Глава 9. Эпизод с ключами
Могу также привести ещё один пример нашей высокой трудовой ответственности и дисциплины. В магазине имелись две связки ключей от входных дверей и Бог знает ещё от чего. Двумя ключами мы постоянно пользовались, остальные болтались просто так. Одна связка была дежурная, другая – запасная – находилась у директора или у Веры. Случилось так, что я закрывала магазин накануне и, стало быть, должна была открыть его поутру теми же ключами, которые унесла с собой. Однако продрать глаза вовремя для меня всегда была задача не из лёгких, и в этот раз я проспала самым бесстыжим образом и заявилась на работу не то чтобы без пятнадцати десять, как полагалось порядочному дежурному, а в четверть одиннадцатого. Слава богу, Александра Фроловна пришла в этот раз к открытию, и замки открыли её ключами, после чего она опять взяла их себе. Я же, влетев в магазин в полном душевном расстройстве, совсем забыла, что мне надо вынуть ключи из сумки. Вечером я торопилась на курсы французского языка и тоже про ключи не вспомнила. Так и унесла их с собой за полчаса до закрытия магазина.
Александра Фроловна к этому моменту на работе уже не было. Она увеялась на какое-то собрание в Мосбуккнигу; там частенько устраивались всяческие собрания, партийные и беспартийные, которые обычно заканчивались хорошей попойкой руководящего состава в каком-нибудь ресторане.
Закрывали магазин Фира с Татьяной Ф-ой. К несчастью, инициативу на себя взяла Фира. Со всей присущей ей в подобных делах стремительностью она похватала замки, не обратив на полное отсутствие ключей своего высокого внимания, выскочила с Татьяной в тамбур, навесила на внутреннюю дверь замок и сжала его стальные челюсти. Замок клацнул и заперся. Это был единственный замок, запиравшийся без ключа. И тут только до них дошло, что наружную дверь им запирать нечем. Что делать? В магазин не вернёшься – заперто. Позвонить Александре Фроловне домой побоялись – не потому, что она рассердится, а потому, что могли её подвести: ведь её муж Витя был твёрдо уверен, что она допоздна сидит на работе, и никоим образом нельзя было наводить его на иные мысли. Оставался только один выход: найти меня вместе с ключами. Но где? Какие это курсы, где они помещаются, действительно ли я туда направилась или воспользовалась предлогом, чтобы пораньше смотаться с работы, - обо всём этом Фира с Татьяной имели очень туманное представление. И всё же Фира решила проявить свою солдатскую находчивость. Она оставила Ф-ву в тамбуре сторожить магазин, навесила на наружную дверь незапертый замок, поймала «тачку» и отправилась туда-не-знаю-куда на поиски моей персоны. Филониха (это Пётр Степанович так её прозвал) осталась торчать в запертом с обоих сторон тамбуре размером два на два метра. Она либо меряла шагами своё узилище, либо садилась на корточки и читала книжку. Кстати, интересно, что бы она стала делать, если бы у неё, к примеру, разболелся живот?
Ну, а я чинно-благородно сидела за партой в старой, довольно грязной школе в самом начале Проспекта Мира, где первые полгода моего обучения помещались курсы. Как потом мне довелось узнать, именно эту школу заканчивала в год начала войны Елена Павловна и вместе с ней в параллельном классе моя преподавательница английского языка в институте Нина Исидоровна Либерман. Занимались мы, по-видимому, в кабинете биологии, так как целый угол классной комнаты был отгорожен под вольер с волнистыми попугайчиками и на стенах, помнится, тоже висело что-то зоологическое. Следует заметить, что парочка в вольере постоянно была занята выяснением семейных отношений (а как известно, эти отношения всегда выясняются на повышенных тонах), так что наши занятия постоянно сопровождались возбуждённым чириканьем. Стоило же только нашей преподавательнице, обладавшей звонким и мелодичным голосом, произнести хоть слово по-французски, попугаи начинали голосить пуще прежнего. Тогда она повышала голос, но и попугаи не отставали, она пыталась говорить ещё громче, но окаянные попки начинали так верещать, что мы уже ничего, кроме их воплей, не могли услышать.
