***
Летом 1960 года на дачу внезапно приехала мать и сказала, что она хочет взять меня с собой в поездку на туристическом поезде. Мне очень хотелось поехать, ведь поезд должен был побывать в Одессе, Севастополе, Феодосии – у моря, которого я никогда не видала. Тётя тут же встала на дыбы и решительно воспротивилась моему отъезду. Мать настаивала на своём, но предоставила решение мне. А я разрывалась между желанием уехать к морю и увидеть разные города, где я никогда не бывала, и страхом прогневать тётушку на всю оставшуюся жизнь. Тётя в качестве аргумента выдвигала предположение, что Клавдия Иосифовна не возьмёт меня потом обратно без медицинской справки. Но этот вопрос как-то уладился, и мы с матерью уехали в Москву, не получив, однако, тётушкиного благословения.
Туристический поезд состоял, наверное, из двадцати с лишним вагонов. В состав входили три вагона-ресторана. Бригаду того вагона-ресторана, в котором работала моя мать, возглавлял Спартак Афанасьевич Антошевский. Мне кажется, он тоже был из бывших военных. Пожалуй, он мне даже нравился: дядька он был крупный, широкоплечий, лицо у него было совсем не противное, а скорее приятное, и он носил имя моего любимого героя. Впервые в жизни я встретила человека по имени Спартак. Думаю, что он был приблизительно одинакового возраста с моей матерью. И было ещё одно обстоятельство, которое располагало меня в его пользу: он не был очередным мамашиным хахалем. Соглашаясь на поездку с матерью, я как-то не взяла в расчёт то обстоятельство, что у неё может быть в бригаде какой-нибудь сожитель. Сейчас я понимаю: если бы у матери в бригаде кто-то был, она бы вряд ли взяла меня с собой. Её прилив заботы обо мне как раз и объяснялся отсутствием очередных порток на горизонте, а то не видать бы мне Чёрного моря и белых пароходов.
Маршрут нашего поезда был такой: Москва – Киев – Львов – Ужгород – Мукачево – Рахов – Черновцы – Кишинёв – Измаил – Одесса – Херсон – Севастополь – Феодосия. Я могу перепутать порядок городов, но вполне понятно, что это было путешествие по юго-западу нашей страны. Для меня это была просто сказка. У меня есть кое-какие претензии к этому путешествию, но оно очень сильно расширило мой кругозор. Мало этого, во многих из этих городов мне потом не пришлось побывать, и я увидела их, только благодаря этому путешествию.
Конечно, матери было совершенно некогда со мной возиться во время поездки. Туристов было много, всех их кормили в две смены два-три раза в день, иногда им выдавали продукты сухим пайком, но все эти пакеты тоже надо было подготовить. Короче, работы у матери хватало. Спали мы с ней валетом на нижней полке в купе, где спали ещё судомойка, её дочка, девочка чуть помоложе меня, и помощник шеф-повара. Иногда мать не приходила спать в купе, она говорила, что спит на сдвинутых стульях прямо в вагоне-ресторане. Я по этому поводу совсем не переживала, одной спать на полке мне было куда вольготнее.
Ехали мы преимущественно ночью, прибывали в пункт назначения под утро, и тогда весь наш состав раздёргивали на части и загоняли на разные пути, иногда довольно далеко от станции. Для того чтобы сократить себе путь, приходилось подлезать под вагоны или влезать на открытые площадки вагонов и спрыгивать с них уже с другой стороны. При всей моей неловкости и трусоватости я научилась довольно бойко проскакивать под вагонами и карабкаться на площадки.
Был июль, погода стояла сухая и жаркая, и железнодорожные вагоны, целый день стоявшие на солнцепёке, прогревались насквозь. За это путешествие я сама настолько прогрелась, что потом мне ещё долго казалось, будто от меня исходят какие-то тепловые волны. Как мать могла работать в такую жарищу, ума не приложу. Правда, она была из тех, кто живёт на нервах, подхлёстывая себя алкоголем и никотином, но, по-моему, это ещё хуже.
