Глава 24. Дела библиотечные.
За время моей работы в магазине мне неоднократно приходилось выезжать на обработку крупных библиотек, причём иногда это делалось официально, а иногда частным путём. Из любопытных случаев мне припоминаются два-три, о которых, как мне кажется, стоит рассказать.
Однажды ко мне обратилась какая-то дама и попросила приехать к ней домой и оценить книги из её библиотеки. Она вовсе не собиралась продавать эти книги, ей просто необходимо было знать их стоимость. Меня это немного удивило, но ещё больше я удивилась, когда она сказала, что приехать мне к ней придётся тайно и работать очень быстро, так, чтобы её муж об этом не узнал. Эта дама пообещала отвезти меня на свою квартиру на машине и заплатить ту сумму, которую я назначу. Подработать мне, конечно, хотелось, и я согласилась.
И действительно, в назначенный день (скорее всего, это был мой выходной) меня на машине подвезли к дому где-то в районе станции метро «Красносельская». Это был дом тридцатых годов постройки, с большими квартирами, в которых были комнаты по тридцать квадратных метров. Вот как раз в такой комнате и размещалась та самая библиотека, книги из которой мне предстояло оценить. В квартире была не только та дама, но ещё её сын и другие её родственники. Меня усадили за стол и стали приносить мне книги, которые со всяческими предосторожностями снимали с полок и так же аккуратно ставили потом на место. Я заносила книгу в список и проставляла цену. Народ сновал по квартире, быстренько поднося и унося книги, и тогда я поняла, почему их здесь несколько человек – для ускорения процесса. Надо заметить, что почти все книги представляли собой хорошие и дорогие альбомы по искусству, и их общая стоимость составила приличную по тем временам сумму, хотя в общей сложности их набралось штук тридцать- сорок. В общем, работы у меня оказалось не очень много, но заплатили мне неплохо. Оставался только вопрос: а зачем всё это было нужно? Я не постеснялась и прямо спросила об этом хозяйку, и она мне ответила: для судебного процесса с мужем. Честно говоря, я не была уверена в том, что мои списки с ценами, составленные неофициально, могут быть учтены в суде, тем не менее я проставила на списках штамп нашего магазина и свою подпись. Дама осталась довольна моей работой, поблагодарила меня, но больше ко мне не обращалась. Наверное, выиграла свой процесс. Но кто был хозяином этой огромной библиотеки, мне узнать так и не довелось.
Другой случай, почему-то запомнившийся мне, имел совсем иной характер. В магазине ко мне подошёл мужчина средних лет, совсем лысый, полноватый и обратился ко мне с просьбой отобрать книги для нашего магазина из его библиотеки. Я долго упиралась, потому что не любила работать у кого-то в доме, а тут какой-то совершенно незнакомый мужчина тащит меня к себе домой, да ещё делает это помимо нашего начальства. Однако он так меня упрашивал, что я в конце концов согласилась. Правда, в магазине я предупредила, что иду работать «по адресу». Мы договорились встретиться у станции метро «Маяковская». Этот мужчина повёл меня на какие-то задворки, о которых я даже не подозревала, и привёл меня в небольшую и грязную комнату приблизительно на третьем-четвёртом этаже старого дома. В этой комнате не было решительно ничего, кроме большой груды иностранных книжек на полу да электрической лампочки на длинном шнуре, свисавшем с потолка. По-моему, там даже стула не было, и я соорудила себе сиденье из книжек размером побольше. Книжки все были достаточно старые и грязноватые, но многие из них годились для продажи, хотя стоили совсем дёшево. В общем, через час приблизительно моя работа была закончена, и я собралась уходить. К моему удивлению, лысый человек был просто счастлив, что я сумела отобрать столько книг для нашего магазина, и всё пытался всучить мне деньги за мой великий труд. Поскольку на этот раз я старалась ради нашего магазина, я отказывалась брать деньги. Тогда он спросил, не хочу ли я взять себе что-нибудь из этих книг. Тут уж я не постеснялась и попросила у него том Анны Ахматовой из «Большой библиотеки поэта». Он охотно подарил мне эту книгу, и я удалилась восвояси. Через некоторое время этот человек привёз к нам свои книги, я их оформила и больше его никогда не видела. Том Ахматовой я поставила в свой книжный шкаф, так и не открыв его, потому как попросила его больше для престижа, чем для чтения.
