Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

Ну, а теперь, наверное, стоит поговорить о людях, живших вокруг нас. Среди всей публики, населявшей наши дома-курятники, встречались очень своеобразные типы. На первый взгляд, народ вокруг был всё больше рабоче-крестьянский, но были среди них какие-то семьи, помимо еврейских, которые выделялись на общем фоне. Жила в нашем доме странная семья. Муж был маленьким мужчиной, совсем незаметным, и если бы у него не было колоритной супруги, никто никогда не обратил бы на него никакого внимания. Имени его я не помню, зато помню, как звали его жену – Вера Ивановна или просто Веринька. Им обоим, наверное, было уже за пятьдесят. Говорили, будто Веринька – бывшая купчиха, и возможно, это было правдой. Она была очень толстой, настолько толстой, что не могла надеть на себя платье и носила только халаты, застёгивающиеся спереди. Муж её был переписчиком нот и вечно сидел в отгороженном уголке их комнаты на первом этаже нашего дома, склонившись над листами бумаги, освещёнными очень ярким светом электрической лампы. Он либо переписывал ноты на специально разлинованных листах бумаги, либо линовал эти листы. Конечно, от этой работы у него всегда болели глаза.

Само собой разумеется, Веринька нигде не работала. Зато она собирала у себя любителей перекинуться в картишки и имела с этого свой маленький гешефт. Мама Женя частенько забегала к ней поболтать о том о сём, но я не помню, чтобы она играла у Вериньки в карты. Меня же Веринька любила и угощала грибным супом, как сейчас помню. Ей нравилось, что такая маленькая девочка называет её просто «Веринька». Кажется, она тоже курила, и они с мамой Женей сидели и дымили напару. Веринька тоже держала кур, да только фокус заключался в том, что она держала их прямо в своей комнате. Куры перелетали с кровати на стол, со стола на пол, с пола взлетали на стулья и гадили, где ни попадя. Их визитные карточки оставались на скатерти, на одеяле, на полке на стене, где стоял будильник. Пожалуй, только Веринькин муж отбивался от этих грязнух и не допускал их в свой уголок.

Их комната была отдельной, вход в неё был прямо из коридора, и в какой-то момент они обменяли эту комнату на другую в доме около Богородских бань. Говорили, что этот дом потом быстро снесли, и они получили площадь в новом доме со всеми удобствами. Интересно, держала ли Веринька своих кур и там? Еврейская семья, въехавшая в их комнату, прожила в нашей развалюхе ещё целых двадцать пять лет. А ещё говорят, что евреи хитрые…

Надо сказать, что в те времена ещё сохранилось достаточно много странных и колоритных фигур, словно выплывших из дореволюционной эпохи. Например, в доме напротив, на втором этаже жила семья Родионовых. Опять же, муж, дядя Петя ничем особым не отличался. Кажется, он был каким-то служащим; во всяком случае, он каждый день в одно и то же время утром уходил на работу, а вечером возвращался с работы. Обычно у него в руках была авоська, набитая продуктами. Своим внешним видом он почему-то напоминал мне трефового короля из карточной колоды. Человек он был тихий, вроде бы и непьющий. Летом иногда отправлялся спать в сарай, стоявший в его саду. Поговаривали, что туда тайком к нему ходили его любовницы. Что ж, может быть, и так.

