***
Inter alia
Ко всему прочему
Была ещё одна проблема – мытьё. Ведь никаких ванн и душей в наших домах и помину не было. Где и как люди умудрялись совершать свой туалет, особенно женщины, - это особая песня. Но и еженедельное мытьё требовало специальных усилий.
Мылись, стоя в корыте. Перед корытом ставили табурет, на табурет – таз. Грели воду в вёдрах и больших кастрюлях, смешивали горячую и холодную воду тоже в вёдрах или в баках для кипячения белья и мылись. При этом вода плескалась на пол. После мытья её надо было подтереть, а грязную воду из корыта вылить в помойное ведро. Одному это было не под силу, надо было позвать кого-нибудь ещё. При этом дома должно было быть тепло, даже очень тепло – стало быть, перед мытьём надо было натопить печку. А перед этим надо было натаскать воды с колонки. Словом, забот хватало. Если мыли детей, то ставили корыто на два стула, сажали ребёнка в корыто, мыли, потом разрешали встать и обливали чистой водой. Геруся иногда устраивала мне душ: она брала дуршлаг и поливала меня через него водой из ковшика. Мне это ужасно нравилось. Сама Геруся мылась до пояса каждый день, когда приходила с завода. Противный запах технического рыбьего жира и резины въедался в её кожу, и она старалась отделаться от него. Она часто приносила новые упаковки «Земляничного» мыла, в голубенькой бумажке с ягодами земляники, с приторно-сладким запахом. По тем временам это было последнее слово советской косметики, выше могло быть только мыло «Красная Москва». Геруся ставила на стул таз и доверяла мне поливать ей воду из кружки на руки и шею. Потом вытиралась вафельным полотенцем.
Если же кто не желал связываться со всеми этими трудностями, тот шагал в баню. Бань вокруг было много. Мама Женя ходила со мной в Богородские, а Геруся иногда водила меня в Потешные бани. И туда, и туда надо было ехать на четвёртом трамвае, только в разные стороны.
Я гораздо лучше помню Богородские бани. Это невысокое двухэтажное здание ещё стоит у трамвайного круга рядом с «Богдашкой». Здесь некоторые трамваи разворачивались и шли в обратном направлении, а в центре этого круга стоял дом, в котором находился магазин, некогда принадлежавший купцу Богданову. Вообще, в Сокольниках был и угловой магазин Чичкина, и бывшая булочная Филиппова, но об этом потом. В бане были женское и мужское отделения, иногда их почему-то меняли местами. В бане мыться можно было очень вольготно: и воды сколько хочешь, и лей её куда хочешь. Однако в бане всегда была очередь. Иногда надо было простоять и просидеть час-другой в ожидании, пока освободится место в предбаннике. Иногда не хватало шаек. Иногда трудно было найти место, чтобы поставить свои шайки. Но если уж дорвался до всего этого, мойся всласть. Некоторые ходили в баню со своими тазами (эмалированными), шайки же в бане были оцинкованными, как и корыта. Их надо было сначала как следует помыть, потом ошпарить кипятком, и место на лавке тоже надо было ошпарить, чтобы не подхватить какую-нибудь инфекцию. В душ обычно тоже стояла очередь, и женщины торопили друг друга – всем хотелось постоять под струями воды, свободно льющейся сверху.
В банном отделении было душновато, пар поднимался высоко к окнам. Там же была и парная, но мы никогда туда не ходили. Я попала туда, когда мне уже было лет двадцать с лишним.
Как-то раз что-то случилось с краном, откуда текла горячая вода. Пару набралось больше, чем обычно, и в нём вдруг возникла фигура мужчины, вполне одетого, с инструментами в руках. Он деловито, не обращая внимания на обнажённых женщин, подошёл к крану,, повертел толстую деревянную ручку, что-то там подправил и так же спокойно удалился. Голые женщины испытали лёгкий шок, но никто в обморок не упал. Стыднее всех, кажется, было мне, пятилетней.