Прошло несколько лет, я, видно, повзрослела, и меня потянуло на чтение стихов Анны Андреевны. Я достала свой заветный том, открыла его, и из него выпала двадцатипятирублёвка – да-да, та самая, серо-синяя или серо-лиловая с портретом Ильича справа. На моё счастье, страсть к поэзии Ахматовой меня одолела незадолго до первой денежной реформы, на которые так щедра была эпоха перестройки, иначе бы эти деньги просто пропали. Ну а в то время они оказались мне весьма кстати; впрочем, с деньгами, мне кажется, по-другому и не бывает.
А вот ещё два случая из моих хождений «по адресу». Напротив Киевского вокзала, за Бородинским мостом, стоят тесно прижавшись друг к другу три совершенно разных дома. Не знаю, как сейчас, а тогда они числились под номерами два, четыре и шесть по Большой Дорогомиловской улице.
Дом два – это дом старой, мне кажется, ещё довоенной постройки, дом шесть – это сталинская «высотка», а дом четыре, втиснувшийся между ними – это произведение хрущёвской эпохи. Волею судеб мне пришлось побывать во всех трёх этих домах. В доме два и в доме шесть я оценивала библиотеки, а в доме четыре жил один из моих «тридцать шестых». Так вот, библиотека в доме номер два не представляла собой ничего особо интересного. Она принадлежала какому-то старому и заслуженному профессору, фамилию которого я сейчас не помню, и продавали её только потому, что старенького профессора, совершенно одинокого человека, отправляли в дом для престарелых. Собирать вещи, продавать мебель и книги ему помогали его ученики. Помню, мне было очень жаль этого человека, но кроме какого-то своего горького чувства по отношению к нему мне больше ничего об этом случае не запомнилось.
Зато в доме номер шесть я оказалась в очень своеобразном положении. Там мне довелось переоценивать старинные книги по математике, причём владелец книг просил меня снижать цены на эти книги, а не повышать их. А дело было вот в чём.
Когда-то эти книги принадлежали какому-то нашему известному математику. Мне кажется, что его фамилия была Арцыбашев, но я могу сильно напутать – может быть, то был историк. Короче говоря, его сын стал архитектором, и прекрасная математическая библиотека его отца ему была не нужна. Он предложил её, если не ошибаюсь, Московскому Университету, и там согласились её купить. Для оценки книг пригласили известного в своё время букиниста и знатока старой книги Старицына (к сожалению, не помню его имени-отчества, кажется, всё же его звали Иван Александрович Старицын). До этого мне доводилось видеть цены на иностранных книгах, проставленные его рукой, с характерной подписью под ними, но встречаться с ним мне никогда не пришлось, если только им не был всё тот же Ваня-Лошадь из Академкниги (того я раза два всё же видела). Старшие коллеги как-то вскользь упоминали о нём, но ничего конкретного не рассказывали, и я даже не знаю, был ли он жив к тому времени, о котором я говорю (приблизительно вторая половина семидесятых годов прошлого века). Странно, но в других книгах, посвящённых букинистической торговле, я что-то никакого упоминания о нём не видела(думаю, оттого что он работал в системе Академкниги, а не Буккниги), хотя иногда шла как бы по его следам, как и было в случае с этой математической библиотекой. Она была оценена Старицыным за несколько лет до описываемого события, но его цены на книги показались библиотекарям в Университете слишком высокими, поэтому они отказались брать себе эту библиотеку. Наследник же был рад избавиться от неё за меньшую сумму, и таким образом меня вызвали к нему для переоценки. Честно скажу, такую работу мне довелось проделать лишь раз в жизни, ведь обычно люди просят оценить их книги подороже. Я сделала то, что от меня требовалось, и поскольку я работала в этой библиотеке в своё свободное время, взяла предложенные мне деньги и купила себе на них шляпку с маленьким пёрышком, которая сногсшибательно действовала на всех наших кавалеров.
Последней крупной библиотекой, которую мне пришлось обрабатывать, находилась во владении Веры Ивановны Буниной. Она была вдовой очень известного китаиста Льва Эйдлина. А помогал нам это делать Борис Р., ученик и последователь Эйдлина. Часть библиотеки покупал Дальневосточный университет во Владивостоке, а часть, кажется, брала Иностранка. Квартира Веры Ивановны находилась в ХЛАМе, микрорайоне рядом с метро «Аэропорт», где живут известные художники, литераторы и артисты; она жила там давно и охотно делилась со мой разными сплетнями относительно обитателей этого злачного уголка Москвы.