Опять же, супруга его тётя Дуся Родионова была очень колоритной дамой. Как говорится, «знойная женщина, мечта поэта» - рыжеволосая, зеленоглазая, пышная, с роскошным бюстом.  Я понятия не имею, когда она успевала заниматься домашним хозяйством и занималась ли она им вообще, потому что она почти весь день проводила, стоя на крыльце своего дома, опершись своим шикарным бюстом о перила, при этом он довольно откровенно выглядывал из её шёлкового расписного халата, перехваченного по талии поясом. Халат, наверное, был китайский: длинный, золотистого цвета с какими-то не то цветами, не то просто разводами. Тётя Дуся часами выстаивала на этом крыльце, покуривая папиросы. Когда курево у неё заканчивалось, она останавливала какого-нибудь из пробегавших мимо мальчишек постарше и просила его сходить в наш магазин за папиросами. Мальчишки охотно бегали для неё в магазин, потому что она не требовала с них сдачу. До нашего магазина было пять минут ходьбы, но я не помню, чтобы в те времена тётя Дуся не только сама пошла в магазин, но даже просто спустилась с крыльца. Она целый день толклась на этом крыльце, демонстрируя свои прелести, заговаривая со всеми, кто проходил мимо неё, и комментируя во всеуслышанье всё происходящее во дворе. Люди сновали туда-сюда по своим делам, торопились куда-то уйти или придти домой, а она, словно барыня на вате – голова в халате, торчала без дела на крыльце и приставала ко всем подряд. Мы, дети, считали её немного чокнутой, но безвредной. Она часто заговаривала и с нами, однако её разговоры были всегда на редкость пустыми и глупыми. По-моему, ей было всегда ужасно скучно, и я просто не знаю, как она переживала долгие зимы, когда она не могла целыми днями околачиваться на крыльце в своём замечательном халате и демонстрировать свой выдающийся бюст. Прямо какой-то Обломов в юбке посреди социалистической действительности.

Был у них с дядей Петей сын Славка – тёмный с рыжинкой веснушчатый парень, немножко хулиганистый и озорной, но совсем не вредный и не противный. Он был старше меня лет на десять. Тетя Дуся пыталась его воспитывать, но он только огрызался  и совсем не слушал её. Возможно, он немного стыдился её дурости. Когда он повзрослел, он старался увести её с крыльца домой. Славка покрикивал на мать, и она безропотно уходила. Теперь я понимаю, что у неё на самом деле были «не все дома». Может быть, именно поэтому ей и давали деньги только на папиросы, и в магазин она сама не ходила. Со временем она усохла, скукожилась, рыжие волосы поседели, и она стала похожа на траченную молью лису Алису из «Буратино», ничем не напоминавшую ту «знойную женщину», которой она когда-то была.

Из других сильных впечатлений детства у меня сохранились воспоминания  о двух женщинах-инвалидах, живших по соседству. Одна из них очень пугала меня, хотя у неё было на редкость красивое лицо. Это была маленькая женщина, уже очень немолодая, и она была совершенно согнута в пояснице. Она ходила лицом и телом параллельно земле, опираясь на клюку, а когда останавливалась, клала голову подбородком на руку, опиравшуюся на клюку, и так смотрела на людей. Я очень боялась, что вдруг я тоже согнусь так, как эта бабушка.

Вторая женщина была совсем иного сорта. Звали её Фроськой. По какой-то причине – несчастный случай или неудачная операция, или, опять же, любовник порезал, - шея у неё была искривлена, голова сидела тоже криво, набок, и она всегда смотрела в одну сторону.  Знаменита она была тем, что делала подпольные аборты, и многие женщины в округе пользовались её услугами, в том числе и моя мать. (Кстати, мать у меня стойко ассоциируется со словом «аборт»). Физиономия у Фроськи была неприятная и вкупе с её опасной славой производила на меня всякий раз одно и то же противное впечатление. Встретить её по дороге было для меня чем-то вроде дурной приметы.

Что ещё вырывается из общей массы впечатлений детства? Наверное, еврейские семьи. Мне они вспоминаются среди нашей основной русской рабоче-крестьянской массы, как какие-то яркие вкрапления на довольно унылом куске материи вроде штапеля. (Среди нас жили и татарские семьи, но они не оставили таких ярких впечатлений). Иногда эти вкрапления были немного странными, а иногда очень приятными.

Прямо напротив «поповки», о которой я уже говорила», жила старая еврейка со своей внучкой. Внучка была хорошенькой девочкой с кудрявыми длинными волосами, заплетёнными в две косы. Она была старше меня, и мы никогда не играли вместе и даже не разговаривали, но она мне очень нравилась. Но вот её бабка была очень странной женщиной. Во-первых, её звали Руся. Странное имя для русского слуха, хотя почему «Дуся» - не странно, а «Руся» - странно? У неё были седые, вечно растрёпанные волосы, очень красные щёки, нескладная приземистая фигура, толстые ноги и походка немного враскоряку. Одевалась она чёрт-те как: носила какие-то нелепые халаты, безумные опорки. Разумеется, выглядела Руся ужасно неряшливо и производила на нас, детей, впечатление полупомешанной. Естественно, мы её дразнили «Руся-обсеруся».