Поскольку матери возиться со мной было некогда, она договорилась с одной из туристических дам, что та будет брать меня с собой на экскурсии. Этой дамой была очень хорошая и добрая женщина лет пятидесяти, преподавательница немецкого языка. Она охотно согласилась, но я была соня и лодырь, поэтому очень часто не могла или не хотела проснуться вовремя, и экскурсии обходились без меня. В Киеве, Ужгороде и Одессе матери удалось ненадолго вырваться из своего ресторана, и мы вместе бегали по магазинам, глазели на город или ходили на пляж. В поезде было жарко, пыльно, и мы быстро покрылись железнодорожной грязью, поэтому в Кишинёве мать решила отправиться в баню. Баню мы нашли и помылись всласть, но города я решительно не запомнила. Помню только, что мать сказала, будто Кишинёв очень напоминает ей Алма-Ату. В Киеве мы побывали на городском пляже на Днепре. Конечно, меня совершенно невозможно было выудить из его быстрой и светлой воды, и я с такой неохотой покидала его берега. С тех пор мне ни разу не довелось купаться в Днепре, хотя в Киев я потом приезжала.
Во Львове мне запомнились трамваи, они были какие-то не такие, как в Москве, и по форме, и по окраске, и мне казалось, что их во Львове больше, чем у нас. Там же мы обросли покупками: в каком-то из крохотных магазинчиков мать купила два эмалированных таза, большую и маленькую эмалированные кастрюли, несколько эмалированных кружек. В Москве всю эту радость купить было невозможно. В Ужгороде или в Мукачево мы нашли какой-то маленький бассейн, в котором барахтались наряду с ребятишками. Дочка нашей судомойки иногда тоже ходила с нами вместе со своей матерью, но это случалось редко. Её матери тоже приходилось много работать, как и всем остальным во всех трёх бригадах. Словом, народ вкалывал, потел и матерился. Никогда и нигде в своей жизни я не слыхала таких виртуозных ругательств. Мать была большой мастерицей в области нецензурных выражений; она ругалась витиевато, прозой и стихами, и уж за матерным словом в карман лезть ей не приходилось. Из пяти-шести всем известных слов она плела такие кружева, что народ диву давался. Услышав её коллег, я поняла, что она стоит на богатом культурном слое, и ей есть, где произрастать и куда расти. Особенно выделялся своим мастерством один из шеф-поваров, длинный и худой дядька с длинным носом. Говорили, что любовница чуть не отгрызла ему нос в приступе ревности, что он чуть ли не на ладони принёс его к врачу, чтобы тот пришил его на место. Следует отметить, что я слышала много грязных слов, но никогда не стремилась их повторить: я знала, что мне это не к лицу. Вот чертыхалась я с удовольствием.
В Одессе, наконец, я увидела море. Я всё-таки отправилась на экскурсию вместе со своей дуэньей, и когда мы вышли на Приморский бульвар, оно открылось передо мной во всю ширь – синее, большое, изогнутое дугой на горизонте. Я смотрела на него и не верила, что я его вижу. Нас подвели к замечательному бюсту Пушкина, и я поразилась его красоте, но море оттягивало мой взор от всех остальных красот и притягивало его к себе. Я не могла дождаться того момента, когда мы сможем отправиться на пляж. В конце концов, мы с Ниной Ивановной (кажется, так звали туристическую даму) сели на трамвай, чтобы доехать до Комсомольского пляжа. Господи Боже мой, ведь это была Одесса, в которой ещё жили евреи! Когда мы спросили, как доехать до Комсомольского пляжа, нас, казалось, не сразу поняли, но потом я догадалась произнести «до Ланжерона», и тогда весь трамвай моментально оживился. Два совершенно одинаковых и совершенно не знакомых между собой седых старика-еврея с совершенно одинаковой интонацией одновременно спросили: «Так вам нужен Ланжерон? Почему же вы сразу не сказали?» - и тут же начали яростно спорить, где лучше выйти и как удобнее пройти на пляж. А потом произошёл маленький казус: я почему-то вышла из трамвая на одну остановку раньше, чем надо было, или мы вышли обе, но Нина Ивановна успела войти обратно в вагон, а я нет. Короче, трамвай поехал вперёд, а я пошла по рельсам вслед за ним. Люди высовывались из окон трамвая и кричали: «Девочка! Девочка потерялась!» Но я вовсе не потерялась, я была городская девочка и знала, что рельсы доведут меня до следующей остановки. Самое интересное состояло в том, что это была конечная остановка, там трамвай развернулся и поехал уже мне навстречу, и из него тоже высовывались люди и кричали: «Вон та девочка, которая потерялась!» Я дошла до следующей остановки, там меня ждала переволновавшаяся Нина Ивановна и оба старичка. Они заботливо проводили нас до самого пляжа и ушли, продолжая спорить всё о том же: как лучше добраться до Ланжерона.