С Верой Ивановной Буниной у меня связано несколько забавных воспоминаний. В то время, когда я у неё работала, ей, я думаю, было лет 70-75. Дама она была полная, с крупными чертами лица и маленькими узкими очочками, которые нынче в моде и ужасно мне не нравятся, потому что всех делают похожими на крыс. У Веры Ивановны были очень полные ноги, и она мало двигалась, чаще всего она сидела в одном из своих замечательных кресел из карельской берёзы. Я восхищалась этими креслами, а Вера Ивановна обещала завещать их мне после своей смерти, но это, конечно, была шутка. В доме у неё царил какой-то непонятный развал: книги её покойного мужа лежали кучами там и сям по всей квартире, и она не разрешала их убирать, хотя они вовсе не подлежали обработке. К Вере Ивановне приходила домработница, о которой Вера Ивановна говорила: «Вы не подумайте, что она из простых. Она – дама благородная, просто ей надо подработать». Помню, «благородная дама» жарила замечательные блинчики с мясом, а мы их с аппетитом поедали. Мы – это я и Борис Р., ученик мужа Веры Ивановны. Его имя часто можно встретить в книгах, относящихся к Китаю. Он помогал разбирать книги своего учителя, но обычно уходил от Веры Ивановны раньше меня. Тогда-то Вера Ивановна и усаживалась в кресло и начинала сплетничать, а я продолжала работать и с интересом слушала.
Естественно, первым предметом для её сплетен стал Борис – «Борька», как она его называла. Вера Ивановна стала рассказывать о том, какая стервозная у него была первая жена, как он оставил ей квартиру, машину, только чтобы развестись с ней, иначе она не соглашалась, а потом из овечьего страха перед её скандальным характером написал за неё кандидатскую диссертацию. Что-то в её рассказе мне показалось до боли знакомым, особенно, когда Вера Ивановна упомянула про их дочь Ксюшу.
«Простите, а его жену случайно не Кира зовут?» – «Да, Кира, Кира Г. А что, вы её знаете?» - «У меня такое впечатление, что её вся Москва знает, во всяком случае, все синологи. Вот в Институте Дальнего Востока её точно знают».
И мне пришлось рассказать Вере Ивановне свою историю знакомства с этой распрекрасной Кирой. Состоялось оно в 1977 году, в мае или в начале июня. Началось оно в те дни, когда с нашей Верой С. произошла настоящая трагедия. 21 мая, в субботу, Вера попала под машину, выехавшую на красный свет, когда Вера переходила Садовое кольцо неподалёку от своего дома. Она должна была вместе с Сергеем Хановым ехать на Новодевичье кладбище, чтобы помочь Елене Павловне украсить цветами могилу А.Дейнеки, так как это был его день рождения. Я сидела на покупке одна и очень ждала, когда наконец приедет Вера и поможет мне. Продавателей в субботу была тьма, время шло, а Веры всё не было. Позже, уже после обеда позвонил Сергей и начал нести какую-то ахинею насчёт того, что «Смолячок немножко заболел» и мне надо после работы обязательно придти к ней домой. Я с трудом добила эту чёртову субботу и поехала к Вере. Дома после инфаркта лежала её беспомощная мама. Меня встретил Серёжка и всё рассказал. Мы оба остались ночевать у Лии Соломоновны. У Веры оказалось сотрясение мозга и ушибы. Она лежала в клинике Склифосовского и, естественно, надолго выпала из рабочего процесса.
Короче говоря, работать мне приходилось одной, и я безумно уставала. А тут ещё позвонила наша Екатерина Никитична Осюшкина (замдиректора Буккниги) и категорически приказала мне работать у одной дамы на дому, за час до начала работы. Как я ни старалась отбрехаться от этой чести – ведь в магазине было дел невпроворот – Осюшкина настояла на своём, сказав, что эта особа будет возить меня к себе домой на своей машине. При всей своей нелюбви к Осюшкиной я почувствовала, что эта баба её достала.
И действительно, на следующий день с утра пораньше мадам Кира Г. подъехала к моему деревянному дому в Сокольниках на «Москвиче». Кира оказалась маленькой, хрупкой на вид женщиной с тёмными глазами и чёрными бровями, со светлыми крашеными волосами. На ней было приятное полотняное платьице, подвязанное пояском. Маленькие ручки, маленькие ножки, резкий голосок. Вообще, надо признать, мы с ней были до смешного похожи: я в те времена очень похудела, роста всегда была маленького, глаза и брови тоже очень тёмные, а волосы светлые крашеные. Не знаю, заметила ли это она, но мне это показалось забавным.
