неприятные моменты, но один из них повторялся с ужасающим однообразием. Именно ему я и посвятила главу.
Глава 21. «Субботний придурок с чемоданом»
(глава написана в 1987 году).
Самый распространённый вид придурка в нашем 79-ом – это субботний придурок с чемоданом. Он многолик, и несть ему числа, и имя ему – легион. Его основная особенность – припираться в субботу, за двадцать минут до окончания рабочего дня с чемоданом, набитом самыми дрянными на свете книгами: старыми, грязными, никому не нужными. Однако он всегда уверен в том, что у него чемодан полон сокровищ. Обычно его в течение целой субботы с самого утра гоняют вместе с его сокровищами из магазина в магазин, с одного конца Москвы на другой. Никто нигде не знает, где принимают эти чудные нерусские книжки и принимают ли их вообще. В конце концов, на всякий случай, его шлют на проспект Калинина в Дом книги, где «берут всё». Но и там, после стояния в длинной очереди, у него ничего не принимают. Зато там дают совет прошвырнуться на улицу Качалова, которая «совсем рядом» и где у него обязательно всё возьмут. Правда, никто толком не может объяснить, как добраться до этой самой улицы Качалова, потому что никакой транспорт прямо туда не идёт. Но тут же находится какой-нибудь наш постоянный покупатель, который начинает туманить страдальцу голову всякими Столовыми, Хлебными и Скатертными переулками, проездом Палиашвили, а заодно и церковью Вознесения, в которой – каждый знает – венчался сам Александр Сергеевич Пушкин со своей Натальей Николаевной. Ну, а там до магазина рукой подать.
Затравленный придурок хватает свой чемодан и несётся в темноту указанных переулков, в которых и днём-то заблудиться ничего не стоит. Он мечется среди милицейских будок бесчисленных иностранных посольств, которых в этом районе пруд пруди, и посольские постовые провожают его подозрительными взглядами: а вдруг у него в чемодане бомба?
Кстати, был у нас однажды такой случай. Произошёл он после взрыва в метро, устроенного Эскузьянцем, приблизительно в 1977 году. Мы уже закрывали магазин, как вдруг в двери ввалились двое милиционеров, один в штатском и двое задержанных с большим мешком. Милиционеры заставили задержанных предъявить содержание мешка, а нас попросили посмотреть, действительно ли это книги на иностранных языках. Дело в том, что эти двое с большим мешком показались им подозрительными, и они их задержали. Однако задержанные уверяли, что они всего-навсего несут иностранные книги и что им сказали, будто на этой улице есть такой магазин, где их принимают. В мешке действительно были только книги, и только иностранные, но милиционеры на всякий случай их обыскали (в первый раз я видела, как это делается профессионально). Ничего у этих бедолаг не нашли и посему отпустили с миром. Помню, я ещё очень злилась из-за того, что пришлось задержаться – ведь, конечно, это была суббота, и эти двое были как раз те самые субботние придурки, от которых, как мне казалось, на сегодня меня Бог миловал.
Ну, стало быть, мечется наш придурок по тёмным переулкам и не замечает ничьих пронзительных взглядов, а упрямо прокладывает свой путь к земле обетованной, - то бишь, к нашему магазину.
А в магазине сижу я. За всю долгую неделю и особенно за эту всегда тяжёлую, дурную, крикливую субботу я безмерно устала. Единственное моё стремление – поскорее отпустить последнего своего продавателя с его парой «покетов», погасить в товароведке свет и смыться на кухню. Уже половина седьмого, значит, скоро можно будет закрыть нашу лавочку. И единственный мой страх – как бы не появился придурок с чемоданом.
Но в ту самую минуту, когда я ставлю последнюю закорючку своей подписи на последней квитанции последнего продавателя, он – мой субботний придурок – возникает в проёме между двумя колоннами со своим идиотским чемоданом. Я узнаю его приближение по стуку входной двери, по биению собственного сердца, по пустоте и звону в голове, где вертится одна мысль: «Ну, всё!».
