Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

Какие же выводы можно сделать, прочитав это знаменательное письмо, написанное моим прадедушкой?  Прежде всего, сразу становится ясно, что   оно написано человеком, не слишком образованным, но пообтёршимся в театральном кругу.  (Брат Лёва сохранил орфографию и синтаксис оригинала, когда перепечатывал  это письмо, и я тоже ничего не изменила в нём).  Все эти ссылки на героев Шиллера, все пафосные заявления, все драматические перепады повествования сильно смахивают на монолог какого-нибудь персонажа из трагедии или драмы, автор которой не совсем в ладах с нормами русского языка. С другой стороны, буквально в каждом слове трепещет живое чувство обиды и оскорбления, и у меня это письмо вызывает искреннее сочувствие к прадедушке Григорию Евсеевичу. Мне кажется, из этого письма видно, что он человек добрый, чадолюбивый, общительный, не жадный, но не очень везучий и безалаберный, а также то, что он любитель выпить и побегать за юбками. Он обижен и оскорблён словами и поступками своего старшего сына Льва, на   которого он возлагал большие надежды, и считает, что все отрицательные черты характера тот получил исключительно от своей матери, а вовсе не от него самого. Он не верит в успех своего сына на литературном поприще и полагает, что тому не следует гоняться за журавлём в небе, а надо крепко держать синицу в руках, то есть оставаться суфлёром, жить при театре и иметь твёрдый заработок. Видно также, что их отношения дошли до точки кипения, и терпение родителя по отношению к дорогому сыночку совершенно истощилось.

Но я также верю и в то, что упрёки в письме Льва Григорьевича (которого у нас нет) в отношении своего отца скорее всего достаточно справедливы. Думаю, что оба наших дорогих предка были «хорошими подарками» в жизни, каждый в своём роде, и один другого вполне стоил. Но при этом, если бы мне предоставили право решать, кто из них симпатичнее, я бы, наверное, всё же выбрала прадедушку.

Что же касается непосредственно фактов их жизни, то здесь тоже можно кое-что для себя прояснить. Прежде всего можно вычислить возраст Григория Евсеевича. Письмо написано в 1896 году, в нём он упоминает, что ему 58 лет, стало быть, он родился в 1838 году или даже в самом конце 1837 года. Таким образом, он был лет на 9-10 моложе Льва Николаевича Толстого и теоретически мог даже увидеть Лермонтова или Гоголя.  Прадедушка пишет, что в 18 лет он остался сиротой и из всех своих родственников упоминает только брата Осипа. Были ли у него другие братья и ли сёстры?

По тем же подсчётам получается, что его старший сын Лев родился, когда ему самому было лет 25. Можно предположить, что прадедушка женился приблизительно за год до этого события. Можно также предположить, что та самая легендарная балерина или актриса, имевшая псевдоним Жданова, и была его законной супругой. Вероятно, это именно она дожила чуть ли не до столетнего возраста и передала через своего сына нам свой псевдоним в качестве фамилии.

Из письма явствует, что у прадедушки было три сына: Лев, Владимир и Егор. Думаю, что полное имя Егора было Григорий, потому что и Тинечка, и тётушка Елена Львовна упоминали о дяде Володе и дяде Грише, которые какое-то время жили совсем рядом с ними, чуть ли не в одном дворе (где?). К сожалению, не совсем понятно, что это за солдатчина, от которой Егору следует отдохнуть.

В своём письме прадедушка упоминает города Хотин, Херсон, Белую Церковь, Николаев, Одессу, а сам он пишет из Умани. Все эти города ныне находятся на территории Украины. Если вспомнить, что дед родился в Киеве, то можно предположить, что его отец и вся их семья до поры до времени колесили по югу России, вероятно, вместе с тем театром, в котором служили прадедушка и прабабушка. Ясно, что никакого своего дома у них не было, и вполне возможно, что у деда с детства сохранилась привычка к кочевой жизни, к частым переездам с квартиры на квартиру и отсутствие привязанности к какому-либо месту на земле. Понятно также,  что позже их заносило и в Москву, но не надолго.

