Хотел этого Петя или не хотел, но он оказал большое влияние на развитие моего вкуса. Во всяком случае, я всегда старалась прислушиваться к его мнению и понять, почему вот этой книгой или гравюрой он доволен, а вот эта для него – навоз. Правда, его обращение деликатностью не отличалось, но я никогда не бывала на него в обиде, потому что обычно он был кругом прав. Был однажды вот такой случай.
Сидела я в товароведке одна-одинёшенька. В магазине – ни Веры, ни Александры Фроловны, ни Елены Павловны. Работала я тогда от силы год-полтора, и опыта у меня не было никакого. Предлагает мне какой-то мужчина ярко расписанную книжку А.С. Пушкина, кажется, «Сказку о царе Салтане» на французском языке. Спрашивается, кому нужен Пушкин на французском языке? На всякий случай, я решила посмотреть, кто художник-иллюстратор. Вижу: какая-то Наталья Гончарова. До сих пор я о такой не слыхивала. Слава богу, успела сообразить, что это вовсе не жена Пушкина, а её тёзка. Повертела я эту книжку в руках так и сяк и говорю:
- В продажу – три пятьдесят, на руки – два восемьдесят
Мужчина произносит сакраментальную фразу:
- А побольше нельзя?
Я пожала плечами и пошла советоваться к Фире. Оторвала её от какого-то захватывающего разговора, сунула ей книжку, говорю:
- Дороже трёх пятидесяти можно поставить?
Фира скользнула по книжке небрежным взглядом.
- Ну, поставь четыре, если просит.
Короче, отдал человек книжку за четыре рубля и не успел он получить деньги, как из очереди вдруг высунулся потрясающе красивый мужчина, который досель со мной, правда, вежливо здоровался, но никогда в разговор не вступал – Виктор Ефимович М-с. И так ласково он мне говорит:
- Таня, можно мне посмотреть эту книгу?
Ну, вообще-то нам из товароведке книги показывать не разрешалось, однако разве перед таким красавцем устоишь? Даром, что нас с Верой всякий раз в пот бросало, когда М-с приносил сдавать свои книги: славился он своим умением почти бесследно сводить библиотечные печати с титульных листов краденых книг. Мы обычно просто носами водили по его книгам, стараясь уловить слабый запах уксуса или углядеть следы сведенных печатей, а Виктор Ефимович терпеливо ждал, когда мы бросим это бесплодное занятие, не произнося ни единого слова. Тут же он сделался прямо сахар и мёд:
- Таня, вам самой эта книга не нужна? Можно мне её купить?
- Ну, купите, - буркнула я.
Виктор Ефимович повернулся на каблуке и буквально через секунду принёс мне чек. Схватил книгу и мгновенно испарился. Через полчаса мне позвонил Петр Степанович:
- Что же это вы, Татьяна Львовна, без меня хорошие книги оцениваете и продаёте? Да ещё кому?
- Какие книги, Пётр Степанович?
- А Наталью Гончарову М-су кто продал?
- Так это Пушкин на французском языке, Пётр Степанович!
- Наплевать, что Пушкин! А художник – Наталья Гончарова, из «Мира искусства», и цена этой книги – минимум тридцать рублей.
- Пётр Степанович, так я же к Фире подходила, мы посоветовались…
- Ваша Фира – дура, и вы, Татьяна Львовна, - тоже дура. Со мной надо было советоваться. До свидания.
Вот так. А книга действительно была очень редкая и очень ценная. Во всяком случае, за семнадцать лет мне подобная ни разу больше не попалась.
Вообще хвалить кого-либо Пётр Степанович очень не любит, не то что ругать. Если он тебя никаким прозвищем не наградил, считай, что он к тебе очень хорошо относится. Он любит давать какие-нибудь прозвища или клички и повторяет их на все лады, как только увидит предмет своего остроумия. Например, приходил к нам некий Дольберг, старый еврей, приносивший нам на продажу ворохи каталогов зарубежных аукционов произведений искусства. Доставались они ему даром, а просил он за них дорого и всегда скандалил по этому поводу. Внешне он походил на старого гнома, маленького, злого и толстого, и часто приходил с приятелем, тоже походившим на старого гнома, только худого, и тоже недоброго. Потом стал приходить один, возможно, приятель его и умер, сам Дольберг приутих, перестал скандалить и часто, придя в магазин, садился в кресло в центре зала и мирно засыпал. Спал он до тех пор, пока Фира не обращалась к нему персонально:
- Товарищ Дольберг, просьба нас не задерживать! Наш магазин закрывается.
Естественно, глазастый Петя быстро заприметил этого Дольберга и как-то спросил меня:
- Таня, а что это за старикашка спит там в кресле каждый вечер?
- Дольберг, Пётр Степанович.
- Как?
- Доль-берг.
- А-а… Кто ж он такой?
Я рассказала Пете, что знала. Дня через два Пётр Степанович снова увидел спящего Дольберга и снова спросил меня, как его фамилия. Я рассердилась.
- Пётр Степанович, ну сколько можно спрашивать! Я же вам говорила уже сто раз: Доо-о-льберг!