Я уселась в машину рядом с ней, а на заднем сиденье обнаружила девочку лет 7-8, отличительной особенностью которой была излишняя растительность на руках и ногах, а также чрезмерно широкие, густые и сросшиеся на переносице чёрные брови. «Моя дочь Ксения», - представила её мне Кира, и мы поехали.
Надо сказать, поездки на машине, которую вела Кира через весь город – из Сокольников на Речной вокзал – оказались для меня сплошным «потрясением всего организма, как при падении с телеги». Свои ощущения я могла сравнить лишь с теми, которые я испытывала, когда верхом на лошади переправлялась через горную реку, и лошадь посреди реки начала бить задом, не желая идти дальше. Поездки с Кирой выглядели так: проехали мы какое-то расстояние по Богородскому шоссе, подъезжаем к светофору, и вдруг Кира говорит: «Ксения, посмотри, какой там свет – жёлтый или красный? Ах, зелёный! Точно зелёный? Ну, ладно». Проехали. Прошло ещё какое-то время. «Так, мотор стучит. Что с ним, понятия не имею. Конечно, можно остановиться и выйти. Я ничего в этих моторах не смыслю, но когда начинаю копаться в нём, обязательно остановится какой-нибудь мужчина. Это ведь их дело – нам помогать, не так ли? Я никогда сама ничего не делаю. Ну, ладно как-нибудь доедем. Хотя бензина маловато. Здесь есть где-то бензоколонка, только не помню, направо или налево. Ксения, ты не помнишь, направо или налево? Ах, это не здесь? Разве? Говоришь, дальше? А ты точно помнишь?»
Ну и прочее в том же духе. Меня в машине укачивало, от запаха бензина мне становилось совсем дурно. Кроме того, я не успевала позавтракать, так как спала до упора. От переработки и недосыпа у меня появились прыщи на руках и на запястьях, которые сильно чесались – что-то вроде нервной экземы. Потом, когда я отоспалась, они исчезли сами собой. Как бы там ни было, мы добрались до Кириного дома, вошли в квартиру, и я увидела большое количество книг на китайском языке. Они стояли на полках, стеллажах, на столе, на диване. Кира рассказала, что разводится с мужем, и для того чтобы не отдавать ему половину стоимости автомобиля, она решила быстро оценить его библиотеку, которая тоже считалась совместно нажитым имуществом, и отдать ему свою часть книг, что и должно было покрыть её долг за машину. Всё это я выслушала в полусне, но как видите, всё же запомнила. Мне казалось невероятным, что стоимость этих книг может составит половину стоимости автомобиля. Тем более что я оценивала их как-то очень приблизительно. Весь вопрос состоял в том, продавалась та или иная книга в магазине «Дружба» или нет. Если она там продавалась, то стоила копейки, а если не продавалась, то могла стоить и дорого. Однако, как оказалось в результате, Кира всё же своё отсудила.
Второй раз я услышала о Кире, когда я работала в Синологической библиотеке. Размещалась она на верхнем, тринадцатом этаже только что отстроенного здания Института Дальнего Востока рядом с пересечением Профсоюзной улицы с Нахимовским проспектом и в двух шагах от Института океанологии. Боже, какой прекрасный вид открывался там из окон наверху! Дело было зимой, и я могла наблюдать совершенно потрясающие зимние закаты, медленно умирающие вдали. Такое в Москве можно увидеть только с большой высоты. Весь Институт был ещё пустым, кроме библиотеки. Да и оттуда сотрудники уходили довольно рано. Начальства-то настоящего над ними пока ещё не было. Вообще я не очень любила работать в других местах, вне магазина, но тут мне очень нравилось. Женщины, работавшие в библиотеке, были очень приятными, помещение – удобным, работа – не трудной. Я оценивала и переписывала китайские книжки и невольно слышала, о чём болтают между собой сотрудницы библиотеки. Так я и услышала, как они поминают имя Киры Г. – мол, приходила она сюда недавно, докторскую пишет. И напишет, и защитит, потому что ей её бывший муж помогает. А помогает потому что он её до смерти боится. У него уж давно другая жена, а Кира всё равно его терроризирует. Когда я заявила, что тоже её знаю, синологические дамы даже не очень были удивлены, потому что «такую» вся Москва знает.