Можно высчитать, что приблизительно в 1870 году, когда прадеду было около 33 лет, от него сбежала жена. (Забегая вперёд, отметим, что от дедушки жена тоже сбежала). Тут есть маленькая неясность: чуть раньше прадедушка пишет «и я остался с тремя», а чуть позже замечает « я остаюсь с одним сыном в Хотине, других забрали и онесчастливили». Кто забрал, куда и насколько?

Далее, из письма ясно, что прадедушке пришлось поработать в полиции за взятки. Кем?

Из взаимных попрёков деда и прадеда можно понять, что дед считал отца никчёмным пьяницей и старым развратником, а прадед считала сына жестокосердным и мстительным типом, драчуном, игроком и бессовестным бабником. Все эти характеристики вполне соответствуют тем, которые мне приходилось слышать от моего отца и тётушек в адрес их дорогого родителя, поэтому можно считать их вполне справедливыми.

Я могу сделать одно предположение (но только предположение). Когда мой папа говорил о том, что еврейская община отвернулась от деда, после того как он женился на православной и переменил веру, то, возможно, он ошибался, и разрыв произошёл раньше, просто после окончательной ссоры деда с прадедом. Приходилось ли им общаться после этого? Когда именно и где умерли прадедушка и прабабушка? Мы этого не знаем.

Во всяком случае, я очень рада, что у нас есть такой замечательный документ, как это письмо, и я очень благодарна брату Лёве, за то, что он не поленился разобрать его и перепечатать.

Мало этого: на оборотной стороне последней странички письма дедовой рукой написаны такие знаменательные строки: «В ответ на это письмо послал почтовых расписок и проч. Всего на 1000 р., начиная с 88 года. (Матери деньги посылались особо).  5/Х 96».

А еще есть небольшое письмо, написанное дедом бабушке, по-видимому, еще до свадьбы, и письмо к бабушке, написанное ее сестрой  в тот момент, когда у бабушки с дедом было уже пятеро детей, и она не чаяла, как с ним расстаться.

Привожу письмо деда.

Четверг 10 –го. (+10=20) Сейчас восполучил твоих 2 письма: от 6-го апреля, заказное, и от 8-го апреля, где ты пишешь о Викторе. Милая, дорогая моя, лютик мой, Чутанька! Я так жестоко наказан за свою глупость, что ты и представить себе не можешь. Я наказан тем, что мог огорчить тебя. Но этому есть оправдвние. Ты стоишь и любви, и поклонения. А я? За что меня любить? Надо быть очень доброй, нежной и «глупой», чтобы питать ко мне нежныя чувства. И вот, сознавая это, я иногда и сумасшедствую. Но за твои слова о притворстве я тебя тоже больно накажу при свидании, птичка моя… Просто, знаешь, как детей наказывают: отшлёпаю больно-больно!.. Как можно приписать мне подобное предположение по отношению к тебе?.. Да я бы за твою чистую и искреннюю ушу и кровь капля по капле отдал! Верь! А, как я уже говорил: я считаю тебя слишком невинной, чистой и белоснежной, чтобы понимать ту, земную любовь, какая существует между мужем и женой. Ну, да Бог с ним! До 20-го ещё 10 дней! Что со мной будет!!!.. Чута, люблю, люблю! Мари на её деловое письмо я ответил давно, верно, она уже получила его. Письма от «-го апреля, заказного мне не доставили. Но оно не пропадёт. Я его нынче же разыщу! Володя лечится. Около 16-го числа, доктор сказал, т.е. через неделю, - можно будет сказать: пустит ли он его в Нижний. Если нет, - то я оставлю его у Чарского, где ему будет очень хорошо. Котю мы оба целуем. Всей семье шлём сердечный привет.