С тех пор Пётр Степанович всякий раз, увидев спящего гнома, с удовольствием повторял не то для меня, не то для себя:
- А вот этого старикашки фамилия Дольберг.
И это звучало, словно заклинание. Даже я, заметив знакомую фигуру в кресле, стала говорить сама себе:
- А вот этого старикашки фамилия Дольберг.
Другим нашим постоянным покупателем, приходившим к нам каждый день, а в субботу – два раза в день, был Миша Тарасенков, художник с телевидения. Мишка – добрый малый и бессребреник, влюблённый во Францию 17-18 веков. Денег на дорогие книги ему, конечно, не хватало, хотя мы иногда специально для него старались купить что-то подешевле. Часто, купив книгу, он приносил её нам через два дня обратно, теряя на этом немалые деньги. До сих пор не могу простить ему четырёхтомник «Метаморфоз» Овидия, изданного во Франции, в конце 18 века, с гравюрами чуть ли не на каждой странице, в прекрасном состоянии. Достался ему этот четырёхтомник по смехотворной по нынешним понятиям цене – за 250 рублей. Сейчас он стоил бы в шесть раз дороже. Этот лопух (я имею в виду Мишку) продержался с неделю, а потом принёс четырёхтомник нам обратно: деньги ему, видите-ли, понадобились на какую-то паршивую бронзу с Арбата. Уж как мы его с Верой ни уговаривали, всё равно продал, сказал, что он уже на них налюбовался. Вот Петя, тот бы никогда так не поступил.
Когда-то они довольно охотно общались друг с другом, и Пётр Степанович называл Тарасенкова просто Мишей, не прибавляя к его имени никакого обидного прозвища. Потом между ними вдруг пробежала чёрная кошка, отношение их друг другу резко изменилось, и они перестали стесняться в выражениях, когда говорили друг о друге. Мишка считал Петра Степановича ловким делягой и троглодитом, а Петя Мишку – олухом и лопухом. Так они и жили и виделись в нашем магазине почти ежедневно. Как-то раз Пётр Степанович огорошил меня неожиданным вопросом:
- Татьяна Львовна, а почему это вы замуж не выходите?
- Ну, Пётр Степанович, мне трудно мужа найти. У меня требования высокие: мне нужен сирота, непьющий, и чтобы ночью не храпел…
- Это зачем же вам сирота?
- А чтобы ни с какими свекровями не связываться. И чтобы вообще поменьше было чужих родственников, мне от своих-то дурно.
- Ах, вот оно что! Ну, тогда выходите замуж за этого придурка Тарасенкова. Чем не жених? Круглый сирота.
- Так он же выпивает, Пётр Степанович!
- Ах, да, я и забыл. Стало быть, некондиционный он жених, жених он некондиционный.
С тех пор я не могла взглянуть на Мишку, чтобы не подумать: «А вот мой некондиционный жених».
Глава 5. Н.П.Нарский и Илюша Алексеев
Говоря о Петре Степановиче, нельзя не вспомнить о Николае Петровиче Нарском. Николай Петрович – наше начальство. Когда-то он возглавлял торговый отдел Москниги, кажется, был одним из заместителей Поливановского, но с возрастом перешёл на более скромную должность, жить никому не мешал, исправно ходил на службу и на моём веку дожил до восьмидесяти с лишним лет. Это означает, что я впервые узрела его, когда ему было лет шестьдесят пять. В те времена и почти вплоть до самого последнего времени Николай Петрович сохранял прекрасную фигуру, держался очень прямо и не производил впечатления старого человека, несмотря на абсолютно седую голову. У него красивые черты лица и большие, тёмные, глубоко сидящие глаза; своей внешностью он мне всегда напоминал ксендза Недзвецкого из книги А. Бруштейн «Дорога уходит в даль». При ходьбе Нарский запрокидывал слегка назад голову, что придавало ему несколько высокомерный вид, хотя на самом деле он был вполне демократичен. Выдавал Нарского его голос: когда он начинал говорить, казалось, будто ему, как какому-нибудь ворону, триста лет, до того глухим и гнусаво-занудным был его голос. И речь его всегда бывала занудной, хотя он был единственным по-настоящему интеллигентным человеком во всём москниговском болоте. Наш магазин он очень любил, приходил к нам довольно часто и по делу, и по собственной инициативе. Он тоже собирал старинные книги, но редко покупал что-либо, чаще продавал. Мы, конечно, старались ставить его книги подороже, но сам он никакой настойчивости в этом вопросе не проявлял и даже немного стеснялся всякий раз, когда решал вопрос о цене.
Удивляясь его законсервированной подтянутости и стройности, мы с Верой как-то спросили Елену Павловну, кем был Нарский в молодости. Из её невнятного ответа (она сама толком ничего об этом не знала) у нас сложилось впечатление, что Нарский был артистом оперетты. Мы решили выяснить этот вопрос у Пети и как-то, оставшись с ним втроём в товароведке, спросили его об этом. Пётр Степанович почему-то ужасно обрадовался, гнусно захихикал, и не ответил нам ни «да», ни «нет», только спросил нас, почему мы так думаем. Мы ответили, что так нам сказала Елена Павловна и что она же посоветовала спросить у него. Петя сказал:
- Ну, ваша Миликтриса Кирбитьевна, наверно, лучше знает.