На первом этаже нашего дома жила ещё одна еврейская семья. Ну, это были совсем другие люди. Мать семейства Роза Соломоновна, несмотря на наличие трёх дочерей  и одного сына, выглядела прямо царицей Савской. Волосы чёрные, гладко зачёсанные назад в шикарный пучок, нос с горбинкой, глаза тёмные, огненные. У неё были две довольно интересные старшие дочери, лет двадцати с лишним, ещё дочка лет 12-13-ти и маленький сын Аркашка, моложе меня года на полтора. Он был беленький, кудрявый и голубоглазый – в своего отца, мужчину невысокого роста, который рядом со своей статной супругой выглядел немного бесцветным. Тем не менее, как мне помнится, его все уважали. Фамилия их, как ни странно,  была Шевелёвы. Вот уж у них не было ни ссор, ни скандалов. Это была дружная семья, и когда они все вместе выходили на улицу, на них было приятно посмотреть. Аркашку все в семье и во дворе называли Адиком, и помню, мы с этим самым очаровательным Адиком «выступали по еврейскому вопросу». Мы стояли в тёмном нижнем коридоре нашего дома и переругивались: «Жид!» - Жидовка!» «Жид!» - «Жидовка!» При этом мы не испытывали никакой неприязни друг к другу и прекрасно потом играли вместе. Кто научил нас этим глупостям?

Та еврейская семья, что въехала в Веринькину комнату, тоже была вполне дружной. Муж Соломон Яковлевич и жена Анна Григорьевна были очень маленького роста и немного напоминали карликов – наверное, потому, что выглядели старше своего возраста. Лица обоих носили явные признаки еврейского происхождения, выговор был резким, картавым и резал слух. Мне кажется, что сейчас даже в провинции уже нет подобных типов, но возможно, я и ошибаюсь. Во всяком случае, они очень сильно выделялись. Соломон Яковлевич где-то работал, жена сидела дома. У них был очень славный сын Даня, лет на шесть старше меня. Несмотря на некрасивость своих родителей, Даня обладал очень приятной внешностью и ростом был повыше. У Дани были те самые огромные тёмные еврейские глаза, в которых видна мировая скорбь. Он был тихим мальчиком, хорошо учился в школе, а потом поступил в институт. У Соломона Яковлевича был бурный общественный темперамент, он умел добиваться своего для общественной пользы дела, за что его уважали. Например, благодаря его стараниям, на нашей улице рядом с «поповкой» установили телефонную будку. Как он этого добился, вообще непонятно. Но он умел ходить в «инстанции», собирал у нас подписи, составлял ходатайства, а потом доказывал начальству со своим жутким прононсом, что людям необходимо иметь хоть одну телефонную будку, потому что остальные все находятся очень далеко, и если начнётся, к примеру, пожар, мы не успеем дозвониться до пожарных прежде, чем сгорит дом. Он ходил по инстанциям до тех пор, пока самые упёртые из начальства не сдавались и не уступали ему. Думаю ещё, что здесь немалую роль играл его каркающий голос, от звука которого любой готов был избавиться любой ценой. Как бы там ни было, а телефонная будка была поставлена и служила нам верой и правдой, пока мы все не уехали. Анну Григорьевну все просто называли «еврейкой» и сначала посмеивались над её выговором и немного странными манерами, а потом попривыкли, и она так же, как наши записные сплетницы, сидела с ними во дворе на скамеечке и перемывала косточки соседям.  Опять же, сначала мальчишкам хотелось поизмываться над «евреями», и они придумали стучать им в дверь и убегать. Я, маленькая идиотка, присоединилась к ним в этой забаве и почему-то решила постучать им в дверь уголком рамки от маленькой копии портрета Пушкина. Во-первых, я без спросу схватила портрет, во-вторых я приняла участие в дурацкой затее, в-третьих, мама Женя тут же узнала об этом и всыпала мне по первое число, объяснив, что такие вещи делать позорно. Больше я в таких «акциях» не участвовала.

