Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

Пришёл солдат с фронта… Что ожидало его дома? Кто ждал его там? Ну, сёстры. Вернулся папуля, естественно, к  Тамаре, у которой он был прописан. Во-первых, он всегда был с ней более дружен, чем со старшими сёстрами, а во-вторых, Елена уже не жила в Сокольниках.  Как я уже говорила, во время войны в её личной жизни  произошла трагедия – от неё ушёл муж. Она вместе с ним эвакуировалась в Свердловск и работала там на «Уралмаше», кажется, была диспетчером  цеха. Её даже наградили  орденом «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». (Кстати, это был единственный перерыв в её семидесятилетней педагогической деятельности). Она голодала, у неё была водянка, распухали ноги. Лев  Васильевич работал там же, вероятно, бухгалтером. И надо же было ему познакомиться с какой-то врачихой, которая сумела увести его от Елены Львовны. Бедная тётечка всю оставшуюся жизнь переживала эту драму. Вернувшись из эвакуации, она не смогла жить в Сокольниках, где прожила со своим Смирновым почти 15 лет, и сняла угол у одной старушки на Тверском бульваре. Самой тёте в это время было сорок с небольшим. Она снова устроилась на работу в детский сад, и с тех пор не покидала педагогической стези вплоть до своих 88 лет.

ХАРАКТЕРИСТИКА

Дана тов. Ждановой Е.Л., работавшей в Детском саду № 2 УМВД МО, впоследствии перешедшем в УМГБ МО с 15/V – 1946 г. по 1948 год в том, что она во время работы во вверенном мне учреждении проявила себя очень добросовестным, высоко квалифицированным, культурным, творческим, безупречно дисциплинированным работником. Отличалась чутким отношением к детям, большой любовью и заинтересованностью к своему делу. На открытых занятиях давала отличные образцы работы.

Детьми владеет с большим мастерством. В коллективе проявила себя, как прекрасный товарищ. Систематически работала над повышением своего профессионального и идейно-политического уровня.
Вела общественную работу, у родителей пользовалась большим авторитетом.

Зав. Детским садом
АН СССР           Пличе       

1 июня 1950 года.

Короче говоря, папа остановился у своей сестры Тамары. Есть один любопытный документ, который я не могу объяснить. Дело в том, что он помечен 1943 годом, но я не помню, чтобы отец рассказывал, что во время войны ему довелось побывать в Москве. Может быть, для него это было не очень важно.  Документ такой:

Составл. в 3-х экз.

Расписка

Дана мною Ждановым Львом Львовичем гр-ке Колдаевой в том, что мною взято из принятых ею на хранение от домоуправа жакта 96 Исаевой Н.В. вещей находящихся в кв. 12 д.10. по 5 Луч. просеку в которой проживает сейчас гр-ка Колдаева следующие вещи: матрац пружинный один и велосипед один указанный в описи как рама от велосипеда. В чём и расписываюсь. Л.Жданов.
17 VII-43     Свидетели: М.Пархоменко.

Расписка написана отцом (я сохранила его орфографию и синтаксис), подписана им и имеется в двух экземплярах, причём не под копирку.  Из записей в трудовой книжке следует, что отец был демобилизован только в ноябре 1945 года и «восстановлен на работу по возвращении из Красной Армии на должность мультипликатора 2-й категории». Стало быть, можно предположить только одно – папа каким-то образом появился в Москве в июне 1943 года. Может быть, он получил краткий отпуск? Вроде бы у меня сохранились какие-то смутные воспоминания о том, что он виделся с Тамарой Львовной во время войны в Москве. Тинечка в это время должна была находиться в эвакуации в Куйбышеве вместе с МИДом, а Елена Львовна – в Свердловске. А где был дед?  Он уже не жил в Путинковском переулке, он ещё до войны продал эту комнату, когда произошло несчастье с Игорем. Ничего определённого на этот счёт сказать не могу, а спросить уже некого.