Как известно, Бог троицу любит, и в третий раз я услышала о Кире от Веры Ивановны Буниной да ещё сподобилась увидеть, наконец, её «застращенного» мужа. Следует сказать, что Борис Р. был очень приятным мужчиной, но увидев его, я поняла, откуда у бедной Ксении такие широкие сросшиеся брови. Что ж, благодаря всем этим случайностям, могу лишь ещё раз подтвердить, что Москва – это большая деревня, где все друг друга так или иначе знают.
Вера Ивановна охотно рассказывала мне об Илье Глазунове, который когда-то был беден и неизвестен и писал портреты по заказу по тысяче рублей за штуку. Довольно долго он жил в доме у Галича, а потом тоже написал его портрет и взял с него тысячу рублей. Я не знаю, правда ли это, но вот так она рассказывала. А ещё она говорила, что жену Глазунова Нину до самоубийства довели три «р» - рак, ревность, а про третье «р» не помню. Кстати, Глазунов приходил к нам в магазин – сначала вместе с женой, а потом уж и без неё. Он покупал книги и для себя, и для Музея народных промыслов, если я правильно помню название.
А вот ту историю, которую теперь все знают, поскольку Нагибин описал её в своём рассказе, я услышала от Веры Ивановны в виде сплетни. Это история о том, как Юрий Нагибин и Александр Аркадьевич Галич подцепили двух незнакомых девушек, провели с ними ночь, а обе они оказались девственницами. И бедные мужики просто не знали, что им теперь делать. Но девушки поутру только поблагодарили их за гостеприимство и уехали в свой Смоленск, не предъявив им никаких претензий.
Вера Ивановна рассказывала и другие ХЛАМовские истории, но я их не запомнила. У неё были два любимые словечка: «мерзавка» и «со сладострастием». Например, «мерзавка-официантка омочила свои пальцы в тарелке с моим супом» или «он со сладострастием съел мои блины». Вот это «со сладострастием» я у неё подцепила и со сладострастием употребляю, а вот «мерзавка» у меня как-то не прижилась, хотя словечко очень хлёсткое.
Глава 25. Прозвища
И есть ещё кое-какие подробности жизни нашего магазина, о которых мне бы хотелось рассказать. Разумеется, к нам приходил народ очень разный, и наши сотрудницы, иногда даже и не зная фамилии или имени-отчества покупателя, давали ему или ей какое-нибудь прозвище, по которому сразу могли понять, о ком, собственно, идёт речь. Некоторые из них относились к внешности, некоторые к чертам характера, некоторые к роду деятельности, некоторые к жизненным обстоятельствам. Я уже рассказывала о нашем «Латино-греческом», «товарище Шиллере» и «товарище Тихомирове», но было много и других.
Вот, например, приходил к нам какой-то покупатель с большим угреватым носом, который он даже припудривал. Естественно, он тут же получил кличку «Нос». Другого покупателя, находившегося под подозрением, будто он «голубой», прозвали «Саша-Маша». Нашего молодого приятеля Виктора, как-то особенно красноречиво разглагольствовавшего о том, что он против секса (причём это совершенно не соответствовало истине), наши девицы окрестили «Антисексом». «Пифом» прозвали глухонемого молодого человека, собиравшего французские журналы и книжечки о смешной собачке по имени Пиф. Одного нашего покупателя, долгое время приезжавшего к нашему магазину на каком-то старом драндулете, мы стали называть «Козлевичем-Подслушевичем» из-за его вкрадчивых манер и по ассоциации с «Антилопой-гну» из «Золотого телёнка». Другого молодого человека по имени Александр мы называли попросту «плешивый Шурик» из-за его ранней лысины. К нам также приходил молодой спортсмен в майках и кроссовках фирмы «Адидас», что было тогда большой редкостью, - так он тут же стал у нас «Адидасом». Одного из наших «семьдесят девятых, большого поклонника женского пола, девочки прозвали «Гладиатором» или «Целовальником». Посещал наш магазин молодой философ, с усами и бородкой, худенький, весьма благообразного вида – у нас он получил прозвище Попик». Не обощли наши девы своим вниманием и дипломатический корпус. Португальского посла в СССР, часто посещавшего наш магазин вместе с женой и сыном, они прозвали «Пупсом» за его полную фигуру, круглое лицо и губки «бантиком». В последнее время моего пребывания в магазине к нам часто захаживали два брата, довольно симпатичных парня, вполне дружные между собой, но прозвище они получили драматическое – «Братья Карамазовы». И уж сами, наверное, теперь понимаете, что человека по фамилии Исаев иначе как «Штирлиц» прозвать было просто невозможно.