Когда мама Женя мыла мне голову и мыло попадало мне в глаза, я начинала вопить. Мама Женя говорила, что я ору басом, совсем как Поль Робсон. Я не обижалась, потому что он мне очень нравился.
Но мы не очень часто ходили в баню, во-первых, потому, что мама Женя не отличалась повышенной чистоплотностью, а во-вторых, мне кажется, она плохо себя там чувствовала. Однажды она чуть не упала в обморок, уже в предбаннике. Кто-то догадался дать ей понюхать нашатыря, и она пришла в себя. Я очень перепугалась за неё и за себя.
В предбаннике рядами стояли диваны с очень высокими спинками. Спинка была одна, а диваны были с двух сторон. На спинках висели крючки для одежды или для полотенец. Женщины шли по дорожкам, разостланным на полу, к своим местам, а детишек чаще выносили из моечного отделения на руках, чтобы они не пачкали ноги, и ставили на диван. Помнится, я шла сама: наверное, у мамы Жени не было сил таскать меня на себе.
Один раз мама Женя сказала о какой-то женщине в бане: «Посмотри, какая красивая у неё фигура». Я посмотрела и ничего не поняла: просто голая тётя. Я вообще долго ничего не понимала в фигурах. Лицо – вот это понятно, либо оно нравится, либо нет, а фигура?..
Иногда летом родители не ленились и выносили на лужайку перед нашим домом корыта, наливали туда холодную воду, и мы в трусиках сидели в этих корытах и плескались. Вот было счастье!
При всей скудости наших омовений у нас не было вшей, хотя у меня часто чесалась голова просто оттого, что была давно не мыта. Маме Жене вовсе не хотелось возиться с моими волосами, поэтому меня стригли «под мальчика». Специальных детских парикмахерских не было, поэтому меня просто приводили во взрослую, где маме Жене иногда делали шестимесячную завивку. Когда подходила наша очередь, поперёк кресла, на его ручки, клали широкую доску и сажали меня на неё. Стригли меня механической машинкой, которой я сначала боялась, но потом перестала бояться. Но всё равно: прикосновение холодной металлической машинки к загривку вызывало у меня какое-то атавистическое чувство ужаса. Вопрос, как постричь ребёнка, состоял только в одном: под нуль или с чёлочкой? На мою голую голову мама Женя надевала отнюдь не панамку, а сооружение своего собственного изобретения – колпачок, сделанный из верхней части старого чулка. Чулок обрезался, его обрезанная часть стягивалась и сшивалась, и туда пришивалась кисточка - получался колпачок. Зачем надо было меня так уродовать, ума не приложу, но сама я ничего не имела против этих колпачков, не то что против фартучков. Меня часто принимали за мальчика или просто дразнили: «Лысый, иди пописай!». Однако о косах я всё равно не мечтала, мне было хорошо и так. Кстати, о волосах. У Геруси были довольно длинные светлые волосы, которые она заплетала в косички. Когда она их расчёсывала, на гребешке оставались волосинки. Она их снимала, сворачивала на пальце в колечки и бросала на пол, аккуратистка! Почему-то я их ужасно боялась, они казались мне живыми, при сквозняке они перемещались по полу, как мыши.
***
Hominem non odi, sed ejus vitia
Не человека вижу, а его пороки.
Моему отцу очень не нравилось, как мама Женя меня одевает – по-деревенски. И он был абсолютно прав. Я смотрю на свои детские фотографии и вижу: стоит девочка в самодельном платьице, из-под которого видны доходящие до колен штаны-трико; чулки собрались гармошкой на коленках, поверх платьица – ненавистный фартук. Честно говоря, я до сих пор удивляюсь полному отсутствию у мамы Жени вкуса к одежде, посуде, мебели. Конечно, по тем временам очень трудно было одеться самой и одеть ребёнка красиво, но другие женщины, далеко не столь образованные и интеллигентные, как-то умудрялись. Наверное, она считала всё это мещанством, как потом и Геруся. У деда же вкусы были совсем деревенские.
