КОНСКИЙ ХВОСТ
Primum vivere
Прежде всего – жить
Светлана Алексеевна уходит из нашей школы. Я ухожу от матери.
Мать уезжает из Москвы. Моя жизнь с отцом и Тинечкой.
Новые
родственники. Моя работа в детском саду.
Сейчас я подхожу к тому моменту, который оказался переломным в моей судьбе. Первым таким моментом я считаю смерть мамы Жени и приезд матери. Тогда мне было семь лет. И вот прошли ещё семь лет, и мне предстояло снова пережить крутой поворот.
Итак, первого сентября 1961 года я отправилась в восьмой класс, жизнерадостно предвкушая встречу с нашей Светланой Алексеевной. Я вошла во двор перед школой и присоединилась к группе девочек из нашего класса. Рядом стояли и мальчишки, но они после лета держались уж очень независимо. Как всегда, наша школьная стая гудела, звенела, смеялась и перекрикивалась. Светлана Алексеевна была тут же с нами, но я заметила, что у девочек, стоявших рядом с ней, был совсем невесёлый вид. «Что случилась? – спросила я. – В чём дело?» «Наша Света от нас уходит», - буркнула мне Женя Филатова. «Как уходит? Куда?» «Совсем уходит. Будет работать в интернате».
У меня было такое ощущение, будто кто-то сильно ударил меня кулаком в поддых. Зачем она уходит? Как мы будем без неё? Как она может уйти от нас? Что я без неё буду делать?
Я пробилась сквозь стайку наших девочек прямо к Светлане Алексеевне и высыпала ей все эти вопросы, кроме последнего. Светлана Алексеевна стояла печальная, но на все наши вопросы отвечала твёрдо и серьёзно: «Так надо. Это необходимо. Так сложились обстоятельства. Иногда так в жизни бывает». Мы так и не поняли, зачем и почему она нас покидает. Растерянные и обескураженные, мы потащились в класс на занятия. Вместо Светланы Алексеевны, нашей классной руководительницей стала Евгения Андреевна, преподавательница химии. Русский язык и литературу у нас теперь должна была вести Александра Ивановна Кузнецова, дама средних лет, опытный преподаватель и добрая женщина, да только мне совсем не нужная. Она очень хорошо ко мне относилась и многое нам дала, но не ей я мечтала писать свои сочинения и не от неё получать поощрение и похвалы. Мне была нужна моя Светлана Алексеевна.
Конечно, мы постепенно привыкли к Александре Ивановне – и к её высокому голосу с чёткими интонациями, и к её определённой ограниченности, и даже к недостатку чувства юмора – и научились пользоваться её природной добротой. Но если бы в то время мы узнали, какую роль она сыграла в уходе Светланы Алексеевны, мы бы, наверное, её живьём загрызли. Поэтому наша Света и молчала, как партизан, целых двадцать лет, прежде чем она рассказала, почему ей пришлось уйти от нас.
Оказалось, что наша премудрая и властная директриса Екатерина Андреевна по каким-то своим причинам сочла Светлану Алексеевну недостойной кандидатурой для преподавания литературы в старших классах (мол, молода ещё) и решила передать нас в руки более опытного преподавателя. И выдала она это решение прямо накануне нового учебного года – 31 августа. А наша отнюдь не бесхарактерная, зато очень принципиальная Светлана Алексеевна тут же положила на стол заявление о своём уходе. Екатерина Андреевна подписала его, и таким образом мы остались без своей любимой учительницы, а я просто села в яму, потому что без постоянного ощущения любви и поддержки со стороны Светланы Алексеевны я себе жизни не мыслила. В тот момент мне просто не на кого было надеяться.
Светлана Алексеевна утешала нас тем, что она будет работать недалеко от нас, в интернате, расположенном, кажется, на Игральной улице или вообще где-то в Богородском, что мы сможем всегда увидеться, если захотим. В этот интернат её пригласила на работу бывшая завуч старших классов Марина Парамоновна, которая теперь заведовала этим интернатом. Марина Парамоновна была очень строгой и резкой, и мы её побаивались, но в руки к ней попасть не успели, потому что она ушла от нас, когда мы были ещё в средних классах. Помню, я тогда раздумывала над тем, зачем нашей Светлане Алексеевне идти работать к этой малоприятной даме да ещё к интернатским детям? Ей трудно, нам плохо – зачем это всё?