Изнемогши в неравной борьбе, она в отчаянии обращалась к нашему старосте – высокому и представительному молодому человеку, успешно спасавшемуся в течение двух лет нашего обучения от ежевечернего общения с женой и малолетними детьми, - и просила его на чистом русском языке:
- Уймите их, бога ради, сделайте что-нибудь!
И Володя Борисов подходил к вольеру, начинал махать на попугаев руками, приговаривая: «Кыш! Кыш!». Попугаи на минуту затихали, но стоило Генриетте Семёновне открыть рот, как начиналось всё сначала.
Вот в такую минуту относительного затишья раздался робкий стук. Генриетта Семёновна подошла к двери, секунду поговорила там с кем-то, и вдруг я услышала, как она переспросила чуточку громче:
- Вам Жданову?
Услышав любимый голос, попугаи снова жизнерадостно заверещали. Я не сразу поняла, что речь идёт обо мне, но все обернулись в мою сторону. Гадая, кому это я могла понадобиться, я подошла к двери и увидела нашу дорогую Фирочку, которая делала мне какие-то непонятные знаки. Я выскочила к ней в коридор.
- Ключи! – простонала Фира. – Гони ключи, тюльпанчик! – повторила она снова и даже ничего не добавила из арсенала своих любимых выражений. Видно было, что она абсолютно «о бу де форс» - на исходе сил. Тут только меня осенило, что я утащила с собой эти злополучные ключи, вовек бы их не видать! Я снова вбежала в класс, вытащила ключи из сумки и отдала Фире. Она улетучилась без лишних слов. Я извинилась перед Генриеттой и постаралась сосредоточиться, но поневоле размышляла над тем, как Фирюня исхитрилась меня найти.
Все подробности я узнала на следующее утро. Татьяна поведала мне, как ей было страшно и скучно сидеть одной-одинёшеньке в холодном полутёмном тамбуре, а Фира живописала, как она моталась на такси по всей Москве, чтобы найти какие-то иностранные курсы, о которых она ничего не знала, кроме того, что я на них учусь. Ей ещё крупно повезло: мои курсы были всего лишь вторыми или третьими у неё по списку. Эти адреса она получила на ближайших курсах иностранных языков, куда она догадалась зайти. Это было просто удивительно. Но что больше всего меня удивило, никто меня не ругал за разгильдяйство; наоборот, все меня хвалили за то, что я честно отправилась учиться, а не побежала к какому-нибудь любовнику – «работать в тридцать шестую библиотеку», как это у нас называлось. Вот тогда бы никакая Фира меня не нашла. Впрочем, и это не факт.
Глава 10. Библиотечные комплектаторы
и наши красавцы-мужчины
Среди наших постоянных комплектаторов был и директор библиотеки ВТО Вячеслав Петрович Нечаев. Он был Верочкиным любимцем. Сколько глазок она ему состроила – не сосчитать. А вот я нагрубила ему прямо в самом начале нашего знакомства. В самые первые дни моей работы в магазине он вошёл в товароведку, когда там никого, кроме меня, не было. Естественно, я грозно зарычала: «Сюда нельзя!». Бедный Вячик (так мы его среди нас называли) совершенно растерялся, и залепетал что-то вроде того, что «меня тут все знают». «А вот я вас не знаю», - отрезала я. Вячик испугался и убежал к Галине Андреевне, в её комнату. Он был милым, умным и интеллигентным человеком. А я была молодой дурой и хамкой. Но мы буквально тут же подружились. Он был такой славный, мягкий, рыженький, уже немножко лысеющий, с пушистыми кудряшками вокруг плешки, с добрыми голубыми глазами за круглыми стеклами очков. По-моему, его очень любили его дамы в библиотеке. И мы тоже. Он часто выручал нас, забирая в свою библиотеку книги, которые мы просто не знали куда девать. И вообще с его приходом становилось как-то веселее.