Папа покупал мне красненькие платьица в белый горошек, с оборочкой на кокетке и рукавами-фонариками. Платьица мне нравились, но в рукавах были слишком тугие резинки, которые пережимали мне руки. Больше всего мне нравились «матроски», они были удобными и красивыми. Однако всё, что покупал мне отец, подвергалось резкой критике со стороны мамы Жени. Они с моим отцом никак не терпели друг друга, хотя иногда садились и выпивали чекушку напару, причём отца поражала способность мамы Жени пить водку маленькими глотками, как чай. Сам он перед стаканом с водкой долго строил страдальческие гримасы, а потом резко выдыхал воздух и залпом выпивал содержимое. Затем хватал ломтик солёного огурца или чего-нибудь там, чтобы зажевать обжигающую жидкость. Мама Женя отпивала глоток-другой и закусывала сигаретным дымом.
Между ними из-за меня постоянно шла война. Каждый считал, что влияние другого на меня пагубно. Кроме того, папуля часто являлся ко мне в подпитии, и по этому поводу разражался очередной скандал. Иногда я даже думала: лучше бы он не приходил. Но я всё равно любила его, хотя меня старались от него отучить. Мне даже хотели дать фамилию Соболева, и я сама говорила, что я – Соболева, хотя до школы моя фамилия для меня никакого значения не имела. И первое время в школе мне было странно, что меня называют Жданова, но потом я очень быстро привыкла.
Я знала, что мой папа – Жданов, хотя бы потому, что в кассе Союзмультфильма, где мы получали алименты, мама Женя называла его фамилию. Кстати, это было совсем не обязательно: кассирша, очень славная женщина, прекрасно знала нас в лицо и по фамилии. Вообще, поход за алиментами был целым событием. Сначала надо было доехать до Сокольников на трамвае четвёрке или «СК» (для меня это звучало «иска»). Потом надо было сесть на метро, доехать до «Охотного ряда», перейти на станцию «Площадь Свердлова» (теперь «Театральная») и проехать одну остановку до станции «Маяковская». Как известно, потолок станции «Маяковская» украшен плафонами Александра Дейнеки, о котором я тогда слыхом не слыхала, но попав на эту станцию, я шла по ней, крепко держась за руку мамы Жени и задрав вверх голову. Потом надо было ужасно долго, как мне тогда казалось, идти до угла Садового Кольца и Каляевской улицы (теперь Долгоруковской). Там стоял киоск, украшенный резными гроздьями винограда, и когда мы доходили до него, я уже знала, что теперь недалеко и до студии, хотя надо было пройти чуть ли не до середины улицы, где доселе высится колокольня церкви, в помещении которой до сих пор располагается студия Союзмультфильм или то, что от неё осталось. Мы входили в холл, поднимались на несколько ступенек и подходили к окошку справа. Там мама Женя получала денежки. Откуда-то сверху появлялся папа, и иногда, если обстановка складывалась благоприятная, мы все втроём шли в кафе неподалёку. Там, по случаю получения денег, папа и мама Женя заказывали себе по «сто грамм с прицепом» и что-нибудь поесть. Я обожала есть в этом кафе, особенно пюре с жареной рыбой или варёными сосисками. По иронии судьбы, в 60-е годы это кафе получило название «Аэлита» и стало очень популярным, благодаря тем людям, которые его посещали. Кажется, это были, в основном, наши барды и их поклонники. Всё в такой день было прекрасно, кроме долгой дороги домой. Однако незадолго до смерти мамы Жени открылась замечательно красивая и очень удобная станция «Новослободская». Её круглое здание так хорошо вписалось в Каляевскую улицу, и главное, оно было так близко к студии, что походы за алиментами стали просто удовольствием. Кроме того, с алиментов мама Женя могла слегка раскошелиться и купить мне моей любимой колбаски.