От пастора бумагу я получу только 15-го утром. Числа 16-го или не позже 17-го батюшка сможет её получить. Раньше никак нельзя. Здесь меня будут оглашать, а это произойти может только на Пасхе, т. е. 13 и 14-го. Писать тебе буду каждый-каждый день… Ох, как у меня сердце сжимается при мысли, что я тебя огорчил!!. Не буду, не буду! Никогда больше не буду. Насчёт артистов ты верно писала. Дело улаживается. Да, ведь это неизбежно для всех авторов, не только для меня, начинающего новичка, да ещё – сослуживца. Каждый думает: «вот дураку счастье! Отчего это я не написал и не ставлю пьесы?..» Ведь люди очень слабодушны.. Чужая удача редко радует кого. Ну, да Бог с ними. А моё божество – скоро ли оно будет со мной? Ты теперь причащалась, значит, совсем чиста и безгрешна…  Я даже боюсь мысленно обнять тебя крепко, чтобы корсет хрустнул, и расцеловать до безумия. Ну так и быть: с твоего позволения: раз, два… и так до бесконечности!..

Виктор-дурак ревнует, я думаю. Спроси Катьку – она скажет. Подшиваловой что за печаль – я уж не понимаю! Ну, да чёр…. Бог с ними! Чуть было не выругался! Целую, целую, целую! Люблю. Как – увидишь скоро. Твой на всю жизнь.

Львёнок.

Ну, вот чистейший образец ждановского мужского стиля.  Дорогой дедушка прямо-таки тает от любви (читай, желания), сентиментальничает и лжёт в каждом слове, при этом явно косит под Льва Толстого (это насчёт бабушкиной неземной чистоты и своей собственной незначительности). Бедная бабушка! Ведь почти любая молодая девушка растаяла бы, получив накануне свадьбы такое письмо с бесконечными просьбами о прощении, признаниями в любви и кучей восклицательных знаков. И ведь почти всё наврал: и обижал, и оскорблял, и, возможно, разлюбил, и до бегства из дома довёл. Почему-то мне кажется, что похожее письмо могли бы написать и мой отец, и брат Лёва, и оба его сына Алексей и Лев, и даже его внук Боря. Что-то есть в них во всех общее.