В двух шагах от нас стоял одноэтажный бревенчатый дом, который тоже занимала еврейская семья. Мать семейства Клара Моисеевна была очень интересной женщиной, но её красота была более мягкой по сравнению с Розой Соломоновной: она имела более пышные формы, и её мелко вьющиеся, тоже очень пышные волосы казались мягкими. И её муж был мужчиной крупным, полноватым и рыжеватым. Старший сын, рыжий Муська был похож скорее на отца, часто озоровал и мало чем отличался от своих русских сверстников, таких же оболтусов. Младший сын Яша больше походил на мать: он был темноглазым, с тёмными волосами, вьющимися, как и у матери, «мелким бесом». И характер, и поведение Яши отличались спокойствием и разумностью. Он дружил с мальчишкой с нашего этажа Серёжкой Омельченко, и казалось, смирял его хулиганистые порывы.

Ещё одна семья жила в так называемых «офицерских» домах. На противоположной стороне от нашего дома, совсем рядом с радиостанцией стояли два двухэтажных деревянных дома, в которых жили офицерские семьи. Условия в этих домах были намного лучше наших: семьи жили в отдельных квартирах, у них был водопровод и канализация, которые, может быть, были проведены не сразу, но раньше, чем у нас. Дети из этих домов были одеты гораздо приличнее нас, и многие из них учились в музыкальной школе или занимались теннисом. Отца семейства Мизрухиных я совершенно не помню, а вот тётю Римму никак нельзя было забыть: ни у кого в округе не было такого замечательного римского носа, как у неё. Дама она была статная, видная, хорошо одетая, однако самой характерной её приметой был её выдающийся нос. Он ничуть её не портил, но она впоследствии сделала себе и своей старшей дочери Бэтьке пластическую операцию. Тётя Римма была логопедом и прилично зарабатывала. Её хорошо знали в округе, благодаря её общительности  и приветливости.

Но вот бывает же так: мать интересная, весёлая, приятная, а дочь – прямо карикатура на неё. Бэтька и была такой карикатурой: некрасивая, вялая, бестолковая. Даже материнский замечательный нос на её лице превратился в такой шнобель, что Бэтька из-за него сильно косила. Само собой разумеется, нам она казалась несчастной уродиной. Энергичная и умная мать сумела протащить и её в логопеды, но какой из Бэтьки получился специалист, один Бог ведает. А младшая её сестрёнка Ирка Мизрухина была очень хорошенькой девчонкой, но слегка заикалась. Она потом училась в одном классе с нашей Наташкой Драгуновой, и они часто ходили друг к другу в гости. Говорили, что тётя Римма и её муж – двоюродные брат с сестрой, поэтому Бэтька такая неудачная, а Ирка заикается. Слава Богу, у Ирки хоть мозги были вполне на месте.

Мне очень жаль, что вокруг нас не было интеллигентных еврейских семей, где были бы дети моего возраста, Жизнь показала, что я очень хорошо умею дружить с девочками-еврейками или полукровками (какою была и сама), а не только с русскими подружками. Во всяком случае, я могла бы кое-чему научиться в этих семьях и увидеть другую семейную жизнь. В еврейских семьях никто не пил, мужчины не скандалили, не дрались между собой и никогда не били жён. Дети были прилично одеты, и об их образовании постоянно заботились: водили в музыкальную школу, записывали в шахматные кружки или ещё куда-нибудь. У нас же, мне кажется, в семье  и кругом была не  жизнь, а сплошная неразбериха.

