Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

***

После того как Геруся с Виталькой удостоверились в том, что мать возвращаться не собирается, они сломали перегородку в комнате и стали жить попросторнее. Время от времени я заходила к Герусе поболтать и вообще отвести душу, и она всегда была рада видеть меня. В один прекрасный день осенью  1963 года она сказала мне, что ждёт ребёнка, и спросила меня, оставлять ей его или нет.  Мне не нравилась её семейная жизнь с Виталькой почти так же, как и художества моей матери. Право, не знаю, что для меня было неприятнее, поэтому я искренне считала, что второй ребёнок поставит Герусю в ещё большую зависимость от Витальки, и тогда с ним вовеки не рассчитаешься. Разумеется, я не могла решать за неё, кроме того, я чувствовала, что ей жаль расставаться именно с этим ребёнком. Геруся говорила, будто она чувствует, что это девочка, а ей так хотелось дочку, особенно после бестолкового сыночки Сашеньки.  И она оставила ребёнка.  В это же время они с Виталькой приняли участие в строительстве собственной квартиры в доме, который сооружался на Погонном проезде, прямо рядом с Богородскими  банями. Собственно говоря, дом строил завод «Красный богатырь», но все, кто был должен получить в нём квартиру, отрабатывал на стройке положенное количество часов. Работал там, главным образом, Виталька, но и Геруся несколько раз побывала на стройке в качестве учётчицы.

Ожидаемый Герусей младенец был не единственным за последнее время прибавлением  среди моих родственников. Кроме Машуни, родившейся в 1961 году, у брата Лёвы в июне 1962 года родился сын, как говорится, плод его внебрачной связи с «Соломиной» - молодой особой, с которой он шастал по своим любимым горам. Людка втрескалась в Ловуху насмерть, а он не преминул воспользоваться случаем. Ничего удивительно в их связи не было – у Ловухи вечно были какие-то «пассии» - но удивительным было то, что Соломина не побоялась родить внебрачного ребёнка, несмотря на свою весьма косную мать, которая попросту вытурила её из дому вместе с младенцем. Ловуха кинулся  за помощью к своей матери. Тинечка призвала на помощь  Елену Львовну, и тётечка взяла к себе Соломину вместе с малышом. Вот тут у меня в голове происходит некоторая путаница. Мне кажется, что лично я увидела нашего нового родственника именно в доме у Тинечки и даже в её новой комнате. Также мне кажется, что малышу в это время было восемь месяцев, и он был в синеньком комбинезоне. Но этого никак не может быть, потому что к февралю 1963 года Ловуха ещё не перебрался на новую квартиру.  Как же это могло произойти? Не помню. Помню только, что  маленький Лёвка напомнил мне своим складчатым личиком и огромными глазищами Аркадия Райкина, хотя глаза-то были точно Ловухины. Потом сходство с Райкиным стало пропадать, сходство с Ловухой проявлялось всё сильнее.  С тех пор, как тётушка забрала малыша к себе, он стал самой большой любовью в её жизни.

***

А я продолжала сражаться с жизненными трудностями по мере сил и возможностей. Я всё-таки была ещё очень большой неумехой, и многие обычные вещи доставляли мне кучу хлопот, но потихонечку я приучилась держать дом в чистоте и порядке,  кое-как готовить  и без конца экономить. А папа продолжал транжирить деньги на выпивку. В общем, каждый занимался своим делом. Разумеется, маменькины обещания относительно «дотации» оказались беспочвенными выдумками, да на неё никто и не рассчитывал.