Бабушка Мария Ивановна

Надо сказать, что во всей этой семейной истории фигура бабушки Марии Ивановны мне представляется почему-то более интересной и загадочной. Конечно, о ней мы тоже слишком мало знаем. Она умерла за три года до рождения брата Левы и за двадцать шесть лет до моего рождения – в 1921 году в Нижнем Новгороде, от тифа. Все три ее дочери взахлеб говорили об ее красоте, доброте, умелых руках, таланте, способностях, любви к ним – к ее детям. И я часто думаю о том, как же сумел ее достать дорогой дедушка, что она бросила пятерых детей, младшим из которых в то время было всего по пяти лет, чтобы пойти на фронт работать в госпитале, потому что другого способа уйти от него у нее не было. Все, что я знаю о бабушке, можно перечислить в нескольких словах. Ее звали Мария Ивановна Клокова. Она была дочерью военного, родом с Волги. Ее дядя, брат отца, был речным капитаном. У нее была родная сестра, которую тоже звали Марией, потому что в момент рождения сестры, которая была моложе ее всего-то, кажется, на год, бабушка умирала и должна была скончаться, но выжила чудом, поэтому ее семейное прозвище было Чута (от слова «чудо»). Однако в этот краткий период ее борьбы за жизнь отчаявшиеся родители назвали новорожденную девочку Марией, пытаясь сохранить в семье это имя, так и получились у них две Маши. Потом они удочерили еще одну девочку, судя по фотографиям, похожую на обеих Маш, которую почему-то называли Севкой. Наверное, у них были еще и братья и сестры, но я ничего, к сожалению, об этом не знаю. Бабушка была явно намного моложе деда и выходила она замуж совсем молоденькой. Как они познакомились, я не знаю, но у меня осталось впечатление, будто бы она пришла к нему со своими литературными опытами, а может быть, это всего лишь легенда. Во всяком случае, у меня есть какие-то ее девичьи писания, жалко, не дневник. Тетушка Елена Львовна рассказывала, что бабушка писала стихи, детские сказки, пела, играла на гитаре, рисовала и вырезывала чудесные фигурки из бумаги. Тетушка тоже хорошо умела вырезывать из бумаги, наверное, научилась у бабушки. Помимо этого, бабушка пекла необыкновенно вкусные куличи и делала разные вкусные пасхи из творога, также как-то по-особому раскрашивала пасхальные яйца, хотя вообще заниматься хозяйством в доме не любила, ей это было неинтересно. Думаю, что в этом тетушка целиком и полностью походила на бабушку; ее всю жизнь интересовали только праздники и подготовка к ним (в детском саду), а каждодневные готовки ее никак не увлекали. Но бабушка еще умела хорошо шить, она обшивала всех детей, начиная с нижнего белья и кончая пальтишками, при этом она сама придумывала фасоны, и мне кажется, в этом во всем тоже проявлялось что-то театральное – любовь к празднику, к неординарности существования. Что же касается ее внешности, то тут мы можем судить сами, так как сохранилось несколько ее фотографий. Бабушка была невысокой, но стройной женщиной с темными пушистыми волосами и большими карими глазами под соболиными высокими бровями. Отец рассказывал, что когда они жили в Царском Селе и мать выходила с ним и братом, двумя малышами, погулять, кавалергарды или уланы сажали их перед собой на лошадь и немножко катали, что было поводом пофлиртовать с их хорошенькой мамой. Дед ее ревновал и устраивал жуткие сцены, а иногда попросту бил. Тинечка и тетечка рассказывали, что дед при всем своем хилом росте отличался необыкновенной силой, еще в молодости он работал грузчиком в порту. При этом дорогой дедушка сам себе ни в каких жизненных удовольствиях не отказывал: мало того, что у него было множество любовниц в свете – скорее всего, в литературном и театральном кругу - в доме постоянно менялись бонны и гувернантки, которые не могли отказать в женском внимании обаятельному хозяину дома, а бабушка должна была все это терпеть.

Мне кажется, это пресловутое ждановское обаяние передалось исключительно мужским членам нашей семьи – что папуле, что Ловухе-старшему, что Алеше, что Ловухе-младшему, а вот женской части нашей семьи от него не досталось ничего..

Слева направо: Тамара, Елена, Лев, Лев Григорьевич, Игорь, Татьяна

От бабушки же нам всем достались ее замечательные карие глаза с длинными черными ресницами и темные брови выразительного рисунка – всем сестрам по серьгам, поэтому, когда моя мать орала на меня, чтобы я перестала таращиться на нее своими жидовскими глазами, она глубоко заблуждалась: глаза-то были хоть и от отца, наполовину еврея, но на самом-то деле бабушкиными, абсолютно русскими, может быть, чуть с примесью татарщинки, ведь бабушка была с Волги. Полностью ее глаза унаследовали младшая из дочерей Тамара и оба сына – мой папа Лев и его брат-близнец Игорь. У Тинечки глаза тоже были большими и карими, и брови тоже были густыми и широкими, но они имели немножко другой рисунок. Брат Лева и маленький Ловуха получили свои глазищи от нее.  В устройстве Тинечкиных глаз мне чудилось нечто птичье. Из всех детей на деда больше всех была похожа тетечка Елена Львовна, но говорить ей об этом было нельзя, она бы сильно расстроилась, так как деда они дружно ненавидели, и было за что.

Теперь я хочу привести письмо бабушки, единственное сохранившееся у нас, адресованное мужу из Вятки. Вот это письмо.

27-го Августа.