Из Библиотеки Иностранной Литературы к нам приходил человек, который мне и тогда не нравился, и теперь не нравится. Время от времени я вижу его по телевизору, и испытываю по отношению к нему всё то же чувство неприязни. Это Николай Всеволодович К.. Впервые он появился у нас как комплектатор Библиотеки МГУ. Затем перешел в Иностранку. Потом перебежал обратно в МГУ. Потом снова перешел в Иностранку и окончательно осел там. Я и понять-то не сразу смогла, почему он мне так не нравится. Пожалуй, уж очень он важничал и строил из себя Бог весть какую персону. На нас и на нашу работу смотрел свысока, а уж этого я никак стерпеть не могла. Носил себя и строил позы, будто он Аполлон Бельведерский, а физиономия у него, на мой взгляд, просто плебейская и ужасно некрасивая. И свою работу он выполнял так, словно она была ниже его достоинства. Видимо он считал, что ходить по каким-то там магазинам и ковыряться в каких-то наших книгах – вовсе не его дело. Короче говоря, противный он был, вот и всё. Мы его не любили. Может быть, он и написал с тех пор парочку научных шедевров, однако приятнее он не сделался.
Зато из библиотеки НИКФИ (Научно-исследовательский Кинофотоинститут) к нам приходил необыкновенно красивый молодой человек, при виде которого я просто таяла. Звали его Володя Болотников. Он был хорошенький, как конфетка. Стройный, аккуратненький, с волной светлых волос над карими глазами. Черты лица правильные, голос ласковый, манеры приятные. Сразу было видно, что это мальчик из очень приличной семьи. Он был такой благовоспитанный, что я в его присутствии чувствовала себя просто уличной девчонкой. Он приходил не очень часто – иногда по делам Института, иногда по своим делам. Помню, как-то раз он пришел ужасно расстроенный: у него украли портфель, в котором лежала работа для издательства «Детская литература и какие-то документы. Я ему от всей души посочувствовала, потому что незадолго до этого у одного моего приятеля тоже увели портфель, где лежала часть его дипломной работы, которую ему написала я. Правда, потом позвонили и всё за десятку вернули. Ну, Володя как-то со всем этим справился, но мне жаль было, что я не могу ему нечем помочь. Затем он постепенно исчез с нашего горизонта, посыпались другие всякие события, я ушла из магазина и не думала, что нам доведется когда-либо встретиться. И вдруг через много-много лет он позвонил мне по телефону. Это очень приятно. Значит, он меня не забыл, значит, чувствовал моё особое к нему отношение. Ведь его звонок – это проявление доверия.
Если вспомнить наших мальчиков-красавцев, то вслед за Володей я бы поставила, пожалуй, Бореньку Е. Кажется, он был каким-то технарём. Девушки липли к нему по страшной силе. Он был высоким стройным блондином с удлиненными светло-зелёными глазами. Свою красоту Боря вполне осознавал, кокетничал с нами напропалую и часто приводил своих девушек в магазин. Он был женат, и жена его была очень милой, но не очень красивой молодой женщиной, по-видимому, отчаянно в него влюбленной. Мы все удивлялись, как она сумела выйти за него. Мне было её искренне жаль, он приходил к нам с такими красотками, что можно было умереть от зависти. С нами-то он кокетничал и болтал вполне невинно, а вот с этими красавицами, а? Но все равно, просто посмотреть на него было чистым удовольствием.