Лев Григорьевич Жданов. Вероятно, снимок сделан после войны

Как бы там ни было, счастливый обладатель  пружинного матраца и велосипедной рамы обосновался на прежнем месте и снова пришёл на работу на родной Союзмультфильм, куда продолжали возвращаться и другие бывшие фронтовики. В те времена там работали Лев Атаманов, Григорий Козлов, Роман Давыдов, Лев Попов, Дмитрий Белов, Борис Бутаков, Евгений Мигунов – это я перечисляю папиных приятелей. Многие из художников были ранены на войне, как и мой отец. Кто-то носил повязку на глазу, кто-то ходил, опираясь на палку. Папа на раненной кисти руки носил мягкую чёрную повязку, которая проходила между большим и указательным пальцем и защищала нежно-розовую, очень тонкую кожу. Мне же, маленькой девочке, казалось, что на Союзмультфильме все дяденьки такие.

Несмотря на все пережитые ужасы, художники оставались прежними весёлыми мужиками, они по-прежнему хохмили и подшучивали друг над другом, хотя многие из них стали пить. Совсем спился Дмитрий Белов, пришедший с фронта эдаким щёголем, в конфедератке, потому что служил в польской армии. Он допился до того, что слонялся по подворотням, выпрашивая на выпивку. Крепким выпивохой был и Григорий Козлов (его маленький этюд с лошадкой и повозкой до сих пор висит у меня дома на стене). После ранения и плена стал выпивать и мой отец. Как он рассказывал, до войны он почти не пил – ему не хотелось. «Во мне  и так было столько энергии, что вино мне было не нужно, -говорил он. – А вот после того как из меня вытекло столько крови, я стал другим: мне хотелось водки и чесноку». Кроме этого, я думаю, бывшие фронтовики просто заливали своё горе, притупляли удары  жизни по своим истерзанным нервам. У меня с детства осталось ощущение, что все в то время были психованными: ссоры и драки вспыхивали мгновенно, мужики рвали рубахи на груди, бряцая орденами и медалями, а потом ходили с перевязанными бинтами головами и кровоподтёками на скулах. Ругались и дрались в очередях, в трамваях и, конечно же, многочисленных пивнушках, которые в те времена назывались «деревяшками».  В одной из таких деревяшек с отцом произошёл забавный случай. Он пришёл туда с Гришкой Козловым, достаточно крупным мужиком, и ещё с кем-то со студии, тоже  рослым дядей. Они выпили по кружке, эти двое остались стоять у столика (были такие высокие столики с мраморными крышками), а папа пошёл толкаться в очереди за следующей порцией пива. Пока он отсутствовал, к их столику подошли двое-трое, по виду блатные, и начали нарываться на ссору. Не желая всерьёз связываться с ними, Козлов сказал: «Слушайте, ребята, идите себе подобру-поздорову, пока наш Лёвка не вернулся». Блатные на минуту призадумались: если эти двое – верзилы, то каков же Лёвка? И тут откуда-то из-под чужих локтей вынырнул мой папа, задрал руки, чтобы поставить кружки с пивом на стол, и провозгласил: «Я тут. Кто меня звал?» Когда  задиры увидели этого грозного Льва, они покатились  с хохоту, а вместе с ними и остальные.

Но самая невероятная история произошла с Борисом Бутаковым. На фронте он был ранен в голову, пуля застряла у него в черепе в каких-то миллиметрах от мозга, и её даже не стали удалять. Так он и ходил с этой пулей в голове, но правый глаз у него не закрывался, и чтобы заснуть, он прикрывал его рукой. Борис и до войны был вспыльчивым, а после фронта и вовсе мог разбушеваться по любому поводу или без него.

Был он однажды в ресторане. Выпил, разумеется, и начал скандалить. С кем-то, может, и драку затеял, и в выражениях не стеснялся. Ну, вызвали милицию, его, голубчика, и забрали. В милиции он тоже буянил, а когда ему сказали, что ему за все его художества придётся ответить как полагается, Борис  заявил: «А мне ничего не будет. Я контуженный, у меня пуля в голове сидит». «Ах, у тебя пуля в голове? Ну, посмотрим, какая-такая у тебя пуля!» Бац! сделали рентгеновский снимок и отправили его на экспертизу. Через некоторое время оттуда пришёл ответ: «Смерть наступила вследствие проникающего пулевого ранения». Милиционеры вручили Борису снимок, заключение экспертизы, пожали ему руку и сказали: «Иди отсюда подальше и постарайся нам больше не попадаться».