Возможно, наши покупатели, тоже клеили нам какие-нибудь прозвища, но я об этом никогда ничего не слышала, а жаль. Вот двоих товароведов из других магазинов вся Москва знала под очень хлёсткими и точными прозвищами. Один работал в «Академкниге», и его прозвали «Белой головкой» из-за его абсолютно седой головы и за то, что он постоянно был под хмельком (если кому неизвестно, в те времена бутылки с водкой запечатывались белым сургучом). А второго за его на редкость некрасивую внешность наградили прозвищем «Гришка-Аполлон». Может быть, существовали и другие какие-то забавные прозвища, но мне они, к сожалению, не известны.
Глава 26. Наши спекулянты
До поры до времени около нашего магазина не было постоянных спекулянтов, таких, какие беспрестанно толклись возле русских букинистических магазинов. Тех перманентно разгоняла милиция. Вся эта публика была так или иначе знакома между собой, так как они по записным дням собирались в каком-нибудь определённом месте и образовывали «чёрный рынок», о котором знала вся Москва. В конце шестидесятых – начале семидесятых к нам приходили, пожалуй, только двое из них, и то без цели поживиться, а просто для того чтобы сбыть ненужный им иностранный хлам. Одним из них был Володька Х., по прозвищу Володька Блок (он собирал книги о Блоке и книги самого Блока) – маленький, толстенький, конопатый, вечно подшофе, жуткий матерщинник. Помню, как он рассказывал какую-то историю, поразившую его воображение: «Подъезжает, б…, вся в шиншиллях, б…, в кадилляке, б…, и с доллярами в кармане». Говорят, у него был такой замечательный баритон, что его почти зачислили в консерваторию. Впервые услышав, как я на весь магазин воплю: «Кочерыжка, к телефону!», он уважительно произнёс: «О, контральто!» Проходя по центру – Охотному ряду, Лубянке, Пушечной улице, Сретенке – невозможно было не наткнуться на Володьку Блока, сновавшего между разными букинистическими магазинами, расположенными на этих улицах. У него была жена, которую он очень уважал, и маленькая дочка, которую он просто обожал, как всякий мужик, поздно ставший отцом. Самое удивительное, что и жена его очень любила. Она приходила к нам после его смерти, ранней и весьма неожиданной – Володьке было около пятидесяти лет, я думаю. Его жена оказалась очень симпатичной еврейской женщиной, лет на десять-пятнадцать моложе Володьки, и она очень хорошо о нём отзывалась, даром что вырученные деньги Володька частенько просаживал на бегах. А мы тоже к нему хорошо относились, потому что он был весёлым и не вредным.
Вторым привычным нашим спекулянтом был Володька Т-вич. Он был ещё молодой, лет тридцати или около, тоже часто пьяненький. Иногда такой пьяненький, что Александра Фроловна забирала у него паспорт, чтобы он его совсем не потерял, и мы все вместе уговаривали его идти скорее домой проспаться. Потом он приходил протрезвевший, забирал свой паспорт, благодарил нас и исчезал до следующего раза. Кончилось тем, что его нашли убитым ночью прямо на проспекте Мира. Кто, за что, почему – этого мы так никогда и не узнали.
Однако с начала восьмидесятых годов и нас стали одолевать постоянные спекулянты. Они неотлучно толклись у дверей нашего магазина и задавали входящим один и тот же вопрос: «Что несёте?» Иногда там были какие-то новенькие, которые не знали нас в лицо, и они задавали тот же вопрос и нам. Я обычно отвечала: «Собрание сочинений Харалда Роббинса». На тот момент это был самый спрашиваемый автор, написавший кучу романов о голливудской жизни с откровенными сексуальными сценами. Никакого собрания его сочинений тогда в природе не существовало, мне просто было весело смотреть на их ошарашенные физиономии. Кстати, для меня они все были противные. Вообще, состав покупателей к этому времени сильно изменился: вместо интеллигентных старушек и солидных мужчин магазин наводнили какие-то бойкие молодые люди с бородами и без, и репертуар их запросов был до отвращения однообразен – модные каталоги, киношные журналы да романы авторов типа того же Роббинса. Ну, соотвественно, и спекулянт стал уже не тот.