В стране в это время происходили знаменательнейшие события.  В апреле 1961 года в космос полетел Юрий Гагарин. Я училась ещё в восьмом классе и помню, как на перемене прибежал один из наших мальчишек Толька Хлынов и сказал: «Человек в космосе! Наш! Его по телевизору показывают!» Мы побежали вниз, в пионерскую комнату, где стоял телевизор, и увиделм на экране расплывчатое изображение молодого парня в скафандре, который что-то говорил. По его изображению то и дело прокатывались волны, а звук его голоса был прерывистым.  Мы все обалдели от изумления и радости, и вечером, практически не сговариваясь, поехали на Красную площадь, где было полным-полно людей, которые вот так же, спонтанно пришли сюда, что называется, по велению сердца. Это было всеобщее народное ликование и удивительное народное единение. Такие минуты редко приходится испытывать в жизни. Второй раз мне удалось испытать это чувство после разгрома ГКЧП, но только оно не было таким целостным и чистым.

Потом в космос летали Герман Титов, Адриан Николаев, Валентина Терешкова. В принципе, тогда вся страна жила на подъёме, в ожидании близкого светлого будущего. Люди получали новые квартиры, покупали мебель, детишек стали одевать ярче и красивее, в магазинах появлялись заграничные красивые вещи.

Потом грянул Карибский кризис. Наш дорогой и любимый Никита Сергеевич Хрущёв совсем оборзел со своими драгоценными ракетами и попытался установить их на Кубе, прямо под  носом у США. Американцы сильно обиделись, несмотря на то, что вся Европа была утыкана их ракетами, направленными на нас. Создался очень  острый и опасный момент, когда вот-вот могла начаться атомная война. Нас выстроили на линейку в актовом зале, и наша историчка Ольга Николаевна произнесла перед нами речь по этому поводу. Честно говоря, мы были ещё слишком юными, чтобы осознать опасность положения, и не очень испугались. А потом Кеннеди позвонил Хрущёву, и всё уладилось. С тех пор мы очень полюбили Кеннеди, хотя и раньше считали его симпатичным и приятным мужчиной и любовались его красавицей-женой Жаклин. Когда их показывали в хронике. Во всяком случае, услышав весть о его гибели в Далласе, я испытала такое чувство, будто я потеряла своего родного человека.

Кажется, приблизительно в это время папа получил халтуру во Втором Медицинском институте. Помню, там надо было сделать фильм об искусственном сердечном стимуляторе, а чтобы показать, как он работает, требовалась мультипликационная вставка. Папа проработал там полгода или даже больше, и нам было чуть полегче жить, благодаря лишним 30-40 рублям в месяц, которые он там получал.

Был у нас с ним такой случай. Папа должен был получить  деньги за эту свою халтуру, а я попросила его купить мне кнопки, чтобы их куда-то там пришить, уж не помню. Кнопки стоили ровно четыре копейки за пакетик. Вечером папуля пришёл сильно подшофе и практически без денег. «Где же твои деньги?» спросила я.  «Я их потратил», - ответил папа.   «На что же такое ты их потратил?»  - поинтересовалась я.  «Ну, кнопки я тебе купил?» - «Купил. А где остальные?»  «Потратил». «На что потратил?» «Ну, кнопки я тебе купил?» И так по кругу.

Его не очень беспокоило то, что я в двадцатиградусный мороз хожу в капроне и лёгких туфельках на шпильке прямо по льду и снегу. Никаких тёплых вещей, кроме моего старого зимнего пальто, сшитого ещё в седьмом классе, у меня не было, а на голову я купила себе мужскую «боярку» за двенадцать рублей, и то не сразу.  Сейчас у меня прямо начинается насморк, когда я вспоминаю о том, как и в чём я носилась по морозу. Повторюсь, но скажу: хорошо ещё, что я почти не росла. Зато всё же раздавалась в ширину.