Вообще задевать Бориса было просто опасно. Я-то помню его уже в 70-х годах, высоким и крепким мужчиной, а тогда он был на двадцать с лишним лет моложе и здоровее. Однажды он и Петин (художник, в чью освободившуюся комнату в 1961 году въехал мой папа) купили, по случаю, хорошие босоножки для своих жён. Ребята решили подшутить над Петиным: взяли его коробку, вынули оттуда босоножки, а на их место положили какие-то старые растоптанные тапочки. Завязали коробку верёвочкой и поставили на место.

На следующий день  на студии разразился дикий скандал. Разъярённый Бутаков с утра пораньше явился на студию в состоянии, близком к умопомешательству. Он размахивал коробкой с драными тапочками и орал: «Убью сволочей!», не считая матерных слов.

Естественно, накануне он подхватил коробку, которую ребята приготовили для Петина. Борис очень рассчитывал при помощи новых босоножек восстановить своё семейное счастье, помирившись с женой. Придя домой, он с гордым видом  предъявил супруге свой подарок, ожидая соответствующей реакции на свою заботливость, но вместо этого получил ещё один скандал, в котором обе стороны зашли достаточно далеко.

Перепуганные его яростью ребята начали спихивать вину один на другого, тут появился Петин и с порога стал спрашивать   Бориса, как его  жене понравились новые босоножки. Борис вскочил, схватил проклятую коробку и, изрыгая огонь и пламя, понёсся за безвинным Петиным. Тот в ужасе скатился вниз по лестнице, а вслед ему полетели грязные тапочки.

В конечном итоге Борис всё-таки развёлся с этой своей женой и женился на отличном монтажёре Нине М., умной, приветливой и любящей женщине, которая умела укрощать его вулканические порывы и даже не давала ему много пить.

Художники на студии были ребятами талантливыми и часто рисовали хорошие шаржи друг на друга. В одной новогодней стенгазете были изображены все пять Львов, работавших на Союзмультфильме.  Они все были изображены в виде львов, только с человеческими лицами. Возглавлял эту группу Лев Атаманов, самый крупный из них, а последним был мой папа – такой маленький львёнок, скромно прикрывшийся хвостиком.

Евгений Мигунов, известный художник, чьи рисунки и карикатуры часто появлялись в журнале «Крокодил», тоже был хорошим хохмачом. Он очень элегантно одевался и носил шляпу. А на студии работал парень, тоже художник, который выглядел почти бомжом. Вот он входит в троллейбус, видит впереди сидящего Мигунова, подходит к нему, снимает с него шляпу, надевает на себя и проходит дальше. Мигунов индифферентно смотрит в окно. Люди вокруг начинают возмущаться: «Ваша шляпа! Он же взял вашу шляпу!» Мигунов поворачивает голову и говорит: «Ничего страшного. У меня дома ещё одна есть». Парень в его шляпе выходит из троллейбуса у студии, а Мигунов нарочно едет ещё на одну остановку дальше.

В общем, ребята резвились, как могли. Во всяком случае, все папины близкие приятели были хорошими выпивохами, каким он и сам стал. Конечно, ему хотелось смыть из памяти все гадости и ужасы, увиденные и пережитые на войне, но всё равно – война жила в нём неизбывно. Ему снились сны о войне, он всё время говорил о войне, рассказывал и пересказывал свои фронтовые истории. И вот тут, наверное, надо сказать одну важную вещь, о которой папа не раз говорил при мне. Он говорил так: «На фронте я столько  всякого насмотрелся, что мне уж и жить не хотелось. И я дал себе зарок: если останусь жив, вернусь домой и женюсь на первой же молодой и здоровой женщине, которая согласится родить мне ребёнка. А иначе я повешусь. Просто возьму и повешусь».

 Моя мать. Конец 40-х гг.