В детстве, как, впрочем, и сейчас, я очень любила колбасу – варёно-копчёную, солоноватую, с жиром, который я из неё выковыривала, потому что его не любила и до сих пор не люблю. Просто варёную колбасу у нас в доме почему-то не ценили и никогда не покупали, только мать начала покупать её, когда вернулась из Алма-Аты. Вероятно, это была очередная уступка вкусам деда. Когда я была совсем маленькой, глупые взрослые задавали мне провокационный вопрос: «Скажи, что ты больше любишь: папу или колбасу?» И я без всяких колебаний отвечала: «Койбасу».
Тут, может быть, стоит сказать о том, что я с самых детских лет очень хорошо понимала словосочетание «нет денег». Когда мы с мамой Женей шли в наш магазин на Малой Оленьей, я, бывало, спрашивала: «Мам, а ты мне колбаски купишь?» И мама Женя часто отвечала: «Нет, у меня нет денег. Я куплю тебе плавленый сырок». И я не хныкала и не требовала своего, я понимала: сейчас мама Женя не может купить мне моей вожделенной колбасы, но купит потом, когда у неё будут деньги. Я только обескуражено вздыхала и ела плавленый сырок – заметим, не без удовольствия.
Надо сказать, что мама Женя сумела отучить меня клянчить что-либо раз и навсегда. Как-то раз мы пришли в магазин «У Богатыря», который назывался так потому, что находился напротив завода «Красный богатырь». Точно такой же магазин находился напротив завода «Динамо»). В отделе игрушек на втором этаже я увидела кубики и попросила – именно попросила, а не клянчила – купить мне эти кубики. Мама Женя отвела меня в сторону и чётко сказала: «У тебя дома есть кубики, и эти тебе не нужны. И никогда ничего не проси: когда нужно будет, тебе всё купят». И всё – как отрезала. После этого я никогда не смела рта раскрыть, чтобы попросить купить мне то, что мне хотелось. У меня просто язык не поворачивался сказать «купи мне» или «дай мне». В жизни мне это даже мешало, но со временем я научилась обходить это затруднение, сразу же предлагая человеку что-либо взамен. Кстати, мать была немало удивлена тем, что я у неё никогда ничего не прошу.
Кроме колбасы и плавленых сырков, я очень уважала селёдку и зелёный лук. Папа уверял, что однажды я – по пёрышку, по пёрышку – слопала чуть не полкило зелёного лука прямо у него на глазах. Сам-то он сырой лук не очень-то любил. А ещё я обожала то, что папа называл «мурцовкой» - кусочки хлеба, белого или чёрного, в подсолнечном масле с солью (плюс зелёный лук, если он был). Правда, в настоящую мурцовку ещё подливают воду, ну а я просто могла запивать всю эту смесь-бурду холодной водой. Сладкого я не любила, конфет не ела, шоколад в рот не брала, зато могла запросто продать свою бессмертную душу за селёдочный хвост. Манную кашу на молоке я ела только солёную и могла накрошить туда зелёного лука. Меня тошнило от приторности, если в стакан с чаем мне клали больше двух кусков сахару. Некоторые из этих странностей вкуса у меня сохранились до сих пор.
На нашей Б.Оленьей улице жили две коровницы – тётя Даша и тётя Маруся. У тёти Даши корова была светлая, а у тёти Маруси – чёрная. Паслись они тут же, за домами, где жили их хозяйки, зимой их запирали в сараи. Каждое утро тётя Даша приносила нам литр парного молока. На этом молоке мама Женя каждый день готовила мне два блюда: манную кашу и молочную вермишель. Обычно она спрашивала меня, что я хочу – кашу или вермишель – но по сути дела, этот вопрос был риторическим: если я с утра выбирала кашу, вечером мне готовили вермишель (или наоборот). К этому ещё обязательно полагался стакан молока и кусок хлеба с маслом.