Самым симпатичным из «новых» спекулянтов был Андрей С. Он был немного старше меня, очень худой, длинный, кареглазый, очень неглупый и не жадный. Английский язык он выучил почти самостоятельно, и очень любил хорошие детективы. Он скупал у нас книги по искусству и, как мы предполагали, перепродавал их с лихвой тем, кто не утруждал себя хождениями по книжным магазинам. Во всяком случае, я его об этом никогда не спрашивала. Книги я ему оставляла, но ни разу не выписала ему ни одной квитанции на книги с завышенными ценами. Все эти свои книги он сдавал Марине С., и на этой почве у неё бывали трения с отделом искусства, хотя и с продавцами из этого отдела Андрей прекрасно ладил. Он охотно возил нас обеих домой на своём «Москвиче», потому что мы все жили в одном конце Москвы, всегда был готов одолжить деньги, которые у него в с е г д а были, охотно обсуждал всякие литературные и книжные проблемы, говорил о политике и, казалось, ничего особенно не боялся. Я к нему относилась по-хорошему, и он ко мне тоже, но никаких его дел я не знала, хотя мне, признаюсь, до сих пор любопытно, как он умудрялся выжимать из этих альбомов такие доходы.
Совсем иным был человек, которого назвать спекулянтом и язык–то не поворачивается. Тем не менее, он был одним из известных персон на книжном «чёрном рынке». Звали его Валерий Павлович А-ов. Невысокого роста, с очень красивым лицом, в резких чертах которого было что-то демоническое. Волнистые волосы, чёрные с проседью, повторяли изломанную линию губ. Странное дело: чем он был злее, тем красивее. А вот улыбка его очень простила и как-то ему не шла. Чем сумрачнее были его тёмные глаза, тем он был интереснее. Одевался он щеголевато и выглядел, несмотря на свой небольшой рост, очень импозантно. Галка Сыр, которая знала его по чёрному рынку, рассказывала, что А-ов приходит туда, быстро продаёт всё, что у него есть, причём не очень дорого, а потом идёт пропивать выручку к нам, в мои родные Сокольники, в кафе «Прага» на Майском просеке в компании сотоварищей-чернокнижников. Упившись по мере сил и финансовых возможностей, иногда попадает в нелепые ситуации. Однажды заснул в трамвае, который поздно ночью завёз его в трамвайный парк, а потом, очнувшись, Валерий Павлович был вынужден перелезать через тройной забор, ограждавший парк, да ещё его чуть не покусали собаки. На самом деле, он был совершенно приличным членом общества, кажется, даже преподавателем, а на чёрном рынке и в Сокольниках он просто «оттягивался», как сейчас говорят. Услышав, как я восхищаюсь его несказанной красотой, Галка заявила, что может замолвить за меня словечко, хотя я вовсе её об этом не просила. Но потом она рассказала, что Валерий Павлович на её предложение отозвался приблизительно так: «Ты что, с ума сошла? У меня уже есть две в «Доме Книги», одна в художественном отделе, другая в отделе детской книги. Что я тебе, железный?»
Ну, не знаю, так ли оно было и было ли вообще, но у меня с ним были две забавные встречи. Иду я как-то раз со своей Большой Оленьей-стрит мимо Ростокинского проезда к «Красному Богатырю» и вижу, что навстречу мне попадаются какие-то не наши, не сокольнические типы, и все с портфелями, а некоторые в очках. Мне это показалось странным, но не будешь же их спрашивать, кто они такие и что здесь делают. Прошла мимо. А когда возвращалась обратно, увидела, что на крохотном треугольнике, образованном пересечением Богородского шоссе и дорогой, уходящей в сторону ВДНХ, толпится куча этих самых, с портфелями. Была зима, кругом лежал грязноватый снег, и все эти типы были в чёрных пальто или тёмных куртках, поэтому и весь этот треугольник между трамвайными линиями и расхлюстанной мостовой кишел, как муравейник, покрытый чёрными муравьями. Я шла к себе домой, дивясь этой картине, по противоположной стороне улицы и вдруг, подняв глаза, увидела А-ова, который шёл прямо на меня. «Здравствуйте, Валерий Павлович», - сказала я ему, и он хмуро мне поклонился. И тут до меня доехало: ведь это же книжный чёрный рынок переместился к нам сюда, потому что недавно его разогнали на его родном месте на Кузнецком мосту. Я от души пожалела этих бедолаг-чернокнижников, потому как им у нас было тесно и неудобно. Правда, при появлении милиции разбежаться было совсем не трудно.