Конечно, Александре Ивановне следовало отказаться от преподавания у нас: с её стороны это было бы благородно. Но она обеими руками вцепилась в восьмые классы, ведь это был самый смак: все золотые россыпи русской литературы были сосредоточены именно в программе восьмых классов. Мы начинали с «Горя от ума», изучали «Евгения Онегина» и «Героя нашего времени». А дальше, уже в девятом классе нас ждали «Война и мир», романы Тургенева, пьесы Чехова. На мой взгляд, это просто алмазный фонд русской литературы, а нашей Светлане Алексеевне не дали нас туда ввести, и это было подлым свинством.
Всё изменилось для меня в школе с этого дня. Нас никто уже не рассаживал по партам, и мы с Людой Кривич сели на первую парту прямо у дверей. Так мы с ней и просидели вместе на этом месте четыре года до окончания школы. Рядом с Колей Мазиным уселся его самый верный клеврет Толька Ивлиев, а за ними – Генка Веселов. Галка Кокоулина сидела в середине их ряда вместе с Наташей Бородиновой.
Не успела я пережить одну душевную драму, как на меня обрушилась новая беда. Собственно говоря, я даже не знаю, можно ли это было назвать бедой, но для меня это событие явилось сильным потрясением, хотя бы потому, что оно круто изменило мою жизнь. Конечно, нарыв этот зрел давно, а тут прорвался.
Когда я вернулась домой от тёти Тамары и дяди Мити, матери дома не было. Она не появлялась ещё какое-то время, а когда, наконец, появилась, то приволокла с собой очередное своё сокровище – какого-то совершенно непонятного и невнятного мужика по имени Иван. От этого, с позволения сказать, создания у меня осталось единственное впечатление: безликий, под хмельком, среднего роста, с полосатым шарфиком на шее, который, кстати, позже донашивал мой отнюдь не гордый папа. Меня с моей раскладушкой снова выпихнули к Гере. Мать с этим Иваном бражничали до полуночи, а то и до утра, и к ним приходили ещё какие-то типы. Не понимаю, почему Гера с Виталием это терпели, но, по-видимому, кто-то из соседей всё же что-то сказал матери, и ей это не понравилось. Мать не нашла ничего лучшего, как жаловаться на жизнь мне. Помню, мы стояли в коридоре, ближе к двери тёти Юзи, и мать, совсем расскандалившись, громко, так чтобы было слышно соседям, спросила: «Ну чего они все лезут в мою жизнь? Это не их дело! Подумаешь, десятку взаймы дать не могут!» Тут я не выдержала и сказала: «Они дают тебе взаймы, потому что знают, что ты со своим хахалем мои алименты пропиваешь». Мать аж захолонулась от злости и влепила мне пощёчину. Это была последняя пощёчина в моей жизни. При всей силе и злости, которые мать в неё вложила, в этой пощёчине я ощутила некую неуверенность.
Прошло совсем немного времени. Мне кажется, это было начало ноября, может быть, канун очередной годовщины «великой октябрьской». Ко мне приехал отец, или мы вместе с ним пришли откуда-то, а мать начала по какому-то поводу скандалить, и тут я пыхнула и сказала: «Всё, пап, пошли отсюда!» Я схватила какие-то свои книжки и тетрадки, сунула их в портфель, накинула на себя пальто, и мы вместе с отцом поспешили смыться из этого сумасшедшего дома. Вслед мать выкрикнула: «Не вздумай возвращаться!» «И не подумаю!» - ответила я. Всё во мне кипело и бурлило, на глазах были слёзы, но рядом был мой папка, и мы ехали к нему домой, в его собственную комнату!
Мой уход из дому был вынужденным, спонтанным, необдуманным, но он всё же должен был произойти. Сама жизнь так расставила фигуры на шахматной доске, что как раз в тот момент, когда мои отношения с матерью дошли до крайней точки, у меня, наконец, появилась возможность избавиться от неё. Не знаю, куда бы я делась, если бы папа не получил эту свою комнатушку, но всё случилось как раз вовремя.