Вот с таким настроением папа и вернулся домой. Я не знаю, когда именно произошла эта знаменательная встреча, по-видимому, очень скоро после его возвращения, но можно кое-что подсчитать. Моей матери было всего 16 лет и 10 месяцев, когда в марте 1947 года родилась я. Стало быть, сделали меня в июне-июле 1946 года, а папа вернулся в конце 1945. Папа увидел мою мать у своей сестры Тамары Львовны. Рассказывал он об этом очень просто: «Вижу, у Тамарки девчонка молодая сидит, курит и водку пьёт, не закусывая. Спросил её: «Родишь мне ребёнка?» Она отвечает: «Рожу». Ну, вот так и вышло. Нас, правда, регистрировать не хотели, потому что Аэлитка была ещё несовершеннолетняя. Вот когда ты уже родилась и мы притащили тебя в ЗАГС, тогда зарегистрировали».

Ну, а теперь надо переходить к истории семьи моей матери. Об этом я тоже знаю не очень много. В основном, у меня сохранились детские воспоминания о рассказах мамы Жени и собственные недолгие впечатления, хотя в детстве я воспитывалась именно в материнской семье.

Мой прадед Алексей Станиславович Белевский

Девичья фамилия моей бабушки, которую я называла «мама Женя», была Белевская.  Её отец Алексей Станиславович Белевский был помещиком, но отказался от поместья, находившегося не то в Польше, не то в Белоруссии, в пользу своего младшего брата  и стал  журналистом. У меня сохранилось его удостоверение на французском языке, с его фотографией, где он назван корреспондентом журнала «Русские ведомости» в Москве. Девичья фамилия матери моей бабушки  была Иогансон. По-видимому, она вела свой род из обрусевших шведов. Таким образом, в моей  бабушке смешалась польская, шведская и русская кровь. Её мать звали Екатерина Александровна, на её фотографии я вижу лицо, которых современные женщины «не носят». Нет теперь таких лиц, и всё тут. Все мы, по сравнению с этими прежними женщинами, просто мартышки.

И Алексей Станиславович, и Екатерина Александровна до их брака имели семьи. У Екатерины Александровны была дочь от первого брака по имени Анна, а у Алексея Николаевича были дети от какой-то женщины, как мне кажется, простого происхождения, на которой он не собирался жениться. Мама Женя была их единственным общим ребёнком.

Моя прабабушка Екатерина Александровна с моей бабушкой «мамой Женей»

Она, по-видимому, всё же больше походила на отца, чем на мать. У её мамы и старшей сестры правильные, спокойные черты лица, изящные фигуры. У мамы Жени – отцовские польские зелёные глаза с тяжёлыми веками, не такие правильные черты лица, и в фигуре изъяны: коротковатые ноги и длинная спина. У мамы Жени были тёмные волосы и нос, который она сама в шутку называла римским. В детстве она страдала пляской св. Витта и малокровием. Я помню её рассказы о том, как её заставляли пить тёплую бычью кровь. А от пляски св. Витта её вылечили очень просто: отвели в лечебницу и показали взрослых больных, которые мучились этой болезнью,  и спросили: «Хочешь быть такой?» Конечно, ей не хотелось, и она волевым решением справилась со своей болезнью. Кроме того, она всю жизнь мучилась мигренями, как и её мать. Помню, она даже пользовалась карандашом от мигрени – натирала им виски. Меня это удивляло: что это за карандаш, которым нельзя рисовать?

Маленькая Женя Белевская, моя бабушка

Обеих девочек воспитывали маленькими барышнями. Им полагалось уметь вышивать, говорить по-французски, рисовать или играть на фортепиано. У мамы Жени были хорошие художественные способности, и она всю жизнь охотно рисовала и писала картины масляными красками. Вспоминали даже её историческую встречу с Маяковским, когда он похвалил какие-то её иллюстрации к детской книге. Я с детства помню две-три её картины, висевшие на стенах в нашей комнате. На одной был изображён белый пушистый пёсик в натуральную величину, весёлый, с чёрным носом. Но может быть, что это была  картина её мамы, которая тоже увлекалась живописью.  На другой – мужчина и женщина в старинном наряде в саду. А третью мама Женя писала уже при мне – на ней была изображена лежащая на боку обнажённая женщина, лицом к зрителю, и её самое пикантное место было прикрыто ракушкой из драгоценных камней. Отец считал эту картину жуткой безвкусицей. Мне кажется, что маме Жене никогда не хотелось писать с натуры, ей хотелось запечатлеть только свои фантазии. Если так, то я скорее унаследовала её способности к рисованию, а не папины: он никогда не мог заставить меня нарисовать даже спичечный коробок.