Ну а во второй раз я встретила Валерия Павловича прямо-таки в семейной обстановке. Оказывается, он был хорошим знакомым моей подруги Надежды и её мужа Вадима. Валерий Павлович пришёл к ним в гости со своей женой, когда я была у Нади. Вот тогда-то я и увидела, что он может улыбаться, и подумала, что лучше бы он этого не делал, настолько улыбка его не красила.
Зато к нам приходили двое покупателей, чьими улыбками я просто любовалась. Одним из них был известный художник Михаил Ромадин – высокий, широкий, темноволосый, бородатый, обаятельный, и его-то улыбка очень даже красила, он становился ещё обаятельнее. То же самое происходило с Игорем Можейко, которого многие знают под именем Кира Булычёва. Он был не таким высоким, как Ромадин, но тоже широким, светловолосым, с бородой чуть рыжеватого оттенка и такой же обаятельный. Мне он напоминал древнего викинга, и однажды я сказала ему об этом. Он расхохотался и сказал лукаво: «А вы бы, наверное, хотели, чтобы вас умыкнул викинг?» «Ну, если только такой, как вы», - ответила я, и это было правдой. Так вот, когда эта парочка стояла рядом и вела беседу, я на них просто не могла налюбоваться. Оба славные, добрые, весёлые, как два солнышка. К сожалению, они были последними из могикан. За те семнадцать лет, что я оттрубила в своём магазине, многие из тех, кого мы любили и уважали, перестали приходить к нам просто потому, что состарились или даже умерли, да и времена изменились. И для меня магазин наполнился призраками. Ибо своим внутренним зрением я как бы видела тех, кого там уже не было, а тех, кто был, мне уже видеть не хотелось. То был не мой контингент. Замечала, что наша молодёжь – моя племянница Маша Ж., Леночка А., Ира Б. - охотно общаются с этими новыми покупателями, но мне с ними было неинтересно. Вообще, по своей натуре я скорее склонна жить прошлым, чем настоящим или будущим, а тут и вовсе потеряла интерес почти ко всему, что происходило в магазине. Где-то внутри я чувствовала, что уже давно топчусь на месте, но не знала, что делать дальше. С другой стороны, как говорится, от добра добра не ищут, и я не предпринимала никаких решительных шагов, ожидая, что судьба распорядится за меня. Ну, она и распорядилась. Почти всем нам пришлось распрощаться с нашим магазином. Однако я не жалею об этом. Судьба подарила мне удивительную сцену, на которой я блистала целых семнадцати лет. Там, в нашем магазине, я нашла замечательных друзей, там я училась жизни, общению с людьми и получала ежедневное бесплатное образование, благодаря прекрасным книгам, гравюрам и замечательным людям, которые нас окружали. Ещё раз кланяюсь тебе, ул. Качалова д.16. Благодарю тебя за всё.
Список известных людей, посещавших наш магазин:
Писатели, поэты, переводчики, литераторы, составители словарей:
А.А.Аникст, С.П.Антонов, С.Аверинцев, А.А.Галич, О.Горчаков, С.Джимбинов, И.Дворецкий, В.Левик, Пабло Неруда, И.Можейко (Кир Булычёв), Дм. Сеземан, В.Урин, Назым Хикмет, В.Маркова, Ю.Ф.Шульц.
Художники, скульпторы, искусствоведы:
Е.Вучетич, А.Грицай, И.Глазунов, В.Гращенков, М.Алпатов, И. Долгополов, А.Дейнека, М.Куприянов, П.Крылов, Н.Соколов (Кукрыниксы), В.Лыков, М.Ромадин, Н.Томский, И.Ханов, А.Д.Чегодаев.
Композиторы и музыканты:
Г.Рождественский, В.Фельцман, Я.Френкель, Дм.Шебалин.
Учёные:
В.Варшавский, М.Келдыш, А.Маркушевич.
Деятели театра, кино, телевидения:
С.Бондарчук, В.Балашов, Г.Вицин, Будрайтис, Д.Зеркалова, С.Любшин, Леждей, Г.Либергал, Е. Моргунов, Ю.Норштейн, Ю.Никулин, Р.Нахапетов, Ю.Пузырёв, Л.Сухаревская, Б.Тенин, Р.Цурцумия, Де Сантис, Л.Трауберг, М.Хуциев, В.Шубарин, В.Егоров.
Коллекционеры:
И.Зильберштейн, И.Кочурин, П.Романов.
Фотографы:
Дм.Бальтерманц, М.Гутерман.