Конечно же, я не была готова к такому резкому разрыву. Решительно, одним махом я разорвала совсем уже истончившуюся пуповину, которая ещё связывала меня с матерью. Это звучит немного пафосно и театрально, но это действительно было так. Мой уход к отцу навсегда изменил мою жизнь. Это был мой первый серьёзный ПОСТУПОК в жизни. Я его совершила, и уже не повернула назад, как бы трудно мне ни было.
Папе в то время было пятьдесят два года. Он был, что называется, закоренелым холостяком, выпивохой и старым ловеласом. Разумеется, с возрастом его сексуальные аппетиты поуменьшились – это во-первых. А во-вторых, у него никогда не было денег для того, чтобы достойно принять у себя женщину и устроить ей маленький праздник. Жить на средства женщин, даже если бы такие нашлись, папа никогда бы не согласился. У него был свой кодекс чести: он никогда не пил с теми, кого не смог бы угостить сам в следующий раз, и никогда не жил за счёт женщин, разве только иногда сёстры баловали его. Короче говоря, он давно уже был одиноким псом, который живёт сам по себе, и я была практически единственной радостью в его жизни.
Конечно, была у него ещё его Муська - Мария Александровна Веселаго, фазовщица с Союзмультфильма. – маленькая, пухленькая дама, у которой в своё время родились трое детей от двух мужей и с которой папа крутил любовь прямо с послевоенных времён. Они были ровесниками, Мария Александровна воспитывала своих детей одна, потому что её мужья поумирали. Папа говорил, что «у Муськи есть и другие воздыхатели». Встречались они с папой не очень часто, так, время от времени. С её младшим сыном Женей мы тоже были ровесниками. Упоминая о нём, я называла его своим молочным братом, потому что очень сложно было бы объяснить, кем он мне приходится. Познакомилась я с ним довольно поздно, хотя папа часто рассказывал мне о нём, о его родной сестре Наташе и сводном брате Викторе. Все Муськины дети очень хорошо относились к моему отцу, но я увидела их тоже намного позже.
Разумеется, я ревновала отца ко всем, кто мог отнять у меня хоть частичку его любви. Но всегда-всегда я чувствовала, что он любит меня не за что-то, а просто так, потому что я его дочь, и я для него - самая распрекрасная на свете, я – его Танька. Только это чувство и давало мне силы тридцать лет прожить рядом с ним и терпеть его художества, и при этом ни разу не помыслить о том, чтобы уйти от него и зажить какой-то своей, отдельной жизнью. Наоборот, чем дальше, тем больше мы были «я и папа, папа и я». Я всегда знала, что он мой козырной туз, а я – его разменный рубль, и так было до конца его жизни.
В реальности мне пришлось сразу столкнуться с тремя очень неприятными сторонами его существования: а) постоянными выпивками, б) постоянным отсутствием денег, в) его полным неумением вести домашнее хозяйство. Видит Бог, это были серьёзные проблемы, но на фоне моего сосуществования с маменькой они казались просто цветочками. И всё же я долгое время каждый день плакала от тоски по дому в Сокольниках, от одиночества в этом мерзком Кожухове, от необходимости вставать ни свет ни заря и тащиться на автобусе, метро и трамвае, чтобы добраться до школы, а после школы – в обратном порядке до дому. И здесь не было ни одной женщины – ни соседки, ни подружки, ни моей Геры – чтобы утешить меня. Конечно, папа любил меня, но он был мужчиной и не понимал моих переживаний. Он утешал меня словами, которые выражали философию человека, которому крепко досталось в жизни, и поэтому он считает обычные жизненные передряги просто чепухой. «Деточка, - говорил он мне, - чего ты жалуешься? Ты не на фронте, на тебя бомбы не сыпятся, тебя фашисты палками не колотят. Так чего ты расстраиваешься? У тебя всё хорошо. Бог даст и день, Бог даст и пищу. У тебя есть я. Чего тебе ещё надо?» И я постепенно проникалась этой его философией. Действительно, чего ныть и жаловаться, в жизни бывает гораздо хуже. Надо только покрепче сжать челюсти, закончить школу и поступить в институт, надо только день простоять да ночь продержаться, а там придёт Красная Армия и всем даст стипендию!