Помню, в начале своей товароведческой карьеры я в этом случае приходила в бешенство, в исступление, мне хотелось взять его проклятый чемодан и… и вы сами догадываетесь, что мне хотелось с ним сделать. Но со временем я стала воспринимать субботнишного придурка, как судьбу, как кару Божью. Я просто знала, что он не придёт ни в понедельник, ни в пятницу, но в субботу вечером мне уж без него не обойтись.
И поскольку его визит был практически неизбежен, я с годами научилась отфутболивать его вместе с его барахлом почти безболезненно. Делалось это очень просто.
Всё происходило приблизительно так. Придурок взгромождал свой чемодан на наш прилавок и спрашивал с надеждой, стараясь поймать мой взгляд, упёртый в потолок, куда я мысленно посылала ему проклятья:
- Можно показать?
- Выкладывайте, - мрачно отвечала я.
Этот диалог всегда приводил в восторг Галку Сыр, так как из него нельзя понять, что именно он предлагает мне показать, и что именно я предлагаю ему выкладывать. Можно только догадываться – в меру своей испорченности, разумеется.
После этих ритуальных слов придурок начинал возиться с замками своего чемодана. Их почти всегда почему-то заедало в этот момент, и я с тайным злорадством наблюдала, как придурок пыхтит над дурацкими замками своего дурацкого чемодана, сильно надеясь, что он провозится ровно до семи часов. Навозившись без толку, придурок обычно просил дать ему «ножнички или что-нибудь такое». Я невозмутимо приносила ему из кухни тупой нож, хлебнув по дороге чаю. Мне-то некуда было торопиться.
Возвратившись, я обнаруживала, что придурок уже раскрыл чемодан и ждёт меня, чтобы показать мне его содержимое. Вот тут мне необходимо было внимательно следить за своим лицом и руками. Моё лицо должно было выражать неподдельный профессиональный интерес, а руками я старалась ни до чего не дотрагиваться. Этим достигался тот эффект, что я не колупалась в грязных книжках, которые доставал из чемодана и показывал мне сам придурок. И в то же время он не мог упрекнуть меня в том, что я не интересуюсь его товаром. Время от времени я покачивала головой и выговаривала какие-нибудь междометия, и только пару раз протягивала руку за теми книжками, которые мне казались подходящими.
Когда же, наконец, придурок опустошал свой чемодан, я делала огорчённую мину и произносила следующую формулу:
- Очень жаль, но нам это сейчас не подойдет.
Тут придурок начинал негодовать или впадать в панику – смотря по темпераменту. Я давала ему возможность поблажить немного, а потом произносила вторую часть формулы:
- Если хотите, могу взять вот эти две книги. – И указывала ему на те две книжки, на которые уже наложила лапу.
- Как же так? – обескуражено спрашивал придурок. – А с этими мне что делать? Обратно везти? Ну, возьмите ещё что-нибудь! Я с этим чемоданом целый день таскаюсь, у меня просто сил нет!
- А зачем вам его на себя тащить? – невинно спрашивала я. – Вот сейчас я вам выпишу эти две книги, как раз на четыре рубля. – Трояк на такси, да ещё целый рубль вам останется. – И подводила под свою формулу знаменатель самым любезным тоном: - У нас здесь нетрудно такси поймать, в крайнем случае, к Никитским сбегаете.
Ну, что оставалось делать бедному придурку? Ко мне он не мог предъявить никаких претензий. Ругаться и спорить у него не оставалось времени: того гляди, магазин закроют, и я ему вообще ничего выписать не успею.
- И правда, - соглашался сражённый моей логикой придурок. – И как это мне самому в голову не пришло взять такси? Спасибо за совет.
И он торжественно сваливал со своим тухлым чемоданом, а я тихо торжествовала, ибо мне в который раз удавалось осуществить великое правило советской торговли: «Ни один покупатель не должен уйти из магазина неудовлетворённым!».