Как известно, пляжи в Одессе и её окрестностях каменистые, узкие, неудобные, но как же я была счастлива там оказаться! Я тут же полезла в воду, хотя это было делом нелёгким: на дне лежали какие-то не то огромные камни, не то разбитые плиты, и ступать по ним даже в воде было больно и неловко. Тем не менее я просидела в воде не так уж далеко от берега, наверное, час с лишним, пока Нина Ивановна не выманила меня на берег. Она тоже пошла искупаться, а ко мне тут же подсели двое мужчин и завязали со мной разговор. В то время я выглядела старше своего возраста: я была толстушкой, мой невысокий рост никому ничего не говорил, потому что в то время акселератов ещё почти не было, а лицо у меня обычно хранило задумчиво-сосредоточенное выражение (я вообще была девушка думная). И хотя мне в то время было всего тринадцать лет, мужчинам казалось, что мне лет шестнадцать-семнадцать, потому что известно, что мужчины смотрят не на лицо женщины, а на её зад и бюст. И даже если они разговаривали со мной, то по моему разговору они не понимали, что я намного моложе, чем им кажется. Может быть, я казалась им взрослой, но очень скромной девушкой?
В общем, подсели ко мне двое одесситов. Один из них был мужчиной лет тридцати, другой – молодой парень лет восемнадцати без одной руки. О чём мы там говорили, я не помню, но в их разговорах и манерах не было ничего развязного, грубого или сального. Кончилась наша беседа тем, что мы сфотографировались все вместе у пляжного фотографа, и мужчины пообещали прислать мне письмо и фото в Москву. И действительно, прислали. Это единственная фотография, сделанная во время моего путешествия. Своего фотоаппарата у меня не было, а попросить у кого-то мне и в голову не пришло.
Моя прыть по части знакомств произвела на Нину Ивановну не очень хорошее впечатление, но я сумела убедить её, что, во-первых, не я была инициатором этого знакомства, а во-вторых, что ничего неприличного я себе не позволила. Она видела, что в общем-то я девочка серьёзная, и перестала волноваться по этому поводу.
На следующий день я уже сама отвезла мать на Ланжерон. Она купила нам одинаковые купальники тёмно-голубого цвета с красными ягодками земляники. Бюстгальтер немилосердно врезался мне в бока, трусы тоже тёрли в паху, но всё же это был не тётин самодел из майки с чернилами. На пляже кто-то из мужчин принял нас за подруг, и уж не знаю, кто был больше доволен: мать ли, оттого что она так молодо выглядит, я ли, оттого что произвожу такое «взрослое» впечатление. На пляже меня ещё поразило необыкновенное обилие толстых детей, которые непрестанно что-то жевали. Не успевали они проглотить очередной кусок и открыть рот, чтобы сказать, что они больше не могут, как бабушка, мама или тётя, или дедушка совали ему в рот что-нибудь: сливу, яблочко, помидорку, колбаску, печенье и т.д. При этом и дети, и взрослые очень громко галдели. Оббив коленки, голени и ступни об острые подводные камни, я выплывала на более глубокое место. День был ветреный, вода неспокойная и грязная, в ней плавали водоросли, нефтяные лепёшки и просто мусор, но я всё равно была счастлива. Особенно мне нравилось лежать на животе на обомшелой плите, обросшей мягкими водорослями, на самом мелководье, когда каждая волна то подталкивает тебя вперёд по этому своеобразному матрасику, то стягивает по нему же в море. Я лежала на этой плите ничком, вцепившись руками в её края, в состоянии полуневесомости, а море ворочало меня, как большую медузу.