Папино хозяйство представляло собой сплав казарменного порядка с аскезой времён военного коммунизма, помноженный на его художественные наклонности. Когда папа получил свою комнату, он первым делом купил веник, совок, одёжную щётку и щётку для обуви. В его комнате стояла кровать с панцирной сеткой, которой он почему-то гордился (именно сеткой), крохотный четырёхугольный стол, покрытый клеёнкой, небольшой гардероб, который папа собственноручно выкрасил чёрной нитрой, и старенький туалетный столик с зеркалом, приобретённый в комиссионке. Туалетный столик стоял слева от окна в углу комнаты и удачно притворялся письменным столом. Зеркало с полочкой висело в углу справа от окна и считалось отдельным предметом мебели. На новоселье брат Лёва подарил папе четыре прекрасных чешских стула, прослуживших нам сорок с лишним лет. С помощью своей драгоценной Муськи папа оклеил стены голубыми обоями с крупными розами, по стенам развесил собственноручно написанные эскизы и картины вперемежку с картинами и эскизами, подаренными ему его друзьями-художниками. Вышла какая-то забавная смесь полубудуарного, полуказарменного вида.
На кухне у папы стоял неизменный стол-тумбочка, а над ним висела деревянная полка. В хозяйстве имелись: две глубокие тарелки, две мелкие, чайник, одна старая алюминиевая кастрюля и закопчённый солдатский котелок (тоже папина гордость), чайник для заварки, два гранёных стакана, подстаканник, стеклянная сахарница, две чайных ложки из нержавейки, две алюминиевые ложки и две алюминиевые вилки, пара ножей из нержавейки. Похоже, сбылось материнское предсказание относительно роли алюминиевых ложек в моей жизни.
У папы были две смены постельного белья. Свою кровать он покрывал одеялом из верблюжьей шерсти, которое он сам когда-то выкрасил в тёмно-красный цвет, так же, как он перекрасил американское белое кожаное пальто в коричневый. И то, и другое поступило к нам в страну по ленд-лизу и предназначалось для зимней маскировки водителей автомашин. Без этой кожанки я папу и не помнила: он ходил в ней зимой и летом, и когда покупал хлеб, засовывал его за отворот кожанки и так шёл домой. Таскал он её на себе, наверное, лет двадцать, а потом мы отправили её дяде Мите в деревню.
У меня вообще ничего не было, кроме школьной формы и халата. Постепенно я перевезла к отцу раскладушку, какое-то одеяло и смену постельного белья, но это было всё. Купить что-то ещё мы не могли, потому что отец получал очень немного, с вычетом алиментов, которые продолжала получать мать, но она нам их не отдавала. Если мне не изменяет память, у нас с отцом было семьдесят рублей в месяц на двоих. Помню, мой школьный проездной на верхний и нижний транспорт стоил шесть рублей, папа тоже тратился на дорогу, и дай Бог, чтобы с вычетом платы за квартиру и электричество у нас оставалось рублей пятьдесят в месяц. Может быть, более практичным и опытным людям даже и этих денег было бы достаточно, но мы с папой не были таковыми. Я не была транжирой и изворачивалась, как умела, и если у нас на еду уходило в день больше одного рубля, я садилась и плакала, потому что не знала, где взять денег на завтра и как нам жить дальше. И если бы папа ещё приносил домой всю зарплату домой! Какое там! Чем уж он питался на своей работе, кто его ведает, но выпивал он с ребятами каждый Божий день. Естественно, денег ему не хватало, и папа шёл занимать – к кому? – к своим сотрудницам. У кого стрелял рубль, у кого трояк, у кого пятёрку. В конце записной книжки у папы всегда был такой синодик: кому сколько должен. Получив зарплату, он честно со всеми расплачивался, но на руках у него оставался чистый пшик – и вся карусель крутилась заново.
Конечно, более или менее разумный человек, которому на руки свалилась почти взрослая, но ещё не совсем взрослая дочь, постарался бы хоть немного изменить свой образ жизни – по крайней мере, поменьше пить и побольше времени проводить дома. Но моему одичалому в своей холостяцкой жизни папе такое и в голову не приходило. Он любил меня, он был рад, что я с ним, но он пальцем не шевельнул, чтобы хоть как-то облегчить мне жизнь. Мне часто было печально и одиноко в этом противном Кожухове, телевизора у нас отродясь не было, и я очень ждала, когда же папуля заявится домой, а он всё не шёл и не шёл, потому как тянул «портвешок» со своими друзьями-приятелями. И когда он, наконец, приходил домой пьяненьким, мне тоже было грустно и обидно, и я в то время очень часто плакала. Говорят, что люди от тоски покрываются бородавками. У меня их никогда доселе не было, но тут вдруг они вылезли – на большом пальце правой руки и на пятке правой ноги. Вот и не верь после этого в народные приметы! Я их выдрала и вырезала самым зверским образом, и на пальце у меня до сих пор остался маленький шрам.