Вот один очень показательный случай. Брат Лёва никогда и ничего мне не дарил. Почему, я не знаю. В принципе, он не был жадным и охотно отдавал свои рубашки и свитеры папе, особенно, когда они жили вместе,  но он считал, что нас только двое, а ему надо было кормить четверых, позже и пятерых, даже шестерых. Он выплачивал пай сначала за одну кооперативную квартиру, потом за квартиру для Соломины с малышом, словом, расходов у него хватало. Зарабатывал он, конечно, очень хорошо, но и трат у него было достаточно, и он даже высчитал, что у нас с отцом на душу в семье приходится больше дохода, чем у него. Отец никогда не просил у него взаймы, потому что Ловуха денег обратно не брал, и папа считал, что это намёк «больше не проси». Он и не просил, а мне ничего подобного и в голову тогда не приходило.  Единственный раз (но мне кажется, это была Тамарина инициатива), когда мы были с папой в гостях у них на Велозаводской, Ловуха внезапно с криком «держи!» кинул мне довольно тяжёлый свёрток. В нём лежала голубовато-серая материя с белым рисунком. Я думаю, что это были весенние каникулы, как раз мой день рождения, вот они и сделали мне подарок.  Из этого материала тётя Валя Обалихина  сшила мне костюмчик – сарафан и жакет, которые можно было надевать с кофточкой или без, или носить по отдельности. Я носила этот костюмчик в седьмом, восьмом, девятом и десятом классах. А потом, в один прекрасный момент я присела на корточки перед нижним ящиком гардероба, и сарафан на моём высоком заду разъехался прямо по целой – до такой степени я его выносила.  Хорошо, что это случилось дома, а не где-нибудь ещё.

Каждую ложку, вилку, нож, тарелку которые я покупала в наше хозяйство, я нежно прижимала к сердцу, потому что впервые у меня было что-то моё. От матери у меня в хозяйстве осталась одна-единственная эмалированная тарелка и кусок материи от гардин размером метр на метр. Тарелка у меня жива до сих пор, как и первая купленная мной маленькая мисочка с белочкой на донышке. Белочка уже давным-давно стёрлась, а мисочку я всё ещё продолжаю прижимать к сердцу.

В школе всё было бы очень хорошо, если бы не эта идиотская практика. Во-первых, вставать надо было ни свет, ни заря, а для меня это был полный зарез. Во-вторых, такая безрукая рохля, как я, никак не могла приспособиться к высоким станкам. Меня то било током, то я никак не могла дотянуться до верхней части станка, чтобы заменить шпульку. Словом, для меня любая подобная работа была чистым наказанием, и я только и делала, что прогуливала эту проклятую практику. Вот Люда Кривич – совсем другое дело. Когда она повязывала голову платочком и грациозно склонялась над станком или просто по-хозяйски прогуливалась между станками, следя за их работой, на неё было любо-дорого смотреть. В конце концов, выход для меня нашёлся: меня перевели в мотальщицы (ударение на первом слоге). Там работа была намного примитивнее: надо было следить за тем, как нитки с больших бобин перематываются на шпульки и вовремя обрывать нити. Впервые я ощутила удовлетворение от своей работы. Кроме того, руки мои были заняты, а мозги свободны, и оказалось, что мне очень нравится такое состояние: я могу думать, о чём хочу, и в то же время делать какую-то однообразную работу и при этом почти сразу видеть результат своего труда. Мне до такой степени понравилось этим заниматься, что я решила поработать на фабрике в июне, после десятого класса. Я даже не ленилась рано вставать и с удовольствием шла вместе с прочим рабочим людом на свою работу. Но тут в меня мёртвой хваткой вцепилась тётушка Елена Львовна и порушила  моё счастье.

Дело в том, что я имела неосторожность пообещать ей поработать летом в её детском саду в качестве воспитательницы младшей группы. Я уже говорила о том, что тётя лелеяла мечту сделать из меня  педагога и воспользовалась случаем, чтобы воплотить свою заветную мечту в жизнь.  Я попробовала было поупираться, но тётя заявила, что я её подведу, так как в детском саду работать совсем некому и мне всенепременно следует ехать в Мамонтовку  на детсадовскую дачу.  Я поехала.