Не помню уж, в этот ли приезд в Одессу или в следующий, но я как-то разочаровалась в этом городе. Ведь по описанию Валентина Катаева, влюблённого в свою Одессу и умевшего с таким осязательным вкусом описать каждую улицу и каждый дом своего родного города, я представляла себе какой-то чудесный, волшебный мир, что-то вроде Венеции. А на деле оказались десять улиц, спускающихся к морю, да ещё десять, идущих параллельно морю, да ещё порт, бульвар и знаменитая лестница. Даже дюк оказался не таким уж «ришельистым», каким представлялся в моём воображении. Он был очень изящным, но каким-то мало внушительным. Впрочем, это, возможно, уже более поздние впечатления.
Когда мы прибыли в Севастополь, я снова проспала все экскурсии, и посему мне оставалось только сидеть на каком-то парапете на железнодорожных путях неподалёку от вокзала и записывать свои путевые впечатления в дневник. Да-да, я, как и всякая девочка моего возраста, пыталась вести дневники, но потом выбросила их все на помойку. Писать их для себя было скучно, давать читать другим бессмысленно. Кроме всего прочего, у меня всегда была прекрасная память, я и так помню много лишнего: какие-то ненужные мне даты, телефоны, дни рождения. Но именно в ту пору я ещё вела дневник, и как раз с умным видом записывала свои впечатления, когда меня за этим занятием приметили два очень симпатичных молодых человека. Они спокойно подошли ко мне, представились. Одного из них звали Сашей, другого Ваней. Оба среднего роста, ладные ребята с приятными лицами. У Вани волосы были кудрявыми, а у Саши немного волнистыми. Им обоим было года по двадцать четыре. Они узнали, что я из Москвы, что вот тут стоит наш туристический поезд, что я проспала экскурсию и т.д. Они вели себя очень дружелюбно и совсем не нахально, и меня очень удивило, когда Саша вдруг сказал: «Поезд из Москвы? Знаете, если бы не вы, мы перевернули бы его вверх колёсами». Я была поражена: мне и в голову не приходило, что москвичей так ненавидят. Конечно, мне было приятно, что меня исключили из числа врагов, но я ведь тоже была москвичкой! Слава Богу, они на этом вопросе заостряться не стали, а предложили мне проехаться по городу. Они оба были таксистами и могли показать мне весь город и даже знаменитую диораму, представляющую оборону Севастополя. Но я ещё очень боялась отправляться куда-либо с незнакомыми мне мужчинами и потому сказала решительное «нет». Ребята настаивали, но я никак не могла на это согласиться. Интересно, отпустила бы меня мать, если бы я её спросила? Потом-то я рассказала ей об этих молодых людях, и она назвала меня умницей за то, что я не поехала с ними. Жаль, конечно, ребята были вполне порядочные. Но город я так и не увидела. Зато я видела множество моряков или в белых робах, в которых они никогда не появлялись в Москве, или в белой форме. Моряки все были рослые, как на подбор, но почему-то некрасивые. У них были крепкие и складные фигуры и мужественные, но некрасивые лица. С моим великим ростом мне было очень удобно рассматривать свою физиономию в их блестящих, прямо-таки отполированных больших пряжках на широких поясах. В Севастополь мы попали как раз накануне Дня Военно-Морского Флота и на следующий день увидели роскошную иллюминацию кораблей на рейде и салют. Мне помнится, будто мы уже уезжали из Севастополя и видели всё это из окна поезда. К сожалению, точно не могу сказать.