В школе меня одолевала тоска от безнадёжной любви, дома – от безденежья и неустроенности. И в то же время надежда ни на минуту не покидала меня, потому что у меня впереди была ясная и вполне достижимая цель. Однако, оттого что я всё-таки была сильно выбита из колеи, и к тому же за мной уже не следил строгий и внимательный взгляд Светланы Алексеевны, я стала хуже учиться. Что-то со мной произошло: я перестала ощущать себя лидером и постепенно начала сползать на более низкий уровень. Дома за моими отметками давно уже никто не следил, но мне самой было неприятно чувствовать своё постепенное отставание. И я решила покончить с этим.
Приступила я к осуществлению своего плана давно проверенным мною способом - я шла от формы к содержанию. Этот способ годится далеко не для всех, но для меня он был очень действенным. Дело в том, что я из тех людей, на которых очень сильно влияет окружающая обстановка. В учёбе у меня это проявлялось таким образом: если я сидела за партой в белом фартуке, в чистых белых манжетках и воротничке, если у меня были новенькие чистенькие тетрадки, отточенный карандашик, тонкое пёрышко, то я очень старательно и аккуратно выполняла свою работу. Если же тетрадь была старая и грязная, то я писала в ней кое-как – и разобраться в написанном было трудно, и материал я усваивала хуже. Поэтому я решила для себя: я буду делать всё, как делает Наташа Бородинова. Уж более аккуратного и методичного человечка среди нас трудно было найти, вот я и решила подражать ей: Наташа пишет вот такие заголовки, и я буду так делать; она пишет в тетради в клеточку, не пропуская строчек, и я так буду писать; она рисует в тетради по физике вод эдаким образом, и я так буду. Аккуратность и методичность вели к большей сосредоточенности, а сосредоточенность – к лучшему запоминанию и усвоению материала. Я ухватилась за Наташу, как утопающий за соломинку, да только она об этом и не подозревала. Мне кажется, что первую половину учебного года в восьмом классе я теряла свои былые высокие позиции, а спохватилась я ближе к весне, когда я поняла, что мои оценки стали ниже почти по всем предметам, кроме литературы, истории и английского языка. Но я начала приводить в действие свой план, и он сработал. Мне трудно было, очень трудно в этом нелюбимом мною классе, однако я как-то сумела удержаться на плаву. Я стала больше следить за собой. Повторяю: у меня ничего, кроме школьной формы не было, но теперь я постоянно стирала и гладила свои школьные воротнички и манжетки, наглаживала и отпаривала форменное платье и фартук, и без конца намывалась сама. Делать у отца это было гораздо проще, чем в Сокольниках: в квартире была ванна, и я полоскалась в ней с утра до вечера. Там же я с упоением стирала свои трусы и чулки, за чистотой которых я теперь следила со сладострастием молодого енота. Часто бывало так: я вечером постираю чулки, повешу их сушиться на батарею в комнате, а утром они ещё влажные. И я натягиваю их на себя полусырыми и выхожу в половине восьмого утра на двадцатиградусный мороз, чтобы ехать в школу, и торчу по пятнадцать минут на автобусной остановке, и чувствую их холодную влажность, а собачий холод забирается под юбку и кусает голые ляжки, потому что надевать на себя уродливые тёплые портки я вовсе не желаю. Зимнее пальто мне уже давно коротковато и узковато, тёплой кофты у меня нет, и тёплых ботинок тоже. На ногах у меня обычные осенние полуботинки, которые жмут мне ноги. Но я никогда не была мерзлявой: стоит мне влезть в промёрзший, но битком набитый автобус, как мне становится тепло. А когда я ныряю в метро на станции «Автозаводская», мне уже жарко. Огромный людской водоворот то засасывает меня и втягивает меня в пасть вагона, то выталкивает меня оттуда и влечёт на переход со станции «Площадь Свердлова» (ныне «Театральная») на станцию «Охотный ряд». Там дышать уже легче. Я доезжаю до своих «Сокольников», вылезаю на свет Божий и несусь к кинотеатру «Луч», где останавливается наша «десятка». Мне уже некогда мёрзнуть: надо успеть вскочить в трамвай, проехать четыре остановки, добежать до школы, раздеться и влететь в класс за одну секунду до звонка.