Кстати, в это время мы с папой жили даже не в его комнате, а в Ловухиной новой квартире, потому что Тамара с детьми уехала в Пицунду, Ловуха подался в горы, и мы попросту сторожили их новое жильё. С непривычки в трёх комнатах мы теряли друг друга, никто нам не мешал, погода стояла замечательная, и всё было бы великолепно, кабы не клопы. Они обрадовались новым постояльцам и жрали нас, как и сколько хотели. Ну, я покинула этот клопиный рай и отправилась в Мамонтовку.

Я стала воспитательницей в младшей группе и ещё работала на полставки прачкой. Если бы меня спросили тогда, что мне больше нравится делать, я бы с уверенностью ответила: быть прачкой. Работа с детьми настолько выматывала меня, что я со сладострастием неслась к корыту и котлам с кипятком. В моей группе было двадцать два ребёнка, из них пятнадцать мальчишек и только семь девочек. Моей главной задачей было поминутно пересчитывать детишек и держать их всех в поле зрения. Больше всего на свете я боялась кого-нибудь из них потерять.  Кстати, тётя иногда кричала во сне: ей снилось, что у неё потерялся ребёнок.

Конечно, за время своего пребывания в детском саду я переняла у тётушки кое-какие  приёмы, но мне было всего-навсего семнадцать лет, и воспитатель я была ещё никакой.  С обязанностями надзирателя я ещё кое-как справлялась, я следила за тем, чтобы дети были сыты, чтобы они не ходили сопливыми, не дрались между собой, соблюдали режим, читала им сказки на ночь. Однако самым моим счастливым моментом был тот, когда я поворачивалась к группе спиной, оставив детишек на попечение либо моей куда более опытной сменщицы, либо ночной няни. Среди детишек были и такие, которые мне очень нравились, и те, кто доводил меня до умоисступления. Больше всех мне запомнились два мальчонки. Один непослушный и нагловатый, ужасно невоспитанный. Игорь Долгашов лез всей пятернёй прямо в чашку с компотом, задирал соседей по столу, не слушал, что ему говорят, и совершал прочие ужасные преступления. Он очень ждал, когда к нему приедет его мама, но на родительский день вместо неё приехал его очень молодой дядя. Он взял племянника, погулял с ним где-то и часика через полтора привёл его обратно, в то время как других детей родители привели только к вечеру.  Когда же я их всех, наконец, уложила спать и проходила между кроваток, прощаясь с ними на ночь,  Игорь крепко ухватил меня за руку и прошептал: «Татьяна Львовна, а моя мама ко мне приедет?»    Мне стало невыносимо жаль его, я нагнулась к нему, поцеловала и сказала:  «Обязательно приедет. Спи». Он что-то пошептал про себя, глубоко вздохнул и тут же уснул.

Другим запомнившимся мне мальчиком был очаровательный трёхлетний малыш Лёня. Это было прелестное еврейское дитя: очень  маленькое, субтильное существо с огромными серо-голубыми глазами и с такими длинными, тяжёлыми ресницами, что они, казалось, могли перевесить его самого.   Лёня был прирождённым дамским угодником. Он оказался единственным кавалером трёх девиц за обеденным столом и во время трапез трещал, не закрывая рта и развлекая своих  дам, вместо того чтобы есть кашу или пить компот. Мало того, что девчонки, развесив уши, слушали его болтовню и забывали о еде, сам Лёня, набрав в ложку суп (после неоднократных напоминаний и понуканий), не успевал донести её до рта, как начинал болтать. Суп из ложки выливался обратно в тарелку, а Лёня всё так же самозабвенно продолжал развлекать почтеннейшую публику.  Кончалось тем, что присаживалась к нему и кормила его с ложки уже остывшим супом. Мотал он мои нервы ужасно, но он был такая очаровашка!    

Лев Львович Жданов-старший с Львом Львовичем Ждановым-младшим. Мамонтовка, середина 60-х гг.

