Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

Если Тинечка не работала и не читала, мы вели с ней разные задушевные беседы о жизни. В этом она заменила мне Герусю. Я усвоила многие из её жизненных правил и достаточно резких суждений – например, в отношении брака. Тинечка решительно выступала против всенепременной официальной регистрации брака и говорила: «Я не обязана докладывать государству, с кем я сплю». Она также считала, что любая женщина вполне может вырастить ребёнка сама и никоим образом не должна впадать в зависимость от мужчины. Здесь она сама себе служила примером и приговаривала: «Разве я плохого сына вырастила?» Ловухой она гордилась безмерно. Она рассказывала мне о том, как после кесарева сечения очень неопытная молодая врач снимала железные скрепки с её шва и как она это терпела и не стонала, и не плакала. К детям Тинечка относилась иногда даже немного сентиментально, но она не была той бабушкой, которая варит кашки и стирает пелёнки. При этом она научила меня одному зловредному четверостишию:

Не держи детей в пыли,
Ведь они цветы земли.
Ах, нельзя ли их опять
Обратно в землю закопать?

Тинечка рассказывала мне и о своей службе в Красной армии, только не о боях и походах, а о бытовых трудностях. Она говорила, что её приходилась спать на собственной винтовке, положенной на две табуретки, или о том, каково было ей, молодой женщине, месяцами ходить немытой, или о том, как негде было взять тряпок или ваты во время месячных. И ещё она рассказывала, как она выучилась материться по-матросски.

Тинечке нравился мой характер. Ей нравилось во мне отсутствие всяких женских уловок и ужимок, прямота и разумность, отсутствие дерзости и наличие уважения по отношению к старшим, а также моё хорошее чувство юмора. Я же её искренне любила и уважала, называла её по имени-отчеству и обращалась к ней на «вы», как и к тётушке Елене Львовне. Возможно, я повторюсь, но не могу не сказать, что до сих пор  терпеть не могу всякое тыканье и неуважение по отношению к старшим.  Тинечка считала, что по своему характеру я – «девочка-мальчик», и это вполне соответствовало действительности. Хотя никогда в жизни у меня не было никаких аномальных сексуальных проявлений, мужских черт характера у меня было больше, чем женских  - и от природы, и от воспитания. Вследствие сходства наших точек зрения на многие вещи в этом мире и моей полной готовности воспринять её жизненную философию, мы с Тинечкой жили душа в душу и взаимно помогали друг другу.

Короче говоря, моя жизнь делилась на два дома: иногда я жила у папы, иногда у Тинечки. У Тинечки я отдыхала от «свинцовых мерзостей русской жизни», а у отца – от некоторого напряжения, которое я всё-таки испытывала, когда бывала у Тинечки, так как это был всё-таки не мой дом.  Правда, такой ритм у нас установился не сразу, но он наладился сам собой, самым естественным образом. Постепенно я изучила Тинечкино хозяйство лучше, чем она сама, поняла её требования и старалась их исполнять как можно лучше. У Тинечки я училась и готовить. Она всегда готовила что-нибудь вкусное, но в небольшом количестве, очень чисто и аккуратно. Например, она всегда подкладывала блюдце или тарелку под ложку, которой она мешала суп, или под нож, которым она переворачивала котлеты на сковородке. Я училась у неё аккуратности и умению обходиться небольшим количеством вещей. Тинечка видела, что у меня ничего нет, и пыталась приодеть меня со своего плеча, а мне было стыдно: она и так практически кормила и поила меня. Кроме того, её вещички были в любом случае мне малы.

Пока Танюшка ещё жила у Тинечки, к ней приходила заниматься латинским языком Юдифь Матвеевна, приятельница Тинечки, немолодая, очень приятная дама. Я умирала от зависти к Танюшке, но не смела и заикнуться  о том, чтобы Юдифь Матвеевна занималась и со мной. Может быть, я могла бы заниматься вместе с Танюшкой, но ведь мама Женя раз и навсегда отучила меня просить о чём-нибудь, и я помалкивала.

Как старый международник Тинечка умела смотреть вперёд и читать между строк, и она говорила мне: учи испанский, в ближайшие годы он будет востребован. Она имела в виду события на Кубе. Она купила мне испанско-русский разговорник, из которого мне удалось выучить несколько фраз, но тем дело и кончилось, потому что без преподавателя я заниматься не умела.  Она же подарила мне  мой первый англо-русский словарь, старенький, конца сороковых годов, составленный, кажется, Ахмановым. Я много пользовалась им и в школе, и в институте, пока не купила более современное издание.

Тинечка подарила мне также двухтомное иллюстрированное издание «Консуэло» Жорж Санд, вышедшее в 1947 году. Поскольку это был год моего рождения, она сделала на книге надпись: «Ровеснице – ровесницу». Эта книга и сейчас стоит у меня в книжном шкафу. Тинечка учила меня  делать правильное ударение при спряжении  таких глаголов, как «включать» и «звонить». Она терпеть не могла  слово «наверняка» и спрашивала: что это за одесский «наверняк»?  Она вообще очень внимательно следила за чистотой русской речи и своей рукой правила прямо уже в изданных книгах те выражения, которые вызывали у неё  протест. При этом она утверждала, что все мы, в том числе и она сама, изъясняемся на каком-то воляпюке, то есть, говорим на жаргоне и засоряем речь ненужными словами.

К ней часто приходили гости, её и Ловухины друзья, в основном, переводчики. Чаще всех, пожалуй, приходила Тамара Михайловна Тумаркина, а также Евгения Григорьевна Грