Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

***

Но это я сильно забежала вперёд. А пока папа то работал на студии Союзмультфильм, то призывался в армию. Я могу что-то перепутать, но сначала состоялась так называемая польская кампания – собственно говоря, очередной раздел Польши, вследствие молотовско-риббентроповского сговора. Наши войска перешли польскую границу, и вот тут-то им пришлось, как рассказывал папа, проходить маршем по 50 километров в день, чтобы захватить побольше территории. Они шли по 20 километров в день, потом падали, где придётся, спали 4-5 часов, а потом вставали  и бежали дальше. Это была не война, это был именно захват территории. Где-то они, в конце концов, остановились, и тут с отцом произошла одна забавная история.

В одной из польско-белорусских деревень папа отправился в ночное вместе с местными мальчишками (папа всегда любил лошадей и не боялся их). Разожгли костёр, уселись вокруг и начали разговор. Он спросил ребят, какой иностранный язык они изучают в школе. Французский? Парле ву франсэ? Комман тапель тю? Больше папа по-французски ничего не знал. На следующее утро он зашёл в корчму, где, по состоянию кармана солдата Красной Армии, всё стоило очень дорого. Он сел за стол и заказал какую-то ерунду, на что денег хватало. Внезапно его стол заполнили всякой снедью, и хозяин с хозяйкой начали хлопотать вокруг него, будто он был Бог весть какой важной персоной. Папа страшно удивился и сказал, что у него нет денег, чтобы оплатить эту роскошь. «Не надо денег, пан, - сказал ему хозяин, - кушайте себе на здоровье». – «Но как? Но почему?» - продолжал изумляться папа. – «Мы знаем, что пан католик». – «Да я вовсе не…» - «Да-да, мы понимаем, пан скрывает, но мы-то знаем, что пан - католик». Папа не стал долго спорить. Католик так католик. Тогда у него ещё был отменный аппетит, и налопался он от души. И так продолжалось всё то время, пока они стояли в этом местечке или деревне, я не знаю точно. Быть католиком в Польше оказалось очень выгодно.

В отцовском военном билете нет никакой записи, которая свидетельствовала бы  о том, что отец из Польши  не сразу был переброшен в Финляндию. Может быть, у него и был какой-нибудь отпуск, но я не помню, чтобы отец об этом рассказывал. Вообще всё это произошло очень быстро:  17-го сентября 1939 года состоялся ввод советских войск в восточные районы Польши, а в ноябре 1939 года началась финская война. Затем в июне-июле 1940-го года был ввод советских войск в Бесарабию, Латвию, Литву и Эстонию.  И папа во всём этом принимал участие. О занятии нашими войсками Прибалтики он всегда говорил как об оккупации и себя называл оккупантом. Он рассказывал о том, как латышские офицеры встречали наши войска, стоя на вытяжку и взяв под козырёк.  А на финском фронте папа был разведчиком. Об этом он рассказывал часто и с удовольствием. Напарником у него был  некий Мальков, человек, не ведающий страха. Он был из питерских рабочих, невысокого росточка, как и папа, но более крепкого сложения. Они хорошо работали в паре друг с другом, и отец всегда отзывался об этом Малькове с большим уважением. Отцу нравилось служить в разведке, потому что там норма питания была выше, а шанс погибнуть – ниже. Во всяком случае, он сам так считал. Он говорил, что, когда они шли в разведку, их главная задача заключалась в том, чтобы их не обнаружили. Если же их засекали, они немедленно уходили. Обнаруженная разведка – не разведка. Конечно, опасность была, их мог обстрелять снайпер, или они могли попасть в плен, но пехоте приходилось намного хуже. Немыслимое количество наших солдат просто-напросто замёрзло в этой проклятой Финляндии. Иногда разведчиков посылали взять языка, и отец с Мальковым и другими ребятами из их отряда поджидали какого-нибудь зазевавшегося финна. Однажды взяли финского офицера, здорового мужика, который не раз принимался орать, пока его тащили в наше расположение. Ему набивали рот снегом, чтобы он не орал,  а он прожёвывал этот снег и снова принимался орать. В полевой сумке у него нашли важные документы.