В это лето тётя взяла с собой на дачу и маленького Лёвку. Он и до этого был в её группе в детском саду и исполнял роль того самого малыша, о котором должны были заботиться ребята постарше. Лёвка ел отвратительно – совсем ничего не ел – и нужно было долго плясать вокруг него, чтобы впихнуть в него хоть самую малость. В один прекрасный день  честь накормить кашей этого кузнечика выпала лично мне. Маленький злодей проглотил ровно две ложки и принялся воротить нос. Я довольно долго терпела его упрямство, а потом сказала: «Лёва, если ты не будешь есть, мне придётся позвать сюда козу!» Лёвка слез со своего маленького стульчика, подошёл ко мне, прижался к моему боку и, подняв на меня свои огромные глазищи, сказал: «Не надо козя!»  Мне стало так жалко бедного малыша: я настращала его какой-то неведомой козой, а он ко мне же и прибежал прятаться от этой страшной козы. Но ел он всё равно очень плохо. Он был худеньким, лёгеньким, очень юрким. Волосёнки у него были совсем светлыми, глаза огромными, тёмно-карими, а брови и длинные ресницы – чёрными: в общем, это был вылитый отец в том же возрасте.

Соломина и мой папа. Там же и тогда же

Один раз к нам на дачу приехали Соломина, Ловуха, мой папа и даже Тинечка.  Мы все вместе отправились на маленький пляж на Уче, а там рядом пасся табун лошадей. Мой дорогой папа, будучи, разумеется, в лёгком подпитии, возжелал погладить хорошенького жеребёночка, который не отходил от своей матери, большой и сильной кобылы. Когда мой храбрый папуля затесался в этот табун, мы все замерли от страха,  - но ничего, всё обошлось. Папа спокойно погладил жеребёнка, и никто его не тронул. Наверное, лошади почувствовали, что он ничего плохого малышу не сделает. Папа с детства обожал лошадей, собак и прочих зверюг и умел отлично ладить с ними. Я же почему-то всю жизнь боюсь животных. Помню такую сцену: мама Женя держит меня на руках и уговаривает погладить лошадь по морде, и сама её гладит. У меня же сердце замирает от страха, и я не могу заставить себя дотронуться до лошадиной морды. Так и не погладила.

Глядя на Соломину, я всё удивлялась: чего наш Ловуха в ней нашёл? Тощая, длинная, в очках. Тамара-то намного симпатичнее. К тому же, глаза у Соломины были вечно на мокром месте. Мой папа говорил, что он с такой плаксой и двух часов бы не выдержал, что это Ловухе нравится доводить баб до слёз, а потом их утешать. Тем не менее он охотно предоставлял им свою комнату для свиданок и только удивлялся тому, что Ловуха ни за что ничего не принесёт Соломине, чтобы её угостить. «Она же голодная, после работы, - говорил папа, а он из дому и сытый. Вот она и воет с голодухи».  Вероятно, доля истины в его словах и была, но плакала Соломина скорее от своего несчастья: ей очень хотелось, чтобы Лёвка бросил Тамару и ушёл к ней, но Ловуха не собирался этого делать. Кроме того, некоторые женщины умеют своей истеричностью привлечь к себе внимание мужчин, только не  таких, как мой папа. Вот Ловуха, тот любил поковыряться в психологических тонкостях.  

Тётка и племянник. Мамонтовка, 1964 г.

Тинечка привечала Соломину, в основном, в пику Тамаре. Если бы Соломина стала Ловухиной законной женой, Тинечка тут же бы нашла сотню причин для придирок. Кроме того, ей было ужасно приятно, что маленький Лёвка так похож на большого Лёву.