По рассказам мамы Жени, в их доме были, помимо других комнат, детская, гостиная и людская. В людской обитала прислуга – кухарка и горничные. Маленькой барышне запрещалось туда ходить, но она постоянно нарушала этот запрет, за её ругали, особенно возмущалась её бабушка Софья (отчества не помню). 

Алексей Станиславович, видимо, тоже придерживался либеральных взглядов, за что и был подвергнут домашнему аресту. Я помню довольно большую фотографию, где он снят сидящим в кресле, рядом стоит, прижавшись головой к его плечу, маленькая мама Женя, а на переднем плане, слева у дверей стоит бравый городовой с усами и шашкой.

 Здесь, наверное, следует сказать одну вещь: поскольку между моим отцом и моей матерью была разница в возрасте в 21 год, то в моих родственных отношениях создался сильный возрастной перекос. Все родственники со стороны отца были старше, чем следовало, а со стороны матери – моложе.  Ну, например, мама Женя была мне бабушкой и родилась приблизительно в 1902 году (точной даты я не знаю). Папина сестра Елена Львовна тоже родилась в 1902 году, но приходилась мне тётей, не говоря уж о Тинечке, родившейся в 1899 году. Поэтому мне кажется, что мой дед Лев Григорьевич и прадед Алексей Николаевич были людьми одного поколения. Кстати, оба были литераторами и, возможно, придерживались одних взглядов.

Я не знаю, в каком точно году семья мамы Жени уехала жить во Францию. Возможно, это было связано с работой Алексея Станиславовича. Во Франции девочек отдали учиться во французский пансион, где они выучились прекрасно говорить по-французски. Оттуда мама Женя вывезла своё картавое «р», которым наградила и меня, за что меня в детстве иногда дразнили «жидовкой». А от меня эта картавость передалась моему двоюродному брату Саше, которого Гера, младшая сестра моей матери, родила через месяц после смерти мамы Жени. Меня потом правильно научила говорить тётушка Елена Львовна в своём детском саду, когда мне было уже десять лет, но у Сашки всю жизнь во рту была каша, потому что он от своего отца ещё перенял манеру катать во рту звук «л», и никто ему речь так и не исправил.

Опять же судя по рассказам мамы Жени, во Франции они посещали концерты Фёдора Ивановича Шаляпина, к которому она всю жизнь сохраняла восторженную привязанность. Стало быть, они жили во Франции во время дягилевских сезонов. Насколько я понимаю, вернуться в Россию их заставила первая мировая война, и маме Жене было в это время лет 12-13.

И тут наступает такой период их жизни, о котором я ровно ничего не знаю.  Очень смутно помню, будто Геруся говорила, что Алексей Станиславович был кем-то вроде пресс-атташе в ставке Колчака. Там он, возможно, и погиб. Как мама Женя, её мать и сестра пережили революцию и гражданскую войну? Где они жили? На что они жили? Когда её сестра начала заниматься педагогической деятельностью? Впоследствии она была директором одной из московских школ. Какой именно?

Когда мама Женя вышла замуж в первый раз? Когда она разошлась с первым мужем? Сколько лет было её сыну Алёше, когда она ушла от мужа?  Конечно, всё это могло произойти только в 20-е годы, потому что в 1930 году уже родилась моя мать. Я знаю, что к началу Великой Отечественной войны Алёша был уже достаточно взрослым – наверное, ему было лет восемнадцать, но точно я сказать ничего не могу.