Третьим в этом ряду стоял Серёженька. Фамилии не помню, мы его так и называли – Серёженька, и все знали, о ком идёт речь, хотя Сергеев вокруг нас было пруд пруди, и все – Верочкины протеже. Этот Сережа не был красавцем в полном смысле слова, но у него при невысоком росте была очень хорошо вылепленная голова, энергичные черты лица и необыкновенно лучистые серо-зеленые глаза под темными бровями. Если он не улыбался, он выглядел почти суровым, а когда улыбался, показывал красивые зубы. Он был сыном какой-то из приятельниц Елены Павловны, и наша Верочка ему весьма мирволила. Его присутствие тоже весьма украшало наш магазин.
Среди наших красавцев был один, который хотел украсить собою наш магазин в буквальном смысле. Он говорил: «Если меня поставить в витрине магазина на улице Качалова, то все женщины Москвы прибегут к магазину». Звали это сокровище Владимиром Л., и такого глупого самовлюбленного павлина свет не видывал. Слов нет, он действительно был очень красив: у него были огромные синие глаза с длинными ресницами, темные волнистые волосы, спадающие чуть ли не до плеч, томный голос и томная повадка. Вообще он сильно косил под Оскара Уайльда, - носил черное долгополое пальто и даже опирался на трость, которая ему нужна была как рыбе зонтик. Иногда он приходил один, но это было редко. Почти каждый вечер он приводил в магазин новую девушку, сажал её в кресло в центре зала и начинал пудрить ей мозги своими россказнями. По-видимому, он нёс такую несусветную чушь, что ни одна из них не решалась встретиться с ним во второй раз, несмотря на всю его красоту. Нас с Верой он однажды совершенно уморил жалобами на свои недомогания, а когда под конец он вытащил из-под своего шикарного пальто пол-литровую бутыль с какой-то микстурой, мы с Верой от хохота сползли со стульев на пол. Володька обиделся на нашу бесчувственность, оскорблено запихнул бутыль под пальто и ушел, нарочно прихрамывая. С годами он выцвел и подурнел. Мне кажется, он мог бы по-настоящему сожалеть о том, что портрет Дориана Грея – выдумка.
Вообще всяких чудаков и просто психически ненормальных людей в нашем магазине встречалось порядочно. В глубине души мы считали, что нормальному человеку в букинистическом магазине книг на иностранных языках делать нечего.
Глава 11. Наши психи
(глава написана в 1987 году)
Возьму на себя смелость утверждать: каждый постоянный покупатель букинистического магазина – чокнутый. Постоянный покупатель букинистического магазина книг на иностранных языках – вдвойне чокнутый. Когда я только начала работать в 79-ом, мне часто приходила в голову мысль, не является ли наш магазин этаким рассадником психопатов, причём как покупателей, так и сотрудников? Но потом поняла: нет, скорее он их притягивает, как магнит железо, как вода тараканов.
Первым в этом ряду для меня стоит, пожалуй, наш «латино-греческий», если не считать легендарного Саккетти, которого мне увидеть так и не довелось. Это был солидный человек, кажется, даже профессор, и, по-видимому, клептоман. Возглас «Тебе кланялся Сакетти!» у нас считался сигналом того, что кто-то из твоих покупателей нечист на руку и за ним надо внимательно последить. Сакетти умер до моего появления в магазине.
«Латино-греческий» приходил к нам года два-три (это при мне). Ни имени, ни фамилии этого человека я не знаю: он никогда ничего не продавал и не покупал. Это был пожилой человек, почти старик, но, возможно, он выглядел старше из-за своего безумия; во всяком случае, волосы у него были седыми, а лицо – ярко-розовым. Он был безобидный сумасшедший, рехнувшийся на наших классических предках. Приблизительно раз в неделю он колобком вкатывался в 79-ый и начинал кричать ещё с порога, иногда и за порогом, невероятно громким и хриплым голосом:
- А где мои латинские и греческие книги? Вы получили что-нибудь латинское и греческое? Я хочу латинское и греческое!