Соломина работала на каком-то телевизионном заводе и вовсе не была кладезем знаний. Как известно, умные и образованные мужчины часто ищут для себя чего-нибудь попроще.  Всё же Ловуха сумел сделать из Соломины сначала машинистку, а потом и редактора и пристроил её на работу в издательство. Сильно поднатужившись, он со временем построил  для Соломины с малышом двухкомнатную кооперативную квартиру, и Соломина перестала зависеть от своей вздорной мамаши, которая, хоть и поддерживала с ней отношения, но всё равно считала дочь великой грешницей за то, что та родила ребёнка, не имея мужа.  Вот старшей своей дочерью, вышедшей замуж за немца из ГДР, она чрезвычайно гордилась. Надо сказать, что сестра присылала Соломине детские вещички для Лёвки и для неё самой, и даже мне от Соломины перепала летняя юбочка из даров её сестры.

Соломина была непрочь время от времени закатить скандал своему дорогому возлюбленному и однажды во время такого скандала швырнула маленького Лёвку большому Ловухе, сказав: вот теперь ты его и воспитывай! Большому Ловухе ничего не оставалось делать, как взять малыша и привезти его домой, к жене и детям. Тут, конечно, могло случиться всё, что угодно, но произошло самое неожиданное: Тамара приняла малыша. И хотя потом он всё же вернулся к матери, маленький Лёвка часто бывал у Ловухи дома, дружил со своими сёстрами и братом, и с Тамарой тоже. Но это я сильно забежала вперёд, надо вернуться в лето 1964 года.

Итак, я погибала на педагогическо-прачечной ниве  и не чаяла дожить до конца лета. Меня очень беспокоило ещё одно обстоятельство. Геруся-то в это время была уже на сносях и могла вот-вот родить. Тогда не было никакого УЗИ, чтобы узнать пол ребёнка, не было и мобильных телефонов, чтобы узнать или сообщить новости. Да вообще никаких телефонов  у нас никогда не было. Кроме этого, моя соседка Лилька Поликанина, которой в этом году стукнуло уже двадцать лет, собралась выйти замуж и пригласила меня на свадьбу, как раз в самом конце июля. Моя же дорогая тётушка Елена Львовна, совершенно помешанная на своей работе, искренне считала чужие свадьбы, роды, похороны, дни рождения досадной помехой педагогическому процессу. Мне – кровь из носу – надо было вырваться хоть на два дня в Москву, а она всё твердила, что это никак невозможно и что с моей стороны это будет чуть ли не предательством. В конце концов, мне удалось как-то договориться с моей сменщицей Юлией Марковной, пожилой и опытной воспитательницей, и я понеслась в Москву. Чем больше я приближалась к родному дому, тем сильнее меня трясла лихоманка: как Гера?  Как Гера? От трамвайной остановки я чуть ли не бежала бегом, я взлетела по лестнице и ворвалась в коридор. В коридоре у раковины виднелась массивная фигура Елены Павловны, бабушки Гали Сохряковой. Она что-то стирала в большом тазу. Я еле поздоровалась с ней и тут же выпалила: «Что Гера? Родила?»  «Родила, родила», - спокойно и неторопливо ответила Елена Павловна.  «Кого родила?» - завопила я. «Кого-кого, девочку родила», - так же спокойно ответила она. Я рванула дверь нашей комнаты. Геруся стояла спиной ко мне. Она медленно повернулась, и я увидела на руках у неё крошечную девочку. Честное слово, у меня от волнения немного закружилась голова. Я быстро заглянула малышке в личико. Треугольная мордашка с совершенно кошачьими мускулами вокруг рта, длиннющие загнутые тёмные ресницы, тёмные волосики, на крошечном носике – белые прыщики. В общем, прелесть. Всё остальное было запелёнуто в лёгкое одеяльце. Я расцеловалась с Герусей, и она поведала мне, что роды были лёгкими, длились всего четыре часа, что у неё не было ни одного разрыва, что она до конца была уверена в рождении девочки и не ошиблась. Малышку назвали Ритусей, в честь Виталькиной двоюродной сестры, очень красивой и милой девушки. Гера покормила малышку, перепеленала её, снова завернула в одеяло, и я вышла со своей новой двоюродной сестрёнкой на руках во двор и села на скамейку под нашим окном. Ритуське  было ровно семь дней. Я так боялась нанести ей какой-нибудь вред или уронить её, что у меня  от напряжения совершенно затекла левая рука. Я выдержала эдак минут сорок, вернулась домой и вручила Герусе дочь целой и невредимой,  а Ритуська всё так же крепко спала, заплющив свои длинные загнутые реснички. Я  видела, что Геруся очень счастлива, и радовалась за неё. Брату Саше в это время было десять лет, и он находился в пионерском лагере, куда его на лето пристраивала Виталькина мать Клавдия Георгиевна. Виталька тоже радовался дочке, у которой глаза были так похожи на его собственные. Сложение у Ритуси было очень аккуратное, и она казалась очень складным ребёнком. Она не была нервной или скандальной девочкой, жила по режиму, а если она этот режим нарушала, Геруся уже не сходила с ума, как это было с Сашкой, и старалась приладиться к потребностям малышки, и всем от этого было спокойнее.