Не стыдно тебе рыжая ты крыса писать наказы да приказы разныя что я ребёнок малый что-ли? Или дети то на твоём попечении взросли? Успокойся и не глупи больше… на Аляске мы уже были и дети остались целы побывали и на ярмарке и у мамы на могилке. Наняла девушку. Девушка попалась смирная, хорошая с детьми ласковая. Тамарка всё хнычет – думаю, что зуб выйдет скоро. Татьяна много ест и всё толстеет только Тусинька поправляется. Посылаю тебе деньги. Маня очень хлопотала и взяла у Васи из подотчётных

Я здорова и дети все наши тоже. Котя не перешла из-за местоимения. Целуем тебя. Маня и Вася кланяются

Чута

Пиши чаще и подробнее

г.Вятка – 3 сент. 1905.

Письмо, конечно, маленькое, но из него можно понять, что на какой-то период бабушка осталась одна с тремя девочками (сыновья ещё не родились)  Тамаре Львовне нет ещё и года, Тинечке семь лет, Елене Львовне – четыре. Видимо, дед нуждался в деньгах, и насколько я понимаю, сестра бабушки и её муж раздобыли эти деньги.  Всё письмо, видимо, написано в спешке, почти без знаков препинания, прямо как телеграмма. Впервые узнаю из этого письма, что Елену в семье называли «Тусинька».

Напишу здесь, а то забуду.
Тетечка в свое время рассказывала мне, как еще до рождения малышей, они ехали с мамой в поезде и как мама предупредила их, чтобы они сделали вид, будто они не узнают своего отца и даже вовсе с ним незнакомы, когда он войдет в купе и сядет напротив них. Дело в том, что дед одно время придерживался весьма либеральных (не революционных) взглядов и издавал журнал «Былое и грядущее», из-за которого за ним охотилась охранка. Кажется, он даже некоторое время сидел в тюрьме, после чего он перестал издавать сомнительные журналы, а начал писать вполне верноподданические романы. У меня есть мечта добраться хотя бы до одного номера «Былого и грядущего» и посмотреть, был ли он на самом деле таким крамольным.

А вот письмо, написанное сестрой бабушки уже в тот момент, когда бабушка пыталась уйти от деда.

Милая Чута!

Сейчас получила твою открытку. Думаю если уже приходили из полиции, то этим не ограничутся, так это дело не оставят потребуют ещё. Не падай духом для тебя нет ничего страшного. Он только грозит. Всё дело в том ему хочется детей оставить себе поэтому он и изощряется на все выдумки, он прекрасно знает что в случае развода мальчиков у него отберут. Хлопочи паспорт, деньги на дорогу я немедленно вышлю, вообще есть ли у тебя на расходы и сколько надо и как выслать деньги на кого, мы с тобой не чужие, да и до стеснения ли тут, - всё это пустяки только бы тебя выручить мне и взять к себе у меня всё сердце изболелось что ты бедная одна здесь.

Вот что я ещё придумала. Маня ведь в Петербурге я не знаю её адресса. Пошли кого-нибудь в адрессный стол справиться о её адресе. Пошли ей письмо. Она живёт в семье доктора с женой которого они подруги. Маня всё же хороший человек и она тебе поможет. С своей стороны я делаю вот что: посылаю за Колиным учителем у него в Петербурге друзья, он попросит их сходить в адрессный стол достать адресс Мани. Получив адресс я сейчас же напишу ей она придёт к тебе. Я знакома и с ея подругой она тоже врач. По крайней мере ты будешь не одна у тебя будут люди, которые при случае тебе окажут помощь.

Дарье Алексеевне я писала всё, - но она так стара что сама нуждается в помощи. В случае чего (чего я никогда не думаю) придётся приехать Василию. Не бойся ничего и хлопочи, может быть надо опять идти к полицмейстеру?

Считается он человеком умным, а одно упустил из виду, что вырастут дети и узнав всё отвернутся от него сами, твои письма целы: бывает хуже. Теперь наверно недолго

Может быть ты сама найдёшь Маню, это было бы скорее. Но я сегодня же примусь за розыски. Будь здорова. Целую детей.

Твоя М.

4 го Декабря 1913 г.