От Херсона у меня осталось только одно яркое впечатление: все мы мылись в Днепре. Мне кажется, к концу путешествия народ уже пресытился впечатлениями и жаждал только отдыха. Третья неделя на колёсах давала о себе знать. Кроме того, все действительно были покрыты железнодорожной грязью и мечтали искупаться в чистых и светлых днепровских водах. Вооружившись мочалками и мылом, народ дружно смывал с себя копоть и усталость. Помню одну женщину, у которой были роскошные русые косы, уложенные вокруг головы. Как они, должно быть, мучили её в эту жару и духоту! здесь же, на берегу Днепра, она их распустила и со сладострастием мылила, тёрла и мыла их в мягкой, тёплой воде, а потом сушила на солнце. Мать умудрялась кое-как мыться в своём вагоне-ресторане поздно ночью и даже разок сумела вымыть голову и мне. Поскольку последние дни я купалась в море, в моей голове ещё осела морская соль. В Днепре же голова промылась отличной пресной водой. И я ошиблась, говоря, что последний раз в жизни купалась в Днепре, когда мы были в Киеве. Нет, в последний раз я купалась в Днепре всё-таки в Херсоне.
Назавтра мы были уже в Феодосии и отправились с Ниной Ивановной на пляж, на Золотой пляж. Это было потрясающе! Огромное пространство золотистого песка и бескрайнее светло-зелёное море. Мягкие волны, постоянно набегающие на берег и приносящие ракушки камешки. Там я научилась плавать под водой с открытыми глазами и качаться на волнах. И долго-долго после приезда домой стоило мне закрыть глаза, на меня сразу начинали накатывать прозрачные светло-зелёные волны. Это было так красиво и так приятно!
Неожиданно мать освободилась от всех своих обязанностей. Возможно, конфликт назревал постепенно, но она внезапно вдрызг переругалась со всей своей бригадой, включая и директора. То ли он её уволил, то ли она сама уволилась, я так и не поняла, но только в обратный путь она отправилась уже пассажиркой. Разумеется, виноваты были все кругом, кроме неё самой. Все оказались кретинами, дураками и идиотами, только одна Аэлита Михайловна была мудра и непогрешима. Я чувствовала себя ужасно неудобно, мне было стыдно за неё, но обратный путь занял у нас всего двое суток, поэтому для огорчений у меня времени было не так уж много.
На обратном пути в Москву поезд стоял в Киеве достаточно долго, и мы с матерью даже успели зайти в магазин на Крещатике и купить торт «Киевский», в ту пору вершину кулинарного искусства в СССР. До сих пор помню очаровательную смуглую девушку-продавщицу, у которой глаза под чёрными густыми бровями напоминали двух шмелей. Остальные продавщицы тоже были очень хорошенькими, но эта была такая красавица, и она своими руками перевязала наш торт верёвочкой и вручила его нам.
Мы вернулись в Москву, и мне снова предстояло ехать на дачу к тётушке Елене Львовне и к детям. Теперь мне это было даже приятно, только я боялась, как она меня встретит и простит ли мне моё самовольство. Но всё обошлось тихо-мирно: тётушка мне просто обрадовалась, а Клавдия Иосифовна зазвала меня в канцелярию и велела показать, как у меня загорели ноги. То, что она увидела, вполне её удовлетворило, и она благословила меня на дальнейшее моё пребывание в её детском саду. И моя жизнь снова покатилась по привычной колее.
* * *
Вернувшись осенью в школу, я испытала чувство неприятного удивления, узнав, что наш класс за малочисленностью учеников расформирован и что теперь некоторые из нас будут учиться в седьмом «А», а некоторые в седьмом «Г». Классной руководительницей седьмого «А» стала Светлана Алексеевна, и она постаралась взять в свой новый класс столько своих прежних учеников, сколько могла, и в первую очередь тех, кого любила: меня, Люду Кривич, Надюшку Ахметову, Вальку Калинину. Правда, ей пришлось забрать и тех, кого никто другой брать не хотел, например, Тольку Дорженка и Валерку Соколова. Мне вовсе не хотелось перебираться к «ашникам». В своём классе я сама была королева, а тут надо было ещё отвоёвывать место под солнцем. Единственным моим утешением была всё та же Светлана Алексеевна. Какое счастье, что она у меня была! Как мне сейчас жаль детей, у которых не было и нет любимой учительницы.