Поскольку это был путь титана, меня, девушку весьма неповоротливую, он очень утомлял, и только сознание крайней необходимости посещать школу заставляло меня с ворчанием и оханьем вылезать по утрам из тёплой постели. Всю жизнь я ненавидела ранние вставания, но хуже этих у меня не было. Я часто просыпала и просто-напросто оставалась дома, а на следующий день нагло врала в школе, что у меня болела голова. (Вообще-то, если бы я пересилила бы себя и отправилась в школу, она бы у меня на самом деле разболелась). Поскольку я училась хорошо, мне это сходило с рук. Правда, наша химичка Евгения Андреевна посоветовала мне ставить будильник в пустое ведро, чтобы слышать, как он звонит по утрам, но я так и не воспользовалась её советом.
Так вот, к концу восьмого класса мне удалось как-то подтянуться, и моё моральное состояние тоже немного улучшилось. Я попривыкла к своей новой жизни у папы, а он никогда не мотал мне столько нервов, сколько мать. Конечно, у меня не было многих нужных мне вещей, и взять было неоткуда, но зато я была сама себе хозяйка, и никто меня не унижал. Кстати, насчёт хозяйки, - действительно, всё наше маленькое хозяйство теперь висело на мне. Еда у нас была самая незатейливая: макароны, картошка, колбаса, селёдка, рыбное филе, треска (по 56 копеек за килограмм), яйца, кислые щи из дешёвого мяса или тушёнки, часто дешёвые полуфабрикаты. Обычно мы пили чай, но в то время как появился растворимый кофе (по рублю за банку), иногда мы пили и его. За это время папа отважился на важный шаг: он сумел забрать у матери мои алименты. Оказывается, для этого меня не нужно было тащить в суд. Достаточно было написать заявление, что я теперь проживаю у него, и дать подписать его соседям по квартире. С этого момента у нас стало на тридцать рублей в месяц больше. Конечно, я была очень неопытной хозяйкой, но если бы отец не пил, мы могли бы в то время довольно сносно жить на эти деньги.
Кстати и о соседях. В квартире было три комнаты, и папа занимал меньшую из них, самую ближнюю к входной двери. В угловой комнате обитала пожилая пара, они редко бывали дома, так как жили у сына на даче. Люди они были чрезвычайно жадные и неприятные, поэтому их отсутствие нас только радовало. В третьей комнате жила Галина Яковлевна, врач, с пятилетним сыном Алёшей, очень умненьким и славным мальчуганом. Бывало, Алёшка приходил к папе в комнату и заявлял ему: «Давай поговорим, как мужчина с мужчиной». Они сидели и беседовали, а если мать стучала в дверь и начинала звать Алёшку домой, он с разбегу захлопывал дверь на защёлку, чтобы мать не могла войти и помешать прерванной беседе. Он говорил, что будет архитектором и будет строить дома с круглыми комнатами, чтобы в них не было углов, куда ставят наказанных детей. Вообще, все его высказывания отличались большой непосредственностью и оригинальностью. Интересно, что из него вышло?