Я помню, Гера рассказывала о том, как мама Женя познакомилась с моим дедушкой Михаилом Ивановичем Соболевым на бирже труда, куда она пришла  встать на учёт, а дедушка там работал. О своём дедушке я знаю ещё меньше, чем о маме Жене, потому что он ни о себе, ни о своей семье никогда ничего не рассказывал. Родом он был откуда-то из Сибири, родители его считались кулаками, и он порвал с семьёй. Сам он был идейным коммунистом, членом партии с 1919 года. Кстати, когда он умер, сообщение о его смерти было напечатано в «Вечерней Москве». Он был немного старше мамы Жени, росточку небольшого, но складненький, с копной чёрных кудрей и ярко-синими широко расставленными глазами на смуглом лице. Говорили, что в то время у него были прекрасные крепкие зубы, и он мог, уцепившись ими за проволоку, висеть на ней. Я-то его помню почти беззубым, с двумя клыками на нижней челюсти, и мне трудно представить себе его молодым. Ни одной его фотографии тех лет у меня нет. Вместо кудрей мне вспоминаются взъерошенные чёрные с проседью кудлы, и когда я встаю нечесаная с постели, мне видится в зеркале что-то очень похожее, только другого цвета.

В те времена были очень модными браки между барышнями из «бывших» и нынешними пролетариями. Я не знаю, почему дед работал на бирже труда. Вообще-то он был прекрасным чертёжником, очень аккуратным и точным, и работал он в Министерстве путей сообщения. Может быть, это было партийное поручение? Похоже, встреча мамы Жени с дедом произошла году в 28-29. Моя мать была их первой дочерью. Она родилась 8 июня 1930 года, и родители долго не могли придумать ей имя. Семейная легенда гласит, что однажды дед прибежал домой с криком: «Женя, Женя, я знаю, как назвать нашу девочку!» В то время то ли вышел фильм «Аэлита», то ли шёл спектакль с таким названием. Дед увидел афишу, и его осенило. Таким образом Аэлита Михайловна Соболева заняла своё место в мире. А ещё через год, 9-го ноября 1931 года, родилась её сестра – Георгина.

Мне кажется, эта семья чётко делилась на две совершенно разные половины. С одной стороны находилась мама Женя, её мать и Гера, с другой – дедушка Михаил Иванович и моя мать.  

Внешне мать очень походила на деда: у неё были такие же тёмные крупнокудрявые волосы и широко расставленные серо-голубые глаза, широкие татарско-сибирские скулы, очень резко суживающиеся к подбородку, как у кошки. Она была такой же яркой и смуглой, как и дед. Правда, в детстве мать болела малярией, и её желтизну можно было принять за смуглость. Она, как и дед, умела быстро и ловко считать и обладала практической смёткой, но не была слишком склонна к наукам.  Её можно было отправить в магазин и не проверять сдачу, уроки же она усваивала, по словам Геры, со скрипом и учила их со слуха, когда мама Женя или бабушка  вслух повторяли с ней заданное несколько раз. В результате, она окончила всего шесть классов средней школы, и то с трудом. Однако писала она довольно грамотно и присылала длинные (на шести страницах) письма почти без ошибок. А вот чтение, даже классики, ей особой пользы не приносило: казалось, она читала просто из любви к процессу чтения. У меня осталось впечатление, что и дед читал так же.

Дедушка Михаил Иванович тоже не был слишком образованным человеком. Время от времени его выдвигали на какую-нибудь не очень высокую должность по партийной линии. Одно время он даже работал в ЧК. Там он увидел, как одного попа морили жаждой – несколько дней не давали пить. С этого момента у деда сдали нервы, из ЧК он скоро ушёл. Может быть, он от природы был слегка неуравновешенный, но этот случай сделал его просто психом. А в конце 30-х годов, когда вовсю шли репрессии, он выбегал из дома чуть ли не босиком и прятался в сугробах – боялся ареста. Геруся говорила, что до войны дед был весёлым и общительным, любил жену и дочерей, и они любили его. Но я его помню психованным, скандальным, особенно после выпивки, и большим любителем покуражиться перед домашними и соседями.