Глава 22. Слон в посудной лавке или
генерал в книжном магазине
Скажем так: далеко не все наши продаватели были такими уж послушными овечками. Среди них встречались просто-таки жуткие зубры, от которых меня оторопь брала. Одним из них был аж целый генерал-майор по фамилии М-ов, имени-отчества не помню, скорее всего, какой-нибудь Василий Иванович. Ну, скажу я вам, звероподобный был мужчина! Скорее широкий, чем высокий, почти квадратный, в плечах – косая сажень, на морде – чёрные усы и чёрные точки от сбритой щетины, сам брюнет, глаза чёрные. Весь в кителе, погонах и лампасах, на голове – фуражка, на подошвах башмаков – металлические подковы. Он появлялся в магазине, а у меня начиналась дрожь в коленках от страха, как, бывало, в раннем детстве, когда какой-нибудь здоровый дядька говорил: «А вот я тебя сейчас съем!»
Откуда у этого генерал-майора были иностранные книги, понятия не имею. Ни в одном из иностранных языков наш генерал ни черта не петрил. Однако, с какой-то странной регулярностью товарищ М-ов появлялся в нашем магазине с кучкой более или менее подходящих книг, обычно на английском языке. Есди он доставался мне (а по-моему, он всегда доставался мне), я старалась взять у него всё-всё возможное, чтобы только с ним не спорить. Голос у него был громоподобный, и у него была идиотская манера переспрашивать, будто он глухой. Поневоле, отвечая ему во второй раз, я повышала голос и всё боялась, что он сочтёт это за большую дерзость с моей стороны.
Ну вот, заявился он как-то в магазин с очередной порцией книг, выложил их передо мной на прилавок, и я стала их разбирать. В результате получились три кучки. Я ему и говорю, указывая на них по очереди:
- Вот это я могу взять, вот это покажите в художественный отдел, а это надо предложить в библиотеку Иностранной литературы.
- А? Что? Почему? – зарычал М-ов.
Я опять ему говорю, чуть погромче:
- Вот эти книги я беру, вот эти отнесите в художественный отдел, их там посмотрят, а эти вам надо показать в библиотеку Иностранной литературы.
Ну, он снова как рыкнет:
- А? Что? Куда? Не понял!
Тут я обозлилась, встала со стула, упёрлась руками в стол и, надвинувшись на генерала своим бюстом, заорала, как капрал на плацу:
- Вот эти книги я беру! Эти – покажите в отдел! Эти – в Иностранную библиотеку!
Секунду он смотрел на меня тяжёлым, неподвижным взглядом. Я видела, как шевелятся волосы в его широких ноздрях. «Сейчас он меня сожрёт», - подумала я и затаила дыхание. Но нет, он вдруг схватил правильную кучку и бодро зашагал к художественному отделу. Я осторожно перевела дух, взяла квитанцию и начала быстро переписывать его книжки. Вскоре он вернулся, дал мне отобранные в отделе книги и стоял по стойке «смирно», пока я писала. Закончив писать, я сунула ему квитанцию и убежала на кухню, чтобы восстановить душевное равновесие. Честное слово, я, конечно, могла т и х о нахамить кому угодно, но повышать голос на старших было совсем не в моих привычках.
В тот день в кассе сидела Рита. Я слышала, как она о чём-то говорила с М-вым, а потом, судя по цокоту его подков, он удалился. Я осторожно выглянула, чтобы удостовериться в этом, и Рита поманила меня к себе. «Знаешь, что он про тебя сказал? – спросила она. – Он сказал: «Какая толковая девушка у вас там сидит!»
Вот это да! Боже правый, да ведь на него в армии всю жизнь орали, и он всю жизнь на всех орёт, и он совсем не привык к обычному разговору, он его просто не воспринимает. Поэтому он меня всё время и переспрашивал. А когда я сама заорала, он почувствовал себя в своей родной стихии и сразу всё уяснил. Мне даже стало его немного жалко. Вот так: век живи – век учись.
Глава 23. Дела криминальные
Я рассказала о том, какие идеологические ловушки были расставлены на нашем тернистом букинистическом пути. А теперь я хочу рассказать о том, как наша работа была связана с обычной уголовщиной, в основном, с кражами и спекуляциями. Наша деятельность шла прямо-таки рука об руку с этими двумя милыми явлениями жизни общества. И если в случае идеологических проколов мы имели дело с КГБ, то здесь мы попадали в дружеские объятия МВД или ОБХСС (Отдела Борьбы с Хищением Социалистической Собственности).