Вообще следует сказать, что отец относился к финнам-противникам с большим уважением. Он считал их стойкими и храбрыми  вояками. Кроме того, они прекрасно бегали на лыжах. Их снайперы могли сутками сидеть в мороз на дереве, а потом  спрыгнуть с него прямо на лыжи и моментально убежать. Лыжи были у них  специальными, с простыми креплениями, что-то вроде тапочек без задников, и бегали на них финны виртуозно. Кроме того, отец понимал, что они воюют за свою страну, за свою землю, а наши пришли туда как захватчики. Организована эта кампания, как известно, была самым бездарным образом, и Советский Союз победил только потому, что это была схватка моськи со слоном, причём  слону здорово досталось, прежде чем он  победил.

Однажды прямо рядом с отцом упал вражеский снаряд, но не разорвался. Папа лежал в снегу и ждал, взорвётся  эта проклятая штука или нет. Потом протянул к нему  руки и погрел их.

Там же, в Финляндии, отец испортил зубы. Иногда приходилось пить горячую воду на пятидесятиградусном морозе, и зубная эмаль от таких перепадов температуры быстро разрушалась. Руки без рукавиц намертво прилипали к холодному затвору ружья и  вообще ко всему железному. Холод был жуткий, но при безветренной погоде его можно было терпеть. Кроме того, опытные вояки знали, как согреться в снегу. Надо снять шинель, расстелить её на снегу, потом снять валенки и портянки и сунуть голые ноги в валенки. Затем следует аккуратно улечься на одну половину шинели, а второй старательно укрыться. Снег заносит тебя, и ты спишь, как в печке. Вот так.

Папа рассказывал о том, как однажды их лейтенант  потерял всех своих солдат. Они пришли в какое-то место в лесу, и этот лейтенант, не позаботившись о том, как и где расположатся его подчинённые, отправился в землянку комсостава и сам там удобно устроился. Ребятам пришлось улечься прямо на снегу. Так вышло, что все они улеглись на пологом и открытом склоне, и за ночь их всех сильно занесло снегом. Под утро папе приспичило встать по естественной надобности, он вылез из своей норки и увидел очумевшего от ужаса лейтенанта, который не мог найти своих солдат. Наткнувшись на отца, он безумно обрадовался и удивился, потому что он уже решил, что всё его подразделение дезертировало в полном составе. Когда к нему вернулась способность выговаривать слова, он спросил: «Жданов, а где остальные?» Папа оценил ситуацию и решил пошутить. «Не знаю, - сказал он. – Я никого не видел. Наверное, все ушли». Лейтенант совсем переполотнел, видно было, что он на грани истерики. Отец решил пожалеть его и сказал: «Хотите, я вам сейчас их всех найду?» Лейтенант кивнул. Папа раскрыл рот и гаркнул: «Подъём!» И ровный, гладкий склон, покрытый  снегом, внезапно зашевелился, из-под снега появились солдаты, а к лейтенанту вернулась жизнь.

Помню, как папа рассказывал ещё об одном случае, который, если я ничего не путаю,  тоже произошёл в Финляндии. Какое-то время отец состоял кем-то вроде ординарца при одном лейтенанте, который вёл культурно-просветительскую работу в их части. Как обычно, папа оформлял всякие там  ленинские уголки и стенгазеты, а попутно отвечал за библиотеку своей части. Его лейтенант был совсем неплохим мужиком, но у него было какое-то психическое заболевание. Иногда он вдруг замолкал, ложился на лежанку лицом к стене и лежал так часами, порой бормоча что-то про себя. При этом им овладевала какая-то ярость, направленная неизвестно на кого или на что, потому что он хватал свою финку и с силой начинал втыкать её в стену у себя под носом. Папа его сначала побаивался, а потом понял, что в такие минуты его просто не надо трогать. Потом он засыпал, и к утру у него всё проходило. Вообще, этот лейтенант напоминал отцу его брата Игоря.

И вот как-то вечером, когда лейтенант как раз впал в такое своё состояние,  какой-то чёрт занёс к ним в землянку не то начфина, не то начхима, я уж не помню. Он попытался было пообщаться с лейтенантом, но тот лежал лицом  к стене и никак на него не реагировал, а только скрипел зубами и втыкал нож в стену. Тогда этот начфин ничего лучше не придумал, как побежать в санчасть и позвать фельдшерицу, которая слыла его, начфина, стало быть, пассией. Через некоторое время сладкая парочка появилась в землянке, и фельдшерица пронзительным голосом стала требовать, чтобы лейтенант отправился с нею в санчасть. Лейтенант на секунду оторвался от своего занятия, чтобы послать её куда подальше. От таких слов она аж задохнулась, а потом принялась верещать ещё громче. Тогда лейтенант вскочил и бросился с ножом прямо на неё. Она опрометью выскочила из землянки, почти сбив с ног начфина, который предусмотрительно стоял у самого входа в землянку. Папа, который до этого тихонько топил печурку, вылетел вслед за лейтенантом и увидел такую картину: по зимнему заснеженному лесу, освещённому полной луной, во всю прыть несётся фельдшерица, за ней скачет начфин, а за ним в одних носках по снегу бежит лейтенант с ножом в руке. Во время погони фельдшерица задела головой за ветку, зацепилась за неё беретом, и он так и остался висеть, мирно покачиваясь на ветру. Несмотря на трагизм ситуации, папа никак не мог удержаться от смеха. Он всегда смеялся, когда рассказывал об этом случае, особенно когда вспоминал фельдшерицын берет.

Слава Богу, лейтенант их не догнал, или ноги у него замёрзли, но он вернулся в землянку, снова улёгся на лежанку и принялся втыкать нож в стену. Потом уснул. Что с ним сталось, я не знаю.  

Жизнь папе в этой финской войне спасла болячка. У него  на плече, по-видимому, от простуды образовалась опухоль или большой нарыв, и папа попал в госпиталь. Вместо него в отделение разведчиков поступил другой солдат. Он занял в землянке папино место. В землянку влетела болванка, никого другого не задела, но попала прямо в этого парня и убила его. За то время, что отец был в госпитале,  война кончилась и папа отправился занимать Латвию.

В октябре 1940 года отец вернулся на уже родной ему Союзмультфильм, а жил то у Елены, то у Тамары – всё там же, в Сокольниках. На студии было весело, друзья-художники часто хохмили, рисовали друг на друга шаржи или просто подшучивали один над другим. Однако все эти радости длились недолго. Наступил 1941 год, с ним  - «Вставай, страна огромная!» Все ждали войны и предчувствовали её наступление, и всё же она грянула неожиданно. Папа рассказывал, что воскресным утром 22 июня он решил заняться велосипедом: снял его со стены, промыл детали в керосине и начал его собирать заново, а тут как раз по радио объявили, что сейчас будет выступать товарищ Молотов. Ну, папа тут же всё понял, снова развинтил велосипед на составные части и повесил их на стену. 25-го июня, на третий день призыва, как ему и полагалось, папа отправился в военкомат, оттуда в казармы, а из казарм – на фронт. Но на фронт он попал не сразу, потому что их сначала куда-то перебросили (куда-то недалеко от Москвы) для обмундирования, формирования и пополнения. Там призывников спросили, кто хочет учиться на миномётчика. Папа тут же вызвался на учёбу, здраво рассудив, что это какая-никакая отсрочка от фронта. Правда, учили их недолго, а потом всё же пришлось  отправиться в пекло. Первая вражеская бомбардировка обрушилась на них под Ржевом. Рядом находилось кладбище, и солдат, зарывшихся носом в землю,  покрывали остатки разбомбленных гробов и человеческого праха, вылетавшего из могил.

Отцу нравилось (если можно так выразиться) быть миномётчиком ещё и потому, что он практически не видел тех, кого убивали его мины. Он говорил: «Я рад тому, что впрямую не убил ни одного человека». Действительно, наверное, нет ничего страшнее рукопашного боя, когда ты стоишь с противником лицом к лицу и должен – должен – убить его, иначе он убьёт тебя.

Однако, мина – штука опасная, и обращать с ней надо очень осторожно. Папа объяснял, что у миномёта работают двое  - один подаёт мину, другой заряжает миномёт. Опускать мину в миномёт надо только хвостом, иначе она взорвётся на месте. Поэтому мины подают и принимают определённым образом, но, конечно, в бою нетрудно и перепутать. И вот однажды отец увидел, как его напарник  засовывает мину в миномёт не тем концом. Его охватил ужас, но он успел подскочить к миномёту  и остановить её движение вниз. Потом они вытащили её и опустили уже правильно. Представляю себе фонтан  армейской матерщины, взметнувшийся с обеих сторон.

Миномёт со станиной  солдатам полагалось тащить на себе. Как назло, моему отнюдь не высокому папе в напарники достался  высокий не то  украинец, не то  сибиряк. Когда они пытались нести станину вдвоём, вся тяжесть падала на отца. Тогда его напарник просто отдал ему свой вещмешок и какие-то ещё причиндалы, а миномёт носил один, как Самсон врата храма. Папа был счастлив, насколько можно быть счастливым на войне.

А потом их часть попала в окружение, и они пытались прорваться к своим. Точных  подробностей я, конечно, не знаю, но папа рассказывал о том, как оставшиеся от их  части  солдаты и офицеры, а, может быть, бойцы из других частей, сбились вместе и бросились на прорыв. У отца был только пистолет и несколько патронов. Когда они бежали вперёд, чтобы прорваться к своим, его ранила в руку разрывная пуля. Папа уверял, что он видел рыжего немца, который в него стрелял – лёжа на животе. Кровь из руки брызнула фонтаном, рукав шинели превратился в ленты. Прорваться им не удалось. Немцы их согнали в кучу, привели в деревню и заперли в помещении деревенской школы. Руку отец кое-как замотал, но кровь текла, не переставая, и все бинты тут же промокали насквозь. Наверное, немцы принялись их сортировать почти сразу. Тех, кто не был ранен и мог работать, отвели в другое место, а раненых и умирающих оставили в этой школе. Немец-врач осмотрел рану отца  и приложил к ней лигнин -  эрзац ваты. Рука и так безумно болела, а тут разболелась ещё пуще. Ребята сказали отцу: «Да сними ты эту повязку к чёрту!» Он снял, снова чем-то перевязал. А потом он узнал, что немец пытался привить ему  туберкулёз костей  (кто ему об этом сообщил, я не знаю, может быть, женщина-врач из нашего медсанбата, который немцы тоже взяли в плен). Поэтому отец правильно сделал, что сорвал эту повязку. Он говорил, что его спасли огромные белые вши, роившиеся в его ране: они выпили отравленную немцем кровь. Может быть, так оно и было. Короче говоря, ни для какой работы он не годился и мог только тихо погибать от голода. Немцы давали раненым в день всего по две маленькие варёные картофелины, и это была вся их еда. Вокруг школы было открытое, хорошо просматриваемое  пространство, ограниченное забором из колючей проволоки. К забору иногда подходили женщины из деревни  и пытались просунуть нашим какую-нибудь еду, но немцы прогоняли их. В этом проклятом лагере папе припомнился сон, который снился ему сравнительно незадолго до войны. Ему снилось какое-то тёмное пространство, словно пронизанное ужасом и безысходностью. В этой темноте не то коридора, не то туннеля он пробирался, весь сжимаясь от давящего страха, куда-то вперёд, где горел не то очаг, не то небольшой костёр. Больше всего ему запомнилось ощущение мрака и ужаса. И вот вечером, в тёмном коридоре деревенской школы он вспомнил этот сон, потому что вокруг всё было точь-в-точь, как в его сне: тёмный, грязный, холодный коридор, кругом ужас и страх, а он ползёт, скорчившись, к огню в конце этого коридора, где была печка. И ощущение себя самого как задавленного ничтожества было точно таким же, как в том сне. Кругом лежали страдающие, умирающие или уже мёртвые люди. Папа говорил, что он каждый день заставлял себя подниматься и выходить на улицу, как бы ему этого не хотелось делать. Он видел, как умирают те, кто не может заставить себя подняться. Кроме того, он ходил на перевязки в этот самый наш медсанбат. Среди врачей, взятых в плен, была одна москвичка. Как-то они между собой разговорились, и она узнала, что папа тоже из Москвы. В лагере у отца было прозвище «Круглая шапка», потому он действительно носил какую-то круглую шапку. По именам и фамилиям там никто никого не называл, только по прозвищам. И вот эта женщина-врач сказала отцу: «Ты приходи на перевязку, я сама буду тебя вызывать». Он приходил, а она вызывала его: «Круглая шапка, проходи!» Никаких медикаментов, кроме  сулемы в медсанбате не осталось, но всё же она обрабатывала отцу его рану, как-то её перевязывала, и рука начала немного заживать. Скорее всего, эта женщина и сказала ему про туберкулёз кости.

Выжить без еды  в этом аду было невозможно. А где её взять? И вот папа стал вылезать из-под проволоки в одном месте рядом с сортирной ямой и ходить по ближним деревням, выпрашивая еду. Это было опасно, потому что в любую минуту он мог напороться на немцев. Конечно, в деревню надо было входить очень осторожно, но всё же люди жалели его и давали ему, что могли. Он ел сам и что-то приносил в лагерь нашим ребятам. Один раз, когда он возвращался в лагерь, его заметили немцы, схватили его и всыпали двадцать ударов палками. Они грозили повесить его – показывали пальцами на место под нижней челюстью, куда сначала втыкали крюк, а потом слегка вздёргивали – не очень высоко – чтобы переломилось основание черепа.  Папка всегда рассказывал об этом чуть не плача и приговаривал: «Сволочи! Сволочи!» Ещё очень мягенькое слово для тех, кто избивал палками раненого и голодного человека, да ещё грозил повесить.

Я забыла сказать, что лагерь этот назывался «Смоленск-Жарковский».  Почему же отец совсем не ушёл из лагеря? Во-первых, идти ему было совершенно некуда. Подкормить его в соседних деревнях ещё кое-как могли, а взять к себе – нет. Во-вторых, эта женщина-врач сказала ему, что с его раной ещё уходить нельзя. Когда наступит время уйти, она ему скажет.

Среди раненых был один солдат по имени Михаил, и отец с ним разговорился. Тот рассказал, что его родная деревня находится в восьмидесяти километрах от этого лагеря. Ему очень хотелось убежать, но в одиночку бежать он боялся, к тому же, он был без одной руки. В общем, они договорились о побеге, но уйти они смогли не сразу, только когда врач сказала отцу, что теперь можно уходить. Наверное, это был уже декабрь, ночи были совсем тёмные, но тут, как назло, вылезла луна, и побег пришлось на несколько дней отложить. Затем, в первую же безлунную ночь они ушли через ту же дыру рядом с выгребной ямой. На посту поблизости стоял часовой, но он был поляк, а не немец, и он сделал вид, что ничего не заметил. Отец вместе с этим Мишей перебирались от деревни к деревне. Они входили в деревни только с наступлением темноты, выясняли, не стоят ли тут немцы, и только потом стучались в дома. Они сильно рисковали, но в самом крайнем случае, если бы немцы их схватили, они могли бы соврать, что их отпустили из лагеря по аусвайсу (специальному документу) с несколькими другими пленными, и они, мол, отстали от них в пути. Немцы в начале войны действительно иногда так делали, но потом партизаны быстро научили их уму-разуму.

В пути отца мучил голодный понос, но в конце концов они всё же дошли до Мишиной деревни. Вся деревня состояла из одной улицы: Мишин дом стоял на одной стороне, а папу к себе в дом взяла одна женщина, которая уже прятала у себя двоих наших  - майора и женщину-врача, красивую украинку. Она выдавала их за своих родственников, как и моего отца. Правда, сначала в этой деревне немцев не было, зато они были в соседней. Собственные сыновья этой замечательной женщины были на фронте, кроме младших. Звали её тётя Дора. Вообще-то её звали тётя Даша, но отец называл её Дорой. Деревня же называлась Зарубы. Деревня Зарубы Смоленской области.

Конечно, из-за своей раненой руки отец работником был никаким – ни рубить, ни пилить дрова он не мог, на земле работать – тоже. Быть просто нахлебником ему совесть не позволяла. Для того чтобы как-то заработать на общее пропитание, папа занялся совершенно необычным для мужчины делом – гаданием на картах, и это получалось у него совсем неплохо. Он всегда говорил о себе: «Я не колдун, я угадчик». И правда, он ничего от себя не выдумывал, а говорил то, что выходило на картах. Конечно же, всем женщинам хотелось знать, живы ли их мужья, братья, сыновья – ведь в оккупированные места никакие вести не доходили. Ну, папа и утешал их, как мог, но и не врал. Один раз он забыл положить карту «под сердце», когда гадал на мужа какой-то женщины, а это означает, что человек умер. Да и гадание-то не получалось, всё ерунда какая-то выходила. Отец понял, что его на покойника заставили гадать, но ничего не сказал. А женщины ему после гадания сказали, что этот человек уже погиб. Папа говорит: «Я знаю». -  «Откуда ты знаешь?» - «Я карту «под сердце» не положил».  Они ему поверили.

Кроме гадания, отец ещё рисовал портреты по фотографиям. Это он хорошо умел делать. А людям было приятно получить портрет близкого человека, нарисованный настоящим художником из Москвы. Таким вот образом папа вносил свою лепту в общий котёл, и ему было не так стыдно жить на чужих  харчах, весьма скудных. Тётя Дора кормила своих постояльцев абсолютно наравне с собой и со своими детьми. Что себе, то и им. У неё был четырнадцатилетний сын Саша, ему очень нравилось рисовать, и мой отец учил его, как умел. (Потом этот Саша стал членом Союза Художников СССР).

Для того чтобы походить на деревенского, папа отрастил усы и бородку и стал похож, как он сам говорил, на Христа.  Он носил православный крест на груди и старался ничем не выделяться, чтобы немцы к нему не цеплялись. Во всяком случае, я знаю, что он искренне верил в Бога.

Та красавица врач-украинка (кажется, её звали Зина) мазала себя сажей, заворачивалась в старые платки и притворялась старухой, чтобы тоже не привлекать к себе внимания  немцев. Как уж это ей удавалось, не знаю, но до конца оккупации с ней ничего плохого не случилось. Она иногда даже ходила по вызовам в другие деревни к больным или роженицам. Она очень боялась ходить одна, и папа храбро её сопровождал. Бог его знает, каким образом, но всё как-то обходилось.

Один раз отца вызвали к какому-то большому немецкому чину (наверное, через старосту деревни) из другой деревни нарисовать его портрет. Делать было нечего, папа пошёл и нарисовал. Немец остался доволен, отцу насовали в котомку много продуктов, а этот немецкий офицер дал ему какую-то пропускную бумажку. На ней было что-то написано, но там не было ни штампа, ни каких-либо официальных реквизитов. Папа взял эту бумажку и пустился в обратный путь. Где-то посередине дороги его остановил немецкий патруль: «Хальт! Ком хир!» Делать нечего, пошёл к ним, отдал бумажку, подумал: «Сейчас расстреляют вместе с этой филькиной грамотой!» Но, видно, бумажка была правильная, и его без лишних слов пропустили.

Прошло какое-то время, и в их деревню тоже пришли немцы. Насколько я понимаю, однорукого Миши в это время уже не было в живых. Вскоре после того как он с моим отцом пришёл в Зарубы, в его доме начался тиф. Зараза переходила из дома в дом сначала по их стороне улицы, а потом перекинулась на противоположную, прошла через все дома и вернулась в дом Миши. Он заболел и умер. На этом зараза кончилась. Кстати, голодный понос у отца тётя Дора вылечила отваром из ольховых почек. Но с тех пор кишки у него всё равно были слабые.

Так вот, в Зарубы пришли немцы. Это были не эсэсовцы и не гестаповцы, а обыкновенные солдаты, пока ещё и не очень злые. Наш майор, который до этого кантовался у тёти Доры, ушёл к партизанам. Если я ничего не путаю, какое-то время немцы стояли и в доме у тёти Доры. Во всяком случае, папа с удивлением рассказывал о том, как эти солдаты всемером выпили чайник красного вина и тут же совсем опьянели, а второй чайник тётя Дора и папуля выпили вдвоём, и при этом немцы взирали на них с благоговейным ужасом. Естественно, с этого вина и папе, и тёте Доре было хоть бы хны. Немцы же моментально надрались и почти тут же уснули, а папа всё дивился тому, какие они слабаки в отношении выпивки.

Я не знаю точно, сколько месяцев папа пробыл  на оккупированной местности. Скорее всего это длилось года полтора, а может быть, и дольше. В его военном билете на этот счёт никаких сведений нет. Папа рассказывал: когда их местность освободили, работник СМЕРШа беседовал с каждым из бывших там, в том числе и с ним. Смершевец сказал отцу, что он может никому не говорить, что он жил на оккупированной местности. Тогда за это могли и посадить, потому что теоретически каждый мог запросто продаться немцам и стать гнусным шпионом. Однако под Смоленском было много партизан, которые, конечно же, поддерживали связь с местными жителями (например, со старостой Зарубов) и о каждом знали буквально всё: кто сотрудничал с немцами, а кто – нет. Староста Зарубов часто дурачил немцев, прикидываясь их верным слугой, а сам держал связь с партизанами.

Но немцы не просто так уходили из деревень; они забирали всё добро у жителей и угоняли скот. И жителей угоняли с собой. Конечно, молодёжь и люди работоспособные старались спрятаться или убежать, а остальных немцы перегоняли при отступлении из деревни в деревню. Так они хотели перегнать и семью тёти Доры вместе с их коровой. Папа очень смешно рассказывал, как они вместе с Сашей несколько раз заваливали эту корову, стараясь делать вид, что они её дружно поднимают, а на самом деле не давали ей встать. Так они пытались спасти корову и отстать от торопившихся немцев. Однако в какую-то из соседних деревень их всё же перегнали. Сколько-то времени они пробыли там, а потом пришли наши.

Из своей жизни в деревне папа вынес уважение к деревенским жителям и кучу практических навыков. Когда речь заходила об упряжи или о каких-то ещё чисто деревенских реалиях, он мог подробно обо всём этом рассказать и часто удивлялся, что я не знаю самых простых вещей.

Ну а когда пришли наши, папу с его раненой рукой признали ограниченно годным к военной службе. Он получил всё, что полагалось красноармейцу, и стал ждать, пока его куда-нибудь пристроят. Разумеется, здоровых мужчин тут же разобрали на пополнение, а его – как взглянут на его руку – никто не хотел брать. Сам же он хотел поскорее вернуться в строй, и даже не из патриотических побуждений, а просто потому, что в тылу солдат очень плохо кормили. Наконец, когда их  таких из инвалидной команды осталось всего несколько человек, полковой врач сказал ему: «Ладно, Жданов, я постараюсь тебя продать поскорее». И продал – в сапёрный батальон – телефонистом. Наши войска уже шли в наступление, их батальон двигался на северо-запад, в район Кёнигсберга. Оттуда они уже готовились наступать на Берлин, но их части сняли с этого направления и перебросили в Румынию, которая, похоже, к этому времени уже капитулировала, и папа внезапно превратился в нормального советского оккупанта.

Саша – Воробышек

Ещё до переброски в Румынию в их часть поступило пополнение – два мальчика шестнадцати лет. Полы их шинелей волочились по земле, а приклады их винтовок стучали им по пяткам. Один из них был татарчонком, его имени папа не запомнил, второго же звали Сашей, и ему дали прозвище «Воробышек», возможно, по фамилии Воробьёв. Его фотография есть в альбоме среди фронтовых фотографий отца – такой славный мальчонка  в ушанке.

Так вот этих ребят бойцы старались беречь, ни на какие опасные задания их не пускали, и оба они благополучно закончили войну. Папа также рассказывал, что татарчонка как-то раз трясла лихорадка (от малярии?), он был ужасно горячим, и они с Воробышком улеглись по обе стороны от него и так грелись. А ещё один раз Воробышек спас отца от заражения сифилисом. Он прямо-таки улёгся между отцом и какой-то из полковых женщин, которую наградил этой болезнью их майор.

Мой бравый папа со своим армейским другом. 1945 г.

Когда они уже стояли в Румынии, в Воробышка влюбилась молоденькая румыночка. Она подходила к забору у того дома, где они квартировали, и выкрикивала его: «Ся-ся! Ся-ся!» Однако в те времена браки с иностранцами не поощрялись, да и оба они были слишком молоды.

Как-то раз, по какой-то ему одному ведомой причине, Воробышку потребовалось явиться к их лейтенанту именно «на бровях». Достать цуйку – румынскую водку – было нетрудно, были бы деньги. А вот с деньгами был, как говорится, «напряжометр». Тогда они с отцом продали румынам своё нижнее бельё (румыны носили его как верхнюю одежду) и купили килограмм-другой цуйки. Смешно, но водку румыны продавали на вес, а не литрами. Воробышек надрался всласть, папе тоже не мало досталось, и они явились к лейтенанту на бровях оба.

Папа вспоминал и такой случай. Они квартировали в доме какого-то достаточно зажиточного крестьянина. Утром отец  и их капитан вышли во двор умыться. Сначала отец полил на руки, шею и спину капитана, а потом капитан полил ему. Румын был шокирован. Как так, офицер помогает солдату умыться! Он каким-то образом выразил свое удивление и негодование. Тогда папа на хорошем русском  языке и жестами  выразил такую мысль: у вас офицеры солдатам не помогают умыться, а у нас помогают, поэтому мы победители, а вы сидите в жопе.

Вообще, в Румынии нашим было совсем не плохо. Молодой король Михай приказал выдавать советским воинам  папиросы и хлеб – пыня альба и пыня нягра –белый и чёрный. Стоял май, было тепло и солнечно, цуйку  они так или иначе покупали. Там отец и получил весть о Победе. Он же был телефонистом и первым узнал об окончании войны. Он принял звонок с сообщением о Победе и побежал будить своих. Ребята все подскочили, похватали оружие и устроили дикую пальбу – просто в небо. Это был их первый салют в честь Победы.

Естественно, они все перепились. Не знаю точно, в тот ли раз или в какой другой их лейтенант передрался с какими-то чужими офицерами и в пылу драки оставил все свои  боевые награды в пыли на поле боя. После, протрезвев, он понёсся туда и долго ползал на четвереньках по грязи и пыли, вылавливая оттуда свои ордена и медали.

Демобилизация пришла не сразу, и папа успел увидеть, как расцветают в Румынии сады, как созревает черешня и вишня, груши и яблоки. Наверное, это было похоже на его крымское детство и юность.

Когда его, наконец, демобилизовали, ему пришлось плыть из Одессы в Николаев по заминированному немцами Чёрному морю. А оттуда на поезде он вернулся в Москву, куда его сестре Тамаре Львовне пришли на него уже три похоронки.

 

 

           Красноармейская книжка

Красноармейскую книжку иметь
всегда при себе. Не имеющих
книжек – задерживать.

1. Фамилия             Жданов
2. Имя и отчество       Лев Львович.
3. Звание и должность    Ефрейтор
сапёр
4. Наименование части (учреждения) –

193 инж.-сапёрный б-н
5. Наименование подразделения (батальон,
рота) Взвод управления
6. № личного знака ………………………..
Личная подпись владельца книжки
Жданов.
Командир роты     подпись неразборчива.
6 ноября 1945 г.

          I. Общие сведения.
1. Номер военно-учётной специальности
134 (нестроевой)
2. Грамотность и общее образование (если
окончил техникум, рабфак или ВУЗ, то
указать его название.
9 классов.
3. Национальность         Русский
4. Год рождения       1909
5. Год призыва (указать также – нормальный или досрочризыв)
По мобилизации 25.06.41.
6. Каким военкоматом призван
Сокольническим РВК г. Москвы
7. Специальность до призыва
художник
8. Место рождения и постоянного местожительства.
Домашний адрес, фамилия, имя и отчество
жены или родителей
г. Москва. Сокольники. 5-й Лучевой
просек 10 кв. 14. сестра
Жданова Тамара Львовна

9. Группа крови по Янскому ………………..

 Годен к нестроевой службе
ст. 48 прик. НКО № 336-1942 г.

Председатель комиссии
майор                /Пустовалов

II. Прохождение службы

Часть, подразделение,            Месяц        Год и №       Расписка
занимаемая должность           и число       приказа       командира
и звание                                                     роты

518 ОЗАД. кр-ц                 5.07.41.
148 С.П.   к-ц миномётч.         1.10.41.
193 Инж.Сап. Б-н                10.05.43
№ 75

Присвоено в/звание
«ефрейтор» пр. 193 ИСБ        7.11.1944
№ 75

Принял в/присягу                 29.05.43.

Демобилизован на основании Указа
Пред. Верх. Совета СССР от 25.09. 45 г.,
как родившийся в 1909 г.

Адъютант ст.
капитан:        подпись неразборчива
печать 193 Инженерно-
Сапёрного Батальона

 

III. Когда, где участвовал       Месяц        Год и №         Расписка
в боях                  и число       приказа         командира
роты

За что награждён
Участник боёв Отечеств. Войны

Западный ф-т   с 2.09.41 по 7.10.41
Западный ф-т   с 8.03.43 по 13.12.43.
2-й Прибалтийский ф-т  с 13.12.43 по 15.04.45.
Ранен тяжело под ст. Игоревская 7.10.41.
Медаль «За боевые заслуги»     12.09.44
пр. 26 ИСД Бр.          № 019111  

Объявлена благодарность Верховного
Главнокомандующего за освобождение
городов          Идрица
Двинск
Рига

6