И так он мог вопить без остановки сколько угодно. По молодости лет я его страшно боялась и старалась куда-нибудь убежать, чтобы не слышать его воплей. Справлялась же с ним Фира. Она бесстрашно подходила прямо к нему и кричала ему своим пронзительным голосом:
- Нет, мы сегодня ничего не получали! Приходите завтра, пожалуйста!
- А?! – переспрашивал он и тут же снова начинал вопить: - Я хочу чего-нибудь латинского и греческого!
- Нет, нет ничего! – категорически заявляла ему Фира, разворачивала его к двери, и он выкатывался на улицу, откуда ещё некоторое время раздавался его голос: - Дайте мне латинского и греческого! Дайте мне…
После его ухода мы все облегчённо вздыхали и выползали из своих углов, дивясь Фириному мужеству. Без неё нас наверное бы всех хватила кондрашка. Однако он иногда возвращался, и всё повторялось сначала, пока у Фиры не лопалось терпение и она не грозила ему:
- Товарищ латино-греческий, перестаньте хулиганить, а то я вам сейчас милицию вызову!
Словно милиция – это «Скорая помошь».
Помнится, она точно так же пригрозила и другому нашему постоянному покупателю – Дмитрию Николаевичу Ляликову. Человек он умнейший, преподаватель истории искусства, но пьяница первостатейный. У него была манера почти постоянно что-то бубнить себе под нос, когда он рассматривал книги, и кроме того, от него, как и от всякого алкоголика, несло псиной. И вот как-то чем-то он не угодил нашей Фире, и она, взъярившись на него, закричала, указывая пальцем на стул перед товароведкой:
- Сядьте, товарищ Ляликов, я вам сейчас милицию вызову!
Но товарищ Ляликов хоть и пьяница, но не дурак. Поэтому он не стал дожидаться обещанного, а вышел из магазина, бубня под нос уже что-то в Фирин адрес.
Следующим колоритным сумасшедшим был человек, рехнувшийся не на гуманитарных, а на точных науках. Личность почти трагическая, производившая жуткое и жалкое впечатление, но я его боялась гораздо меньше «латино-греческого», вероятно, потому, что он никогда не кричал, а наоборот, говорил очень тихо. Елена Павловна рассказывала, что он когда-то был очень способным математиком, но потом, видно, перезанимался, и мозг его подвёл. Он опустился, начал пить, родные от него отказались. Лет ему было немного – так, тридцать с небольшим, но он тоже казался старше своего возраста. Звали его Дмитрий В-ов, а жил он на улице Воровского. Я это хорошо помню, потому что паспорта у него никогда с собой не было, и он обычно писал свои данные на клочке газеты. И почерк его выдавал душевнобольного человека - неровный, какой-то разорванный, но довольно мелкий. Роста он был очень высокого (особенно по тому времени), носил ветхое чёрное пальто, рукава которого были ему коротки, и большую чёрную шляпу с большими опущенными полями. Мне сейчас кажется, что ему хотелось под этой шляпой спрятать своё лицо, потому что он стыдился самого себя. Из-под шляпы клоками свисали волосы неопределённого цвета.
Верочка всегда тихо увеивалась из товароведки, лишь завидев В-ва. А я, на свою беду, стойко выдержала пару его визитов. И с тех пор, приходя в магазин, он всегда ждал, чтобы я подошла в товароведку и занялась его книжками. Обычно он подходил к нашему прилавку, просовывал голову в своей немыслимой шляпе в проём решётки и, согнувшись под прямым углом, старался заглянуть в дверь нашей кухни (тогда там ещё не было перегородки, это я потом попросила, чтобы её сделали). Завидев меня, он начинал кивать мне и подзывать меня пальцем, причём очень настойчиво. И я шла к нему, потому что никто другой всё равно не соглашался.
Ещё Елена Павловна успела купить у него последние приличные книги, купленные им в нашем же 79-ом; мне же он приносил уже откровенный мусор. Чаще всего это были четыре-пять адапташек, или две-три устаревшие математические книги. Я покорно проставляла на них какие-то копейки, складывала на счётах, выходило меньше рубля.