Дело в том, что нам достаточно часто приносили краденые книги. Если книги были библиотечными, достаточно было посмотреть на титульный лист или на его оборот, а также на 17-ю и на 31-ю страницы, так как именно здесь полагалось находиться библиотечным штампам. Если же их предусмотрительно стирали, на этих страницах всё равно оставались следы, книжка вызывала подозрение, и мы от таких отказывались. Как я уже упоминала, удачно вывести библиотечные штампы удавалось только Виктору Ефимовичу М-су.
Однако были и такие библиотечные книги, на которые штампы наших библиотек поставить ещё не успели или не считали нужным. Например, трофейные немецкие книги. Огромное количество таких книг хранилось в так называемой «Климентовке», в церкви св. Климентия, находящейся в двух шагах от Пятницкой улицы и долгое время служившей местом хранения обменно-резервного фонда (ОРФ) для Ленинской библиотеки. С этими книгами произошла такая история: два брата, молодые люди 24-25 лет, может быть, чуть старше, каким-то образом получили доступ к этим трофейным книгам. Возможно, у них там была какая-нибудь знакомая сотрудница, которая выносила оттуда эти книги. Вообще, вынести их не составляло особого труда, так как ни милиция, ни какой-либо специальный сотрудник никого при выходе не проверял. Кроме того, их можно было вытащить просто при погрузке книг, но тут уж было необходимо задействовать несколько человек, в том числе и шофёра. Как бы там ни было, братья притаскивали к нам эти книги сразу в больших количествах. На наш прямой вопрос, откуда они их берут, они жизнерадостно заявили, что нашли их у бабушки на даче на чердаке. Надо сказать, что книги были хорошие, старинного издания, в красивых кожаных переплётах, посвящены разным темам, и их у нас охотно покупали.
Однако, в один прекрасный день милиция или ОБХСС накрыли наших молодых людей. Меня вызвали к следователю куда-то аж в самый конец Ленинского проспекта для дачи показаний и выявления моей преступной связи с двумя братьями-разбойниками. Несмотря на то, что таковая отсутствовала, на наш магазин повесили «частное определение» за скупку краденого. То же самое произошло и в магазине «Академкнига», где крайним оказался товаровед Ян Янович, сменивший к этому времени известного всей Москве Ваню-Лошадь. Оказывается, мы не проявили должной бдительности и не стукнули-брякнули в нужное время и в нужное место. Братьев осудили и посадили.
Ну, ладно, в этой истории мы были хоть немного, но виноваты. В другой же раз нам влетело вообще ни за что. Дело было так: нашим постоянным посетителем и покупателем был известнейший и талантливейший переводчик Вильгельм Вениаминович Левик. Он переводил стихи и прозу с разных языков и делал это непревзойдённо, об этом пишет и К.Чуковский в своей книге «Искусство перевода». А вот внешность у него была очень смешная: он был весь ужасно волосатый, даже из ушей у него торчали пучки волос, полный, и на мой взгляд, совсем не красивый. Кроме того что он был замечательным переводчиком, он решил попробовать себя и в живописи. Он завёл себе мастерскую, где, помимо всего прочего, хранились и дорогие альбомы по искусству, которые он скупал, где только мог. И однажды ночью его мастерскую ограбили и унесли все его драгоценные альбомы. Левик срочно обратился в милицию, а потом прибежал к нам, слёзно умоляя купить всё, что смогут принести к нам эти бандиты. Он говорил, что выкупит все книги, лишь бы они были целы, потому что восстановить их было очень трудно. Разумеется, мы пообещали сделать всё возможное, и Левик, рассыпаясь в благодарностях, удалился.