Дед был невозможный хвастун. Если его послушать, стоило ему выйти за порог МПС, как  во всех отделах начиналась паника: где Михал Иваныч? как же без Михал Иваныча? когда будет Михал Иваныч? Правда, его похвальбушки были совсем безобидными.

Мать была точь-в-точь такая же. Когда она работала в министерстве торговли, мы слышали от неё точно такие же речи: стоит ей выйти за дверь, как всё начальство прямо с ног сбивается – где же это Аэлита Михайловна и как же мы без неё? При этом следует сказать, что дед был очень старательным и дотошным работником, а мать работала только потому, что иного выхода не было.   Однако суету вокруг дивана они умели создать с одинаковым успехом.

Моя тётя Георгина Михайловна. Начало 50-х гг.

В общем, мой дед и мать составляли, так сказать, материальную часть семьи. Духовную её часть представляли собой мама Женя, её мать и Гера. Я уже говорила, что маму Женю воспитывали как барышню и никаким практическим делом она до поры до времени не занималась. Со временем она научилась пилить и колоть дрова, топить печку, как-то готовить, стирать, мыть полы, но она никогда не любила этим заниматься. Домашнее хозяйство она вела плохо, неумело, без всякого удовольствия. Она любила рисовать, вышивать и читать французские романы. У мамы Жени было отличное чувство юмора, и она очень заразительно смеялась. Она знала и любила русскую литературу, и Гера унаследовала эту её любовь. (Мама Женя и меня воспитала на Пушкине, Ершове, мифах Древней Греции). Геруся также унаследовала её серо-зелёные польские глаза и нелюбовь к домашнему хозяйству. (И я росла такойже безрукой и неприспособленной). Когда Герусю посылали в магазин, она умудрялась усесться по дороге в какой-нибудь ров и беседовать там с бабочками. Обеспокоенные её долгим отсутствием родители бросались её искать и находили спящей в траве. Геруська била много посуды, потому что, по рассеянности, она просто выпускала её из рук, не донеся до стола. Она тоже любила вышивать, хотя рисовать совсем не умела. Зато у неё, единственной из всей семьи, был хоть какой-то музыкальный слух.

Кстати, в детстве Геруся казалась мне похожей на машину «Победа» - наверное, из-за её широко расставленных серо-зелёных глаз. А дед всегда напоминал мне такие небольшие грузовики, почти чёрного цвета, которые заводились спереди такой специальной штукой, похожей на искривлённую кочергу. Вот такое у меня было богатое и образное воображение.

Как могла мама Женя уживаться с дедом, ума не приложу. На мой взгляд, они были животными совсем разных пород. У деда были чисто деревенские вкусы и пристрастия: он любил ловить рыбу, собирать грибы, мастерить что-нибудь из дерева или даже железа. В еде он предпочитал солёное – сало, грудинку, селёдку – и вообще простую еду, а также сырой лук, чеснок, редьку. Любимым блюдом мамы Жени был сыр рокфор. Может быть, она любила ещё какие-нибудь деликатесы, да только их уже нигде не было. Конечно, я помню деда и маму Женю уже в немолодом возрасте, но Гера говорила, что мать советовала  маме Жене «обязательно выйти замуж за Мишу». Видно, чем-то он их сумел обаять.

Мне кажется, дед всегда неплохо зарабатывал. Во всяком случае, он всегда мог подработать как чертёжник. Мама Женя тоже какое-то время работала. Она была воспитателем в детском доме для трудных подростков, который находился тут же, на Ляминском проезде. Её мать давала частные уроки французского и английского языка студентам. Видимо, и у той, и у другой были педагогические способности. Потом мама Женя учила меня письму и арифметике и делала это очень хорошо. Мне кажется, что эта её способность перешла ко мне.

До войны многие замужние женщины работали, но не поголовно, как потом.  Не думаю, чтобы какая-то постоянная работа особенно привлекала маму Женю, тем более, что у неё на руках  было трое детей и старая мать. Может быть, её отнюдь не пролетарское происхождение   мешало ей устроиться на работу. Во всяком случае, постоянно она нигде не работала.

7