- Ну, вот, сорок копеек, - говорил я.
- Чего? – бубнил В-ов. – Не буду я это сдавать. Дай-ка их сюда.
Я покорно возвращала ему книги. Он начинал их листать и внимательно рассматривать, словно видел в первый раз. По его рукам было видно, насколько они привычны к книгам. Было больно видеть, что его руки помнят больше, чем его голова. Он потихонечку бубнил:
- Сорок копеек. Сорок копеек. Да это библиографическая редкость. Да, библиографическая. Таких книг сейчас нигде не найдешь. Они мне просто сейчас не нужны, а то бы ни за что не отдал. Это очень редкие книги, понимаешь?
Я-то понимала только, что нам их ни в жизнь не продать. И ещё понимала, что передо мной очень несчастный и очень больной человек.
Налюбовавшись вдоволь на свои сокровища, В-ов внезапно кидал их мне на стол.
- Ну, ладно, бери. Я потом приду и снова их куплю.
Но он никогда ничего не покупал. Он продолжал пить, и в последний раз я видела его несколько лет назад в переходе под Арбатской площадью. Он спускался по лестнице, неся высоко над толпой свою голову всё в той же чёрной шляпе. Лицо у него было мертвенно-белое, клочья волос – седые, а глаза – совершенно безумные. Думается мне, что его уже нет на свете.
Пожалуй, прямо вслед за В-вым шёл Владимир Л-ин, как он числился по паспорту, или же «товарищ Тихомиров», как называли его у нас в 79-ом. Каким образом человек умудрился потерять собственное имя и фамилию, а взамен получить другую в виде прозвища, я вам сейчас расскажу. Много лет нашим постоянным покупателем был художник Тихомиров, человек средних лет, высокого роста, широкий в плечах и абсолютно седой. Разумеется, поскольку он был художником, его интересовали книги по искусству. Денег у него, видно, было не очень много, но то, что ему нравилось, он всегда старался купить, однако это ему стоило немалых усилий. Он был по-настоящему влюблён в живопись, любил хорошие альбомы, и очень огорчался, когда не мог позволить себе купить дорогую книгу. Ну, а мы старались приберечь эту книгу для него до тех пор, пока он не разбогатеет. Дядька он был очень славный, но порой от него попахивало спиртным. Ещё он слегка заикался, и от этого был немного застенчив.
У него была дочь. И хотя, повторяю, сам он был очень приятным человеком, дочь его оказалась на редкость не обаятельной особой. Знаете, этакая грымза с молодых ногтей. И в мужья она выбрала себе не кого-нибудь, а именно Володьку Л-ина, который и стал с тех пор нашим очередным записным придурком. Сначала наши девчонки называли его «зять художника Тихомирова, а потом просто «товарищ Тихомиров» или «Володька Тихомиров». Так это прозвище к нему и прилипло. Даже когда он вскорости разошёлся со своей супругой, он всё равно остался для нас «товарищем Тихомировым».
Он был длинный и тощий, как глиста, весь какой-то извивающийся и необыкновенно склочный. Он часто носил долгополое чёрное кожаное пальто, картузик на макушке и тёмно-зелёные узенькие очки, и в этом наряде ужасно напоминал змея. Вера называла его «человек в футляре», мне же он скорее напоминал Урию Гипа. Короче, его ненавидел весь магазин.