Эти кретины (я имею в виду воров) заявились к нам чуть ли не в этот же день. Они были пьяными, шумными, и левиковские книги мы узнали сразу, особенно знаменитый и довольно редкий по тем временам двухтомник Микельанджело. Часть книг пришлось у них купить, чтобы взять у них паспорт и записать данные, а большую часть мы оставили под сохранную расписку под тем предлогом, что в кассе-де нет денег. Мол, придите попозже, ужо уплотим. Бандиты были малость разочарованы, но поскольку на ближайшую выпивку им хватало, всё же убрались восвояси. Почему-то мне запомнился из них здоровенный белобрысый малый с губой, измазанной кровью. На что эти идиоты рассчитывали, было совершенно не понятно. Их тут же накрыли. И представьте себе, на суде Левик жаловался на нас за то, что мы купили краденые книги, которые ему теперь приходится заново выкупать. Насколько я помню, у нас его книги изъяли как вещественное доказательство, а на магазин повесили ещё одно «частное определение», вместо того чтобы сказать спасибо за помощь в возвращении краденого. После этого мы Левика невзлюбили и старались с ним не общаться.
Приходилось нам бывать и на опознаниях, и оценивать конфискованные книги. Помню один такой случай. Меня вызвали на опознание в какое-то отделение милиции. Передо мной сидели три женщины: одна – молодая хорошенькая блондинка, вторая – маленькая пожилая женщина, третью не помню. Ну, естественно, спросили, не узнаю ли я кого-нибудь из них. Я внимательно посмотрела на этих женщин и увидела, что маленькая пожилая судорожно стискивает руки, а молодая блондинка уверенно смотрит на меня. По стиснутым рукам пожилой женщины я поняла, что это она подозреваемая, обвиняемая, как там ещё. Однако, я не помнила её лица. Конечно, я могла бы сказать, что узнаю эту женщину, но решила не говорить. Я сыграла недоумение и отрицательно покачала головой. У меня было чувство, что меня сейчас уличат в неискренности и накажут за это. Но следователь, который прямо-таки ел меня глазами, просто очень расстроился. Когда женщин увели, он сказал мне: «Эх, Татьяна Львовна, Татьяна Львовна, а мы на вас так надеялись». Однако, я снова повторила, что никого не смогла узнать. Мне кажется, я поступила правильно. Во-первых, мне вовсе не хотелось топить эту тётку, не знаю уж, какая она там была жуткая преступница. Во-вторых, по всяким детективам я знала, что следующим вопросом будет: « А по каким признакам вы её узнаёте? Где вы её видели?» Что я бы ответила? Потому что она нервничает? По стиснутым рукам?
А потом, некоторое время спустя я вспомнила эту женщину. Она действительно раза два приходила к нам в магазин вместе с каким-то мужчиной, и они сдавали пару-тройку солидных научных книг. Почему моё опознание было так важно для следствия? Может быть, эта женщина была звеном страшной-престрашной преступной цепи? А может быть, следователю просто хотелось поскорее покончить с этим делом? Этого я никогда так и не узнала.
Что же касается конфискованных книг, то самым моим памятным делом были походы на Селезнёвскую улицу, в дом номер одиннадцать, где располагался ОБХСС. Меня пригласили туда оценивать иностранные книги какого-то крупного коллекционера? спекулянта? собственника? В те времена эти понятия очень тесно переплетались между собой, ибо советскому человеку ничего особо ценного в личной собственности иметь не полагалось. Кто же имел, был подозрителен, так как на трудовые копейки дорогие картины, старинные иконы, антиквариат и редкие книги приобрести было невозможно. Чёрный рынок, спекуляция, махинации очень часто имели прямое отношение к любому крупному коллекционеру. Ну, а были люди, которые только этим и жили. Чаще всего они были очень энергичны и предприимчивы. Они скупали, меняли, завязывали знакомства, ездили по стране, у них везде были свои люди. Лучше всего им было не высовываться, сидеть тихо-мирно, тогда их могли и не тронуть. Но некоторые из них были широко известны, и вся их деятельность приходила в результате к печальному концу. Одним таким ярким типом был некий Владимир М-з, известнейший коллекционер (спекулянт?) икон и прочих художественных ценностей. Кстати, его дача, обнесённая живописным забором из разноцветного булыжника, скреплённого цементом, примыкала к дачному участку Елены Павловны в Переделкине. Летом там жила его семья. Поговаривали, будто М-з был связан с нашими органами, то есть, работал на них, а когда, мол, слишком зарвался, они же его и взяли. Короче говоря, сколько-то времени он всё же посидел. Видеть мне его довелось всего один раз, в нашем магазине. Его привёл с собой другой известный коллекционер, который к этому времени перестал к нам приходить и на этот раз зашёл случайно. Звали его Игорь Васильевич Кочурин, и он поддерживал отношения, в основном, с Николаем Константиновичем Шенько. В то время М-з представлял собой очень странную фигуру: гибкий, чуть женственный, с длинными руками, одетый в чёрную водолазку, с бородой и усами и с патлами до плеч. Сейчас таких пруд пруди, а тогда он выглядел как-то непонятно. Он замахал руками Игорю Васильевичу, как лётчик на аэродроме, дающий «добро» на взлёт, и они вместе удалились.