Скандалы и драки иногда вспыхивали стихийно, а иногда проходили по плану. Разумеется, плановыми драками были те, что случались по праздникам. Сначала народ пил, а потом начинались разборки. Например, дядя Егор Башарин, отец моего пожизненного жениха Вовки Башарина, бывший подводник, - невысокий, коренастый, с широкой грудью, - всякий раз крепко надирался, а потом вступал в бой с такими же, как и он, бывшими фронтовиками. На следующий день он появлялся во дворе с перевязанной бинтами головой и голой грудью в кровоподтёках и во всё горло распевал: «О, дайте, дайте мне свободу!» Никто его не боялся, он никогда бы не тронул ни одной женщины, ни одного ребёнка. Приходила его жена тётя Таня и уводила домой своего горе-героя. Ничем дядя Егор, кроме густой матерщины, страшен не был.  Кстати, его сын Вовка с младенчества отменно ругался матерными словами и крыл ими даже свою родную бабку – черноглазую сухую старуху, вечно одетую во всё чёрное и с чёрным платком на голове. Однажды мой дед поймал Вовку, который без трусов и в майке до пупа, с соской от бутылки в зубах носился по двору и отбивался от бабки, загонявшей его домой.  «Что ж это ты так ругаешь бабушку, паршивец ты этакий?» - спросил дед, схватив маленького хулигана, поставив его перед собой и  крепко удерживая его за руку.  «А чего она, так её перетак, к человеку пристаёт?» - вопросом на вопрос ответил вольнолюбивый юнец, которому было тогда года три. И правда, чего пристала?

Я с тётей Таней Башариной. На кого я больше похожа: на неё или на свою мать? 

Были плановые скандалы, связанные с получкой. Мужики получали зарплату, напивались, приходили домой, жёны начинали их ругать, и скандал катился по проторённой, всем известной дорожке. Но порой происходили совершенно дикие случаи. На первом этаже дома напротив нашего (где жила Надюшка Кузина) проживала одна пара – дядя Петя с тётей Леной. Кажется, тётя Лена была парикмахером; во всяком случае, она часто выходила во двор в белом халате. Так вот, дядя Петя без всякого расписания бил жену смертным боем, и она выскакивала из окна во двор вся растерзанная, и её белый халат был весь в крови. Потом они мирились, но через некоторое время весь спектакль повторялся снова.

Однажды произошла страшная драка между родителями Надюшки Кузиной. Я уж не помню, какой именно ущерб нанёс дядя Серёжа тёте Клаве, а вот она вонзила ему в спину вилку по самую рукоятку, чуть ли не в области почек. И ничего, помирились, и жили потом долго и счастливо. 

Вспоминается мне одна странная сцена, похожая на сцену избиения деревенскими бабами Семёна Давыдова в «Поднятой целине». Я видела летом из нашего окна, как на лужайке перед нашим домом соседские женщины били дядю Колю Гаврилова. За что – не знаю. Они громко галдели, но в чём его обвиняют, я так и не поняла. Могу только предположить, что избиение было спровоцировано его женой, подозревавшей его в измене. Но у неё у самой младший сын Витька был нагулян во время войны. В общем, дядя Коля потом тоже ходил с перевязанной головой.

Так мы и росли среди разборок, которые постоянно устраивали друг другу взрослые. Многие ребята из многодетных семей росли без присмотра: отцы пьянствовали, матери не справлялись. В домишке рядом жило одно семейство, по фамилии Минины, и там постоянно кто-то сидел. Сначала сел старший брат, затем второй, потом старший брат вышел, зато подоспел и сел третий брат, ну и так далее. Сажали тогда за что угодно, но эти сидели за хулиганство и мелкие кражи. Даже удивительно, что в некоторых таких семьях  вырастали вполне приличные мальчики и девочки. Взять хотя бы тех же Фомичёвых, в семье которых было шестеро детей. Отец, дядя Паша, работал шофёром на грузовике и крепко выпивал. Иногда он даже валялся пьяный в нашем коридоре на первом этаже, и мы в темноте спотыкались об него. Тётя Маруся Фомичёва не работала, но она была измучена беременностями, родами и безденежьем. Она очень странно относилась к собственным детям: старших сына и дочь любила, средних дочь и сына не любила, предпоследнего сына Женьку любила, а младшую Надюшку не любила. Иногда она приходила к маме Жене перехватить трояк до зарплаты или составить какое-нибудь заявление, или просто пожаловаться на жизнь. Так вот, все её старшие ребята были людьми рабочими, не хулиганили и не бандитничали. Первые трое работали на заводах, средний сын подался на целину, а младшие были моложе меня. Кстати, тётя Маруся приходилась троюродной сестрой дяде Пете Сохрякову, стало быть, Галке она была троюродной тёткой.