Так мы от него ничего и не добились. Зато в следующий раз, завидя Нарского в товароведке, Петя с разгону подскочил к нему и с ехидцей спросил:
- Что ж, это, Николай Петрович, вы скрываете свои таланты?
- Какие таланты? – с важностью спросил Нарский своим занудным голосом.
- А такие. Кто в оперетте канкан отплясывал?
- Какой канкан? – растерялся Нарский. – Ничего не помню…
- Ну, в оперетте, в молодые годы… Знаете, канкан: там, там, парам – пам – пам – пам!
И Петя, держа руки в карманах своего лапсердака, начал подпрыгивать, выкидывая в стороны свои длинные ноги и напевая какой-то лихой мотивчик. Мы с Верой давились от смеха, а до Нарского наконец дошло, что Петя над ним тихо издевается, но отпарировать удар сразу он от неожиданности не сумел и полез в следующую ловушку:
- Да кто это вам, Пётр Степанович, сказал? Никогда я ни в какой оперетте не служил, и всё вы выдумываете.
- Нет-с, уважаемый Николай Петрович, служили-с, служили-с. Все об этом знают, вот и мне сказали. А вот и Вера Александровна с Татьяной Львовной подтвердят.
Мы с Верой сделали серьёзные лица и хором ответили:
- Вам лучше знать, Пётр Степанович.
- Вот видите, Николай Петрович, все об этом знают и нечего скрывать: плясали канкан, плясали. Тарам – пам, пам, пам!
Бедный Нарский собрался с силами и решил отомстить коварному Петьке:
- А вы вот, Пётр Степанович, когда я в оперетте плясал, сами регентом в церковном хоре пели!
Мы с Верой окончательно сползли под столы от хохота. Но нашего Петра Степановича смутить было непросто.
- Так, значит, сознаётесь, что в оперетте плясали, Николай Петрович, а? Значит, плясали?
- Да, плясал. А вы церковным регентом были – припомните, как следует, припомните. – И Нарский сам рассмеялся.
На том они и договорились и потом частенько задирали друг друга по этому поводу, доставляя нам с Верой чистую радость.
Совсем недавно произошло открытие выставки «Виды Москвы и Подмосковья» из собрания Петра Степановича. Он прислал мне пригласительный билет, а потом подарил каталог выставки с надписью: «Дорогой Тане Ждановой, как знак нашей старинной дружбы». Я горжусь этой надписью, ибо, для того, чтобы заработать такое хорошее отношение с Петиной стороны, надо поддерживать с ним по-настоящему добрые отношения в течение долгих лет. Человек он очень непростой и свою дружбу так просто всем не раздаривает, а посему считаю возможным записать эту дружбу себе в большой плюс.
***
Помимо Нарского, совершенно необходимо рассказать ещё об одном человеке, много лет проработавшем в Москниге. Но если Нарский был нашим начальством и на вид почти барином, то Илюша Алексеев был самым простым рабочим, в обязанности которого входила переноска огромных связок книг из одного магазина в другой, в частности из магазина на улице Кирова (Мясницкой, стало быть), куда поступали книги из Госфонда, в другие букинистические магазины, в том числе и в наш. Иногда его нанимали частные лица, продававшие крупные библиотеки.
Внешность у Илюши была совсем непрезентабельная, Росточка он был небольшого, чуть повыше меня, лысоватый (в то время, когда я его впервые увидела, ему было лет пятьдесят), очень некрасивый, с редкими ресницами и светло-голубыми глазами за двояковыпуклыми линзами очков. Он картавил, букву «л» катал во рту, из-за чего не всегда было понятно, что он говорит. Узловатые пальцы обеих рук у него были просто железными. Не приведи Господь, если ему приходила в голову мысль пожать тебе руку или сжать её повыше локтя – там просто оставались синяки. При своём неказистом росте и телосложении Илья был необыкновенно силён, хотя и слыл вегетарианцем. Он приходил со своими верёвками, связывал книги в две высокие пачки размером почти с себя самого, потом связывал их между собой наверху, подставлял плечо под узел, поднимал пачки (они заканчивались где-то у его лодыжек) и, сильно шаркая ногами, он перетаскивал их туда, куда требовалось. Он был весь жёсткий, узловатый, прямо железный какой-то. Но под этой железной бронёй скрывалась нежнейшая поэтическая душа, это был просто русский Верлен во плоти. В своё время, задолго до моего появления в магазине, там работала старшая сестра Верочки С. Лена, или, как её все звали, Леля. Так вот она настолько пленила Илюшино сердце, что он стал писать ей прекраснейшие стихи. Он и до этого их писал, но для Лели он писал особенные. Лелька действительно всегда была милой и очень доброй, но она была и очень скромной девушкой, и по-настоящему бескорыстно её мог полюбить только очень душевно тонкий человек. Илюша никогда не был женат, он жил вместе со своим братом Петей, очень походившим на него, и заботился о нём. Наверное, Леля была его единственной романтической привязанностью? Кто знает?