Ну, на Селезнёвку я ходила несколько раз, пока не оценила всю кучу иностранных книг, конфискованных у какого-то коллекционера или спекулянта. Я там видела большое количество икон размером в человеческий рост, взятых из той же коллекции. И там же я встретила свою коллегу, товароведа из русского букинистического магазина Тамару Хохлову, которую призвали туда оценивать русские книги.
Однако вершиной моих хождений по уголовным делам был визит (или два визита, я сейчас не помню) в Лефортовскую тюрьму. Естественно, я также не имею понятия, чью именно библиотеку я там оценивала, но общее тяжёлое впечатление помню очень хорошо. Я помню не очень большое помещение перед застеклённой проходной, где я ожидала, пока за мной придёт следователь и проведёт меня через проходную куда-то в недра этого страшного здания. Там стоял стол, и за этим столом сидела очень яркая черноволосая женщина, похожая на цыганку, которая беспрестанно курила. Для себя я решила, что она, наверное, ждёт свидания, хотя она, может быть, ждала очной ставки или ещё чего-то другого. Ну, уж если я немного нервничала, ожидая, пока за мной придут, то эта женщина, как мне показалось, совсем извелась: она прямо-таки излучала страх и беспокойство. Конечно, мы обе молчали, но меня всё время зудила мысль о том, чего она могла здесь ожидать. Наконец, минут через пятнадцать за мной пришёл невысокий мужчина в штатской одежде, мы миновали проходную, где я предъявила охраннику с настоящим пистолетом на поясе свой паспорт, а потом мы поднялись на какой-то там этаж и пошли по длинным и пустым коридорам. И тут произошла встреча, которую мне никогда бы не хотелось повторить. Навстречу нам шёл мужчина, заложив руки за спину и опустив глаза, а за ним шёл конвоир. Проходя мимо нас, этот мужчина поднял взгляд, и наши глаза на секунду встретились. Клянусь, я никогда в жизни не смотрела в глаза волку, но его глаза были именно волчьи. Мы быстро прошли мимо, и следователь ввёл меня в небольшую комнату, где лежали стопки иностранных книг. Я принялась за работу. К счастью, книг было не очень много, но всё же я просидела там часа два-три. Кажется, следователь оставил мне какой-то номер телефона, по которому его можно было его вызвать, если мне что-то понадобится. А вообще на столе стоял обычный городской телефон, и я могла позвонить кому угодно. После того как я закончила свою работу, следователь снова проводил меня вниз, вывел из проходной, и я снова увидела за столом ту же женщину, которая продолжала всё так же нервно курить. Думаю, я всё же была там только один раз. Но и этого хватило на всю оставшуюся жизнь.
Ещё одним человеком, которого страсть к коллекционированию не довела до добра, был наш старый знакомый Виктор Ефимович М-с, который так виртуозно умел выводить штампы с библиотечных книг. Его квартиру просто нагло ограбили. В конце 90-х годов о нём самом и об его коллекции, и об ограблении был снят документальный фильм, который я видела по телевизору.
Была ещё одна история с нашим известнейшим математиком, академиком Алексеем Ивановичем М. В начале моей работы в магазине он довольно часто приходил к нам, что-то покупал, что-то, возможно, сдавал на продажу. А потом оказалось, что в его коллекции много книг из Ленинской библиотеки, правда, с вытертыми штампами. Конечно, он сам не воровал эти книги, но ему не следовало покупать их у тех, кто ему их предлагал. Для того чтобы избежать позорного скандала, академик завещал всю свою коллекцию всё той же Ленинке. И прожил он после этого недолго.