Как я уже говорила, мама Женя не слишком любила готовить и не стремилась проявлять какую-либо изобретательность на этом поприще. Она справедливо полагала, что пища, приготовленная на свежем, настоящем молоке, очень полезна для ребёнка, и этим ограничивалась. Иногда тётя Даша приносила нам свежие яйца, прямо из-под курицы, которые мне не возбранялось выпивать сырыми. Мне нравилось сначала выпить содержимое яйца через дырочку, проделанную иглой, а потом разрисовать скорлупу цветными карандашами. Конечно, эти яйца мы и варили, и жарили, но сырые они были интереснее.
Время от времени всё та же тётя Даша приносила сыр «рокфор» для мамы Жени. Тут уж наступал её праздник. Она разворачивала бумагу и долго водила над куском сыра своим «римским» носом, вдыхая его божественный аромат. Мне же он никогда не нравился. Кроме мамы Жени, в семье его никто не ел.
Вообще, в еде я не была капризным ребёнком, но меня часто заставляли есть либо надоевшую, однообразную еду, вроде манной каши, либо неподходящую для меня еду – жирные супы или жестковатое мясо, которое мне трудно было прожевать. Оставлять что-либо в тарелке не разрешалось – умри, но съешь всё, что тебе положили – поэтому я часто поливала слезами тарелку остывшего супа с плавающими там «белыми медведями» под угрозой сидеть за столом до «морковкиных заговинок». В конце концов я дохлёбывала весь этот ужас, давясь и икая. Опять же вопрос: ну зачем это было нужно? Я вовсе не была рахитичным или худосочным ребёнком, которого следовало бы откармливать. У меня не было золотухи или малокровия, зато у меня вечно болел живот. И я грешу за это на мамиженину стряпню: по-моему, она просто перекармливала меня молоком, особенно сырым – кипячёного у нас не признавали, только в виде лекарства при простуде. Мне кажется, оно испортило мне кишки на всю жизнь. И ещё эта бесконечная присказка: «ешь с хлебом, ешь с хлебом» - кашу с хлебом, макароны с хлебом, картошку с хлебом. Конечно, люди, пережившие войну, старались впихнуть в своих детей всё, что могли, и побольше, но вряд ли это было разумно.
Конечно, мне давали и овощи, и фрукты, особенно отец. Он часто приносил мне яблоки, апельсины, мандарины, виноград. В яблоках я ничего не понимала лет до 25 и однажды потихоньку выбросила в сугроб половину большого яблока, которое не в состоянии была сжевать. Мама Женя заметила это, подобрала оставшуюся половину и съела её сама, предварительно наказав мне, чтобы я больше так не делала.
Больше всего я любила мандарины, потому что они были маленькими, и мне не трудно было их чистить самой. В те времена мандарины у нас были только грузинские и только зимой, особенно на Новый Год, поэтому запах мандаринов у меня навечно связан с новогодними праздниками.
Однажды папуля принёс мне большой ананас и целый пакет жареных арахисовых орехов. Нам с соседским мальчиком Аликом устроили целый пир, а назавтра мы с ним целый день не слезали с горшков: у обоих было дикое расстройство кишечника. Конечно, мама Женя во всём винила моего отца – вот, накормил чёрт-те чем ребёнка! – однако она сама принимала участие в этом пиршестве. В качестве утешения мне осталась верхушка ананаса с листьями, среди которых я приладила маленькую целлулоидную куколку.
Каждый день меня заставляли выпивать столовую ложку рыбьего жира. Это тоже было чистое мучение, и я выдерживала его лишь потому, что потом мне полагался кусочек чёрного хлеба с солью, чтобы зажевать эту отраву. Как-то раз случился казус: в моём рыбьем жире оказался скипидар. Я мужественно выпила ложку этой мерзости и пожаловалась маме Жене. «Что ты ещё выдумываешь? – сказала она. – Какой ещё скипидар?» Назавтра она снова угостила меня своим пойлом. Наверное, я расплакалась, иначе вряд ли мама Женя решилась угоститься сей вонючкой. «Странно, - сказала она, выпив мою ложку, - действительно, скипидар. Откуда он тут взялся? Ну ладно, это не смертельно». Конечно, мне купили другую бутылку.