К сожалению, Галина Яковлевна переехала жить к своей матери, А свою комнату сдала соседке по площадке. Соседка была очень славная, её звали Лялей, и ей было лет 26-27. Она была замужем за мужчиной лет на двадцать старше её и уже ждала ребёнка. Лялька была доброй, милой, любезной, заботливой, хорошей хозяйкой, и я старалась у неё кое-чему научиться. Если бы она прожила с нами подольше, нам с папой было очень приятно, но они с мужем дождались, пока выстроят их кооператив и тут же уехали. Галина Яковлевна сумела как-то выменять свою комнату и комнату своей матери на отдельную квартиру, и в её комнату въехала молодая семейная пара с маленькой девочкой. С этого момента наша жизнь в этой квартире сильно испортилась. Новые соседи были молодыми людьми лет 27-28, наверное. Юрка, муж, был наполовину русский, а наполовину китаец. Он был очень симпатичным, невысокого роста, но складным, с ярко-жёлтыми, как у тигра, глазами. Он работал таксистом, и за рулём своей машины выглядел просто великолепно: он будто срастался с ней. Но беда была в том, что Юрка крепко зашибал. Он не был скандалистом или драчуном, но с пьяных глаз становился глупым и бестолковым. У него была привычка припираться к нам в комнату, садиться на стул и заводить бесконечные дурацкие разговоры, посреди которых он иногда засыпал прямо сидя на стуле. Мешал он мне ужасно, но у меня ещё не было ни силы, ни воли, ни уверенности в себе, чтобы выгнать его вон. И мне порой приходилось часами выслушивать его бессвязную и ненужную болтовню, пока его жена Люська не приходила и не забирала его домой. Папа иногда попросту поддавал вместе с ним, и Юркина глупая болтовня ему не мешала. И оба они доводили меня своим пьянством до умоисступления. Как я мечтала тогда, чтобы со мной рядом был кто-то мудрый и сильный! Я мечтала о том, чтобы этот сильный человек так бы дал Юрке по зубам, что тот дорогу бы забыл в нашу комнату, а заодно бы и вправил мозги моему дорогому папе. Но у меня не было такого человека.
Люська, Юркина жена, была абсолютно русской бабёнкой, поначалу очень худенькой, которую совершенно извела пьяница-свекровь. Но как только они с Юркой стали жить отдельно и Люська пошла работать поваром в столовую, она начала толстеть и потом раздобрела так, что Юрка мог спокойно спрятаться за её широкими бёдрами, и никто бы его не нашёл.
Фамилия новых соседей была Сорокины. Это была фамилия Люськи; Юрка поменял фамилию своего отца-китайца на русскую фамилию жены. Его отец давным-давно уехал в свой Китай, оставив жену-сибирячку с тремя сыновьями и двумя дочерьми. Старшие сыновья и дочь были уродами, а Юрка и его младшая сестра Лялька – очень даже хорошенькими. К Юрке повадился ходить его старший брат, законченный алкоголик, и наша квартира превратилась просто в мерзкий гадюшник. Люська теперь тоже бывала частенько под хмельком, и разговаривать с ней было бесполезно. Не знаю, чем бы всё это закончилось, но видимо, Господь не оставлял меня своей заботой, и выход нашёлся сам собой.
Все эти события происходили в течение 1961-1962 г.г. В марте 1962 года мне исполнилось пятнадцать лет. Денег на то, чтобы отпраздновать мой день рождения, у нас не было. Помню, что отметила я это знаменательное событие тем, что целый день просидела у Ляли в комнате перед зеркалом, примеривая на себя её бижутерию, то распуская, то собирая волосы. К этому времени я иногда не заплетала волосы в косу, а просто завязывала их на затылке в так называемый «конский хвост». Поскольку мои строгие тётушки Елена Львовна и Татьяна Львовна не поощряли этой причёски, я старалась перед ними с ней не появляться и иногда даже заплетала косу чуть ли не в лифте, когда ехала к Тинечке. Приблизительно в это время папа и сделал мой снимок, на котором я очень похожа на его маму. Интересно, что я не делала никакой специальной причёски, просто вымыла голову, заплела ещё влажные волосы в косу, а когда они высохли, распустила косу, сделала себе конский хвост, перекинула его вперёд и подогнула концы. Получилась у меня причёска «помпадур», модная в начале двадцатого века. В таком виде я села на кресло-кровать у окна, и папа сфотографировал меня. Никто не ожидал такого интересного результата, да и не сразу мы его заметили. Уже много лет спустя я вдруг увидела, что я на этой фотографии очень похожа на бабушку, которую никогда не видела. Я очень обрадовалась, потому что часто думала о том, что я, собственно говоря, не похожа ни на отца, ни на мать, так чья же я? Много позже я додумалась до того, что в семье матери все были светлоглазыми, одна я с тёмными глазами, и, может быть, ещё поэтому я не чувствовала полной слитности с родственниками со стороны матери. Меня словно бы занесло со стороны в эту семью. А вот с бабушкой на фотографии я почувствовала какую-то кровную связь: вот я откуда, вот кому я принадлежу! Может быть, и Тинечке я была мила потому, что у меня были глаза её матери. Кстати, сфотографировал меня папа фотоаппаратом, деньги на который для меня дала Тинечка.