Были в округе более или менее приличные семьи, но таких было мало. Кстати, приличие ещё не означало благополучия в семье. Жили в доме напротив тётя Сима с дядей Ваней. Тётю Симу посадили, а дядя Ваня остался без присмотра. Пока он жил с тётей Симой, он тоже попивал и был далеко не примерным членом общества. В нашем же доме жила вдова тётя Таня Нектарова с двумя детьми – Галей и Борей. Так вот, когда тётю Симу посадили, тётя Таня сумела прибрать к рукам её осиротевшего супруга. Вся соль заключалась в том, что тётю Таню считали надсмотрщицей в женской тюрьме; во всяком случае, по её характеру ей эта роль очень подходила. И не успел дядя Ваня опомниться, как перекочевал в наш дом, совершенно прекратил пить, стал прилично одеваться и выражаться и превратился в прекрасного мужа и отчима. А тётя Сима вернулась к разбитому корыту, и пить ей приходилось уже в одиночестве. Зато семья Нектаровых являла собой пример семейного благополучия.

Однако, видно, есть в мире справедливость: лет через десять-двенадцать сына тёти Тани Борьку посадили на несколько лет, не знаю, за что именно, и никакие её былые заслуги перед отечеством в расчёт приняты не были. Старшая её дочь Галя, очень хорошая и славная девушка, отличница и спортсменка, умерла в тридцать два года, оставив малолетнюю дочь.    

Самым симпатичным мальчиком в нашем дворе я считала Сашу Махалина. Он был на год старше меня, беленький и голубоглазый. Его отец умудрился погибнуть чуть ли не до его рождения, и Сашу воспитывала его мама, которая работала библиотекарем. Когда я стала немного  постарше, я стала брать у Саши книги почитать. А тогда мы были ещё дошкольниками и играли в войну. Саша был командиром и звали его Николаем, а я была его подчинённым, и меня звали Василием. Я была тайно влюблена в Сашу (это помимо Кима) и согласилась бы быть не только Василием, но и кем угодно, лишь бы играть вместе с ним. Саша прекрасно учился, был хорошим спортсменом и впоследствии стал военным лётчиком.

Мой записной жених Вовка Башарин, похоже, как родился, так в меня и влюбился. Но он был совсем простецким мальчишкой, неразвитым, с полным отсутствием интеллекта, и мне его любовь была совсем ни к чему. Вот дружить – пожалуйста. Мы с ним были похожи, как брат с сестрой: оба невысокие, крепенькие, темноволосые, кареглазые, с тёмными бровями и длинными ресницами. У Вовки были ещё ямочки на щеках, унаследованные от его матери тёти Тани. На одной фотографии  я снята сидящей у неё на коленях, и там меня можно   запросто принять за её дочку. Володька был моим верным воздыхателем  очень долгое время, слушался меня во всём, безмолвно возникал и безмолвно исчезал. Никто, кроме него, меня за всю мою жизнь так бескорыстно и так долго не любил. Однако я никак не могла этого ценить, потому что ответить ему мне было решительно нечем. Между нами зияла такая пропасть, которую ему было не перешагнуть, и он это понимал. Вовка с трудом закончил восемь классов и поступил на работу в трамвайное депо. Кроме того, он уже в юности начал крепко зашибать, как и его отец. Это уж мне было совсем ни к чему. Когда мне было лет тридцать, жизнь совсем разлучила нас, мы разъехались по новым квартирам, но до меня доходили слухи, что Вовка так и не женился и продолжает пить. Ну, а чем он ещё мог заняться?

Кажется, я уж говорила, что мама Женя всегда и всюду брала меня с собой. Меня брали даже на вечерние сеансы в кино. Правда, они с дедом ходили в кино не очень часто, но новые фильмы старались не пропускать, особенно мама Женя. В те времена на наших экранах шли  трофейные фильмы, такие как «Индийская гробница», «Приключения Тарзана», «Девушка моей мечты», «Большой вальс». Я помню, как после просмотра фильма «Индийская гробница» я пыталась изобразить из себя индийскую танцовщицу. Взрослые хохотали и говорили, что очень похоже. Из «Тарзана» мне больше запомнились животные – обезьяна Чита и слон, разломавший клетку, в которой томился Тарзан. Кстати, когда я проигрывала в «штандр», ребята приклеивали мне кличку «Чита». Мне это очень не нравилось, хотя было лучше, чем «жидовка».  (А чем лучше?)  «Девушку моей мечты» и «Большой вальс» я в детстве так и не посмотрела.