Склочность кипела у него в крови. Он постоянно привязывался к нам ко всем то по поводу цен на книги, то по поводу нашего ассортимента, то по поводу организации нашей работы – то-есть, он постоянно лез не в своё дело. Его страстью было уличение. Он часто цеплялся к какому-нибудь покупателю и доводил всех до исступления. Затеять скандал было для него истинным наслаждением. Свою правоту он всегда доказывал со сладострастием евнуха. И вечно блажил, блажил, блажил… К примеру, он мог выискать на наших полках книжку, скажем за пять рублей, которая месяц назад продавалась в «Академии» за трояк, и устроить из-за этого такой гнусный скулёж, что всем становилось дурно. Он мог начать во всеуслышанье поносить наших девчонок-продавцов, куривших в тамбуре, – как же, его не спросили! Редкий день он не поднимал шума в магазине, зато частенько бывал последним, кто уходил из нашего магазина уже после закрытия, тявкая и отругиваясь (разумеется, под дружный наш лай).
Он шлялся к нам по три раза в день. В жизни я не видела, чтобы он был занят делом, хотя считалось, что он сотрудник музея Горького, который находится тоже на улице Качалова. Ан-нет, один раз видела: в какой-то из субботников он собственноручно кисточкой для туши смахивал пыль с завитушек чугунной ограды особняка господина Рябушинского. Вот такое никчёмное занятие его, вероятно, вполне устраивало.
Короче, «товарищ Тихомиров» постоянно въедался нам в печёнки. И вот как-то раз я ему прямо и сказала об этом:
- Володя, - заявила я ему, - ну до чего же вы никчёмный человек. Никому от вас нет никакого проку. Ходите к нам сюда который год, каждый день скандалите и только портите всем нервы. Хоть бы раз увидеть от вас что-нибудь светлое и радостное.
Он в ответ опять понёс какую-то ахинею, будто он вовсе не скандалист, а борец за правду и так далее. Но я махнула рукой и ушла от него подальше.
Не знаю уж, какой такой винтик повернулся у него в мозгу, но через некоторое время он принёс нашей Людочке (кстати, единственной, с кем он не успел серьёзно поцапаться) целый ворох билетов на выступления ансамбля Моисеева. Мы все выбрали себе билеты на удобные для нас числа и впервые в жизни, благодаря только «товарищу Тихомирову», увидели моисеевцев живьём, да ещё с их знаменитой «Ночью на Лысой Горе».
После этого «товарищ Тихомиров» продолжал приходить к нам, но цеплялся немножко меньше прежнего. А потом вдруг заболел и умер. Ему не было ещё тридцати лет.
Его мать сказала нам, что у него была саркома мозга, что несколько лет назад его за что-то сильно побили на улице, ушибли ему голову, и эта саркома – следствие той самой травмы.
И скажу я вам, как ни проедал «товарищ Тихомиров» нам плешь в течение долгого времени, всё же без него в 79-ом стало как-то пусто. Нам было жаль его и даже, я бы сказала, нам его не хватало. Конечно, он был больной парень, но смерть его была такая ранняя! Ну, а психов я встречала и похуже него.
Вот, взять, к примеру, того же Иванникова. Мы думали, что он просто псих, а он оказался прохиндеем. Да ещё каким!
Одно время повадился к нам ходить эдакий мужичонка довольно пакостного вида и скандального поведения. Как только он появлялся в магазине, сразу начиналась свара. То он пытался пролезть сдать книги без очереди, то задирался к тем, кто стоял впереди него и за ним. А уж когда он добирался до нас лично, то поднимал такой вселенский хай, что хоть святых выноси. Мы знали, что он чокнутый, потому что у него не было паспорта, и вместо него он предъявлял нам справку, удостоверяющую, что он, т. Иванников, проживает в доме таком-то, квартира такая-то по Чертановской улице. Справка была сложена вчетверо и успела истрепаться до невозможности, хотя он и носил её в целлофановом пакете. В самое последнее время она приобрела такой вид, будто её владелец хотел эту бумажку использовать по одному важному делу, да передумал. Но мы-то этого Иванникова уже знали, как облупленного, и никакие его справки нам не надобились.