Это письмо тоже написано без особого старания соблюдать правила орфографии и особенно синтаксиса, что, наверное, ещё больше подчёркивает близкое родство обеих Марий. Не совсем понятно, где в это время жила бабушка – в Петербурге ли, в Царском ли Селе или где-то ещё. Ясно одно: она пыталась развестись с дедом, уйти от него и забрать детей. Однако до революции это было непросто: дед не давал ей паспорта и мог вернуть её к себе при помощи полиции. Вот и пришлось бабушке дожидаться начала первой мировой войны (кстати, это письмо написано за восемь месяцев до её начала), чтобы уйти от деда на войну, откуда отзывать никого уже не имели права. Насколько я знаю, она сначала уехала к сестре в Нижний – видимо, туда её дед без детей отпустил, – а потом уже на фронт. Кстати, кто такая Дарья Алексеевна, упомянутая в письме, и кто такая Маня, я тоже не знаю.   
Насколько все пятеро детей обожали маму, настолько же они боялись и ненавидели отца, особенно дочери. Старшим от него доставалось больше остальных: и Тинечка, и тетушка рассказывали о том, как он их бил, плевал им в лицо, издевался над ними, обзывал их неприличными словами, а потом совал им свою руку, чтобы они ее целовали. Он кричал им, что они – гири на его ногах, проклинал их. Когда бабушка ушла на первую мировую войну, девочки остались совсем без присмотра. Тетя рассказывала, что в гимназию они ходили грязными, оборванными, обовшивевшими – это после маминых-то забот. Все письма и подарки, которые она им присылала, дед рвал и выбрасывал – считал себя сильно оскорбленным поведением жены, прямо как новоявленный мистер Домби, и вообще любил разыгрывать из себя Льва Толстого. Нельзя сказать, чтобы он не любил своих детей, но он вел себя, как деспот, и считал, что все должны подчиняться его деспотизму: повиноваться его взгляду, не то что слову, не мешать ему жить, как ему хочется, а дышать тогда, когда он разрешит или прикажет. Тинечка рассказывала мне, что она настолько его ненавидела, что как-то кралась вслед за ним по дому с ножом в руке и думала, ударить его или не ударить. Бог уберег. Но как только дочери достигали определенного возраста, они все тут же убегали из дому, в соответствии со своим характером и темпераментом: Тинечка первой ушла на гражданскую войну вместе с красными (кажется, вслед за своим возлюбленным). Елена поступила на работу в детский сад в Ливадии, а Тамара выскочила замуж. Отец и Игорь оставались жить вместе с дедом, и хотя он был к ним чуточку снисходительнее, чем к старшим дочерям, все равно им приходилось несладко.

Ишка и Лёлька в Одессе

Надо еще помнить, когда и где все это происходило. Дед со всеми пятью детьми в то время жил в Крыму, а произошло это так. У деда в общем-то никогда не было собственного дома, семья обычно снимала дом или квартиру, преимущественно в Царском Селе, а на лето уезжала в Крым. Перед началом первой мировой войны, которая разразилась как раз летом, они и были в Крыму, завязли там, а потом немцы отрезали юг России от ее севера, и уже ни в какой там Петроград или в Царское Село они вернуться не могли. Вот и жили они на дачах или в домах разных писателей – знакомых деда. Я знаю, что они жили на даче у Даля, а потом в доме Новикова – директора Чеховского театра в Ялте. Отец показал мне этот дом, когда мы с ним ездили в Ялту на отдых. Пока в Крыму были белые, еще можно было жить: то есть, было что покушать. Великий русский писатель устроился интендантом в какой-то белогвардейский санаторий или госпиталь, часто уезжал по делам, а мальчишкам оставлял мешок риса и сухофрукты, из которых мой отец варил что-то вроде гурьевской каши. Игорь готовить не умел и не любил, а сестры к этому времени все разбежались, мама же служила сестрой милосердия в госпитале в Бендерах. Она получила военное звание, к ней обращались “ваше превосходительство”, но своих детей она так никогда больше и не увидела. В 1921 году она уехала к сестре в Нижний Новгород, заболела там тифом и умерла. Я думаю, она бы меня очень любила и Ловуху тоже.

2