Надо сказать, что дед очень уважал русскую историю и водил нас на исторические фильмы советского производства. Шикарными фильмами того времени были «Адмирал Ушаков» и его продолжение «Корабли штурмуют бастионы». Дед был в таком восторге, что «Адмирала Ушакова» мы посмотрели дважды, а вот с его продолжением приключился небольшой курьёз.

У деда на веке был небольшой жировик круглой формы. Все уговаривали его пойти к врачу и удалить этот жировик, который совсем его не украшал. Операция была ерундовая, но дед до обморока боялся врачей, уколов, ланцетов и бормашины. Наконец, поддавшись всеобщему напору, он с утра пораньше отправился на смертельную экзекуцию. Мы же с мамой Женей, не долго думая, отправились смотреть  фильм «Корабли штурмуют бастионы», который только-только вышел на экраны. Пока нас не было, дед вернулся домой, очень огорчился, что некому поведать о своём героизме, и от огорчения завалился спать. Он спал, а в это самое время папа вне расписания решил навестить меня. Он преспокойно вошёл в комнату и увидел любимого тестя  в постели с перевязанной головой.  Папа испытал чистую радость, решив, что дорогой тестюшка получил от кого-то хороший удар по башке в драке. Тихо посмеиваясь про себя, он удалился, не пытаясь «разбудить спящую собаку». Он подумал, что лучше зайдёт попозже, в другой раз. Когда же мы вернулись из кинотеатра, дед проснулся и устроил истерику по тому поводу,  что вот, «человека  могли зарезать, а вы по кино шляетесь». Ему было очень обидно, что мы оказались такими бесчувственными. Разумеется, «Корабли» пришлось посмотреть ещё раз, уже вместе с ним.

Помню, был ещё один фильм, о котором никто никогда не упоминает. Назывался он «Дочь полка» и был посвящён, если не ошибаюсь, событиям 1812 года.  Мама Женя и Геруся предпочитали фильмы о русских композиторах – «Глинка», «Римский-Корсаков». Они тоже брали меня с собой, и я с удовольствием смотрела все эти фильмы, а потом слушала, как они обсуждают их. Фильмы были цветными, яркими и оставляли очень глубокое впечатление, хотя и не всё мне было понятно. А вот детских фильмов того времени я не помню: то ли их не было, то ли меня на них не водили.

Раза два я ходила с мамой Женей и Герусей в Третьяковскую галерею. Больше всего мне там нравилась статуя обнажённого мальчика, державшего над собой какой-то сосуд, словно он хотел полить себя водой. Картины мне тогда почему-то не очень запомнились, кроме «Явления Христа народу», потому что мама Женя мне её объяснила. Наверное, я тогда же видела и «Три богатыря», и «Алёнушку», и «Ивана-царевича на Сером волке», но запомнила я их уже позже. Кроме того, я в галерее я очень быстро уставала, чисто физически: у меня было плоскостопие и всегда болели ступни ног, особенно пятки. Взрослые же считали, что я просто ленюсь ходить. Когда я была совсем маленькая, я просила отца: « У меня ножки болят, возьми меня на ручики». Отец брал, но я была тяжёленькая – «Тяжёлая, как бонба», говаривал папа и старался поскорей снова поставить меня на ноги. Ну, а от топтания в музейных залах ноги у меня уставали ещё быстрее, чем от ходьбы. 

Вообще я была «сидячей» девочкой: я не любила подвижные игры, особенно «салочки». Бегала я плохо и быстро уставала. Метилась я тоже не очень ловко и редко попадала мечом туда, куда надо было. Спортивный дух вообще был мне чужд, и я даже не завидовала тем, кто был ловчей меня. Я всегда чувствовала, что мои преимущества лежат совсем в другой области.

15