В классе «А» мне пришлось круто. Во-первых, с нашим приходом их класс снова оказался переполнен: нас было около сорока человек. В классе оказалось шесть Татьян, четыре Николая, три Анатолия, две-три Натальи. В классе было несколько отличниц, отличников и хорошистов, и мне предстояло любыми способами занять среди них подобающее мне место, ибо моё тщеславие отнюдь не дремало. К тому же их девочки-отличницы были красивее, аккуратнее и старательней меня, и они давно занимали свои законные места. Для их мальчиков скорее представляла интерес наша Люда Кривич: высокая, очень симпатичная девочка с прекрасной фигурой и какой-то неуловимо-кошачьей грацией. Я-то их мало интересовала. Не следует думать, что я всё это так тщательно просчитывала и так отчётливо видела в то время. Нет, весь этот расклад я поняла только много лет спустя и поразилась своей собственной настырности. Тогда-то мною двигал голый инстинкт: мне было неловко, неудобно, неуютно в этом классе, я никак не могла найти там своего места и в конечном счёте так и не смогла этот класс принять и полюбить.
Мне опять не повезло. В шестом классе мы как раз вступили в ту пору, когда мальчики и девочки от совместных походов за металлоломом переходят к совместным прогулкам по вечерам, чтобы со временем разбиться на парочки и продолжить всё ту же вечную игру благодаря которой не кончается жизнь. В шестом «Б» мы только-только приступили к этим вечерним прогулкам «всем классом», когда всё казалось ужасно весёлым, каким-то новым. «Давай вечером соберёмся, «Пойдём все в парк», «А кто пойдёт?», «Собираемся на Майском» - в этих словах уже таилась какая-то будущая сладкая и тайная свобода. Мы мотались вечерами по нашим просекам, болтали, заигрывали друг с другом – в общем, всё было, как у всех, но нам-то казалось, что всё это происходит впервые на земле и только с нами, и только для нас. Лично я возвращалась с этих прогулок немного шалая, ужасно довольная тем, что мы почти «как взрослые», и ещё не влюблённая ни в кого, но готовая влюбиться. В то время нашу компанию возглавлял Алёша Дубенский, высокий и красивый мальчик, отличительной приметой которого были почти чёрные брови при светлых волосах и голубых глазах. Хорошо, что я в то время ещё не прочитала «Героя нашего времени», а то вообразила бы его новым Печориным. Алёшка же был просто добрый малый, и его лидерство объяснялось тем, что многие наши яркие мальчики перешли в другие школы, а Серёжка Семёнов, тоже своего рода негласный наш лидер, вовсе свихнулся и попал в колонию. Как бы там ни было, но Алёшу я себе героем романа никогда не представляла. А прогулки наши закончились, как только расформировали наш класс.
Я всё думаю: Господи, какой же это трудный и опасный возраст - с двенадцати до пятнадцати лет! Конечно, у кого как, но все подростки в этом возрасте переживают какие-то душевные бури, которыми поделиться с кем-либо невозможно, просто стыдно. Голова набита романтическими бреднями, воображение работает с бешеной силой, все эмоции на подъёме, все чувства обострены, всё воспринимается в чересчур преувеличенном виде, собственная персона застилает весь горизонт, прыщи на носу способны довести до мысли о самоубийстве. До смерти хочется знать, что о тебе думают другие, а если вдруг думают не то, что тебе хочется, стремишься замкнуться в гордом одиночестве. В общем, гормоны находятся в полном разгуле и бьют по мозгам: отсюда и трудный подростковый возраст.