Книги для продажи он приносил на удивление хорошие: новенькие, чистенькие, вовсе не читанные. И всегда ругался с нами из-за того, что мы снижаем на них цены. Сколько мы ни доказывали ему, что дороже нам их не продать, всякий раз он с нами спорил до крика.
Однажды он ни за что ни про что накинулся на бедного «товарища Шиллера» - так мы прозвали одного нашего покупателя за его страстную любовь к немецким классикам вообще и к Шиллеру в частности. Да и внешность у него была слегка фрицевская: бесцветный блондин, лицо узкое, очки в тонкой металлической оправе. Молодого человека звали Владимир Логинов, но у нас его никто так не называл. Его любимыми немцами были Гёте и Шиллер. На прозвище «Гёте» он не тянул, так как был росту невысокого и в кости не широк, а вот Шиллер пришёлся ему как раз впору, тем более, что он написал о нём какой-то капитальный труд. При выборе прозвища сыграла роль ещё одна его особенность: он произносил звук «ш» с особым нажимом и в слове «Шиллер», и в других, но впечатление создавалось такое, будто он ни о чём другом, кроме Шиллера, и не говорит. Говорил он о своих ненаглядных немцах ужасно занудно, и только одна наша Людочка, обладавшая потрясающей способностью отключаться в любой момент, могла часами выслушивать его монологи.
И вот на этого нашего «Шиллера» и налетел со страшной руганью псих Иванников. Шиллер-то подошёл к товароведке узнать, не поступили ли какие-нибудь новые издания его любимчиков, и заодно порассуждать на эту тему. В это же время к окошку подлетел Иванников со своими книжками. Шиллер не успел вовремя отодвинуться, Иванников наскочил на него, толкнул, наступил ему на ногу и снова толкнул. Бедный Шиллер только открыл рот, чтобы принести свои извинения, как Иванников заорал на него громким голосом:
- Проклятый паразит! Скотина эдакая! Везде он мне попадается! Всё Чертаново собой загородил! И здесь под ногами путается! Пошёл вон! Я тебе говорю, иди отсюда!
- Да я вас не знаю, - начал оправдываться Шиллер. – Я вас никогда не видел.
- «Не знаю!» Да я тебя вчера в Чертанове из автобуса видел, и на прошлой неделе видел. Житья от тебя нет! Иди отсюда!
- Да как вы смеете со мной так разговаривать?! – возмутился Шиллер. – Вы знаете, как меня здесь называют? Меня здесь называют «товарищ Шиллер». А вы знаете, кто такой Шиллер?
Самое забавное состояло в том, что Шиллер незадолго до этого случая действительно переехал в Чертаново. Быть может, он и в самом деле несколько раз попадался там на глаза Иванникову, или тот принял его за кого-то другого. В общем, он буквально загнал Шиллера в угол и готов был разорвать его на клочки. Бедный Шиллер убежал от него в полной панике.
Немного времени спустя нам позвонили сотрудницы из магазина на улице Веснина и спросили, не приходит ли к нам сдавать книги некий Иванников. Они сказали, что он постоянно ворует у них и делает это так: подходит к прилавку, поднимает шум, затевает скандал. Продавцам он уже давно надоел, и они убегают от него на другой конец прилавка. Покупатели – тоже. Он пользуется тем, что рядом с ним никого нет, и тащит книги с прилавка в свой портфель. А потом идёт их сдавать в 79-ый. Вот тебе и сумасшедший!
Узнав об этом, мы решили, конечно, больше книг у него не принимать. Когда он заявился к нам в очередной раз, мы ему так и сказали, что больше книг брать у него не будем.
- Почему это? – спросил Иванников.
- А потому, что вы эти книги крадёте, - ответили мы хором.
Иванников взвился, как ужаленный, и начал поносить нас последними словами. Но нам всё это было не впервой, и мы спокойно выслушали всю его тираду, которую он закончил следующими словами:
- Все вы тут мандавошки!
После чего он гордо удалился, и больше мы его никогда не видели.