Если я не ошибаюсь, дедушка Михаил Иванович Соболев умер незадолго до рождения Ритуси. Это был какой-то рок: мама Женя умерла за месяц до рождения Саши, дедушка Миша  - за месяц-другой до рождения Ритуси. Такое впечатление, будто они освобождали место для своих внуков на этой земле.

***

Я едва успела отгулять на Лилькиной свадьбе и тут же вернулась в Мамонтовку. Со скрежетом зубовным я честно отработала последний месяц, хотя  надо сказать, к концу августа работать стало немного легче, потому что многих детей уже разобрали по домам. Но моя дорогая тётя не была бы Еленой Львовной Ждановой, если бы она вот так просто взяла да и отпустила бы меня домой. Я-то мечтала сразу после приезда в Москву отправиться по своим делам. Я соскучилась по отцу, по Тинечке, мне хотелось поскорее отряхнуть детскосадский прах со своих ног, и вообще пора было готовиться к школе. Ан-нет: тётушка и здесь вцепилась в меня намертво. По приезде в Москву мы три дня безвылазно сидели в детском саду и готовили помещение группы к приёму детей: разбирали вещи, игрушки, посуду, отмывали полы и стены, и окна, и конца-краю этому занятию не было видно. Тётушка сама трудилась в поте лица и мне спуску не давала. Ночевали мы тоже в детском саду. В конце концов, я выпросилась у неё поехать к Тинечке, чтобы выстирать и выгладить  огромные шёлковые занавеси для группы. С каким наслаждением я вырвалась на волю, один Бог ведает. Я приехала к Тинечке, расцеловалась с нею, она меня накормила, и я принялась за стирку и глажку. Выстирать эти занавеси было не так трудно, но гладить их надо было влажными, и это было истинным мучением. Я мусолила их часа три, падая от усталости. Потом я аккуратнейшим образом сложила все шесть штук и плюхнулась, наконец, спать. С утра я схватила эти проклятые занавеси и поволокла их в детский сад. Тётушка осталась весьма довольна качеством моей работы, но никак не могла взять в толк, что меня пора отпустить на волю.  Ведь буквально через  день начинался мой последний учебный год в школе.

Помнится, я снова поехала к Тинечке, потому что отца ещё не было дома: кажется, он был в какой-то командировке, точно не помню. За лето я заработала очень мало, ставки были низкими, из них ещё высчитывали на питание. На оставшиеся деньги я купила себе комплект нижнего белья из трикотажа цвета взбесившейся сёмги и отрез материи ярко-зелёного цвета в мелкую красно-чёрно-белую клетку. Из этой материи мама Люды Кривич Анна Ивановна сшила мне очень простенький костюмчик, который я потом тоже долго донашивала.  До чего же она была добра ко мне! Я не успела при жизни поблагодарить её за всё, что она сделала для меня.  Я благодарю её здесь и молю: Господи, дай мне встретиться с Анной Ивановной на том свете и сказать ей спасибо за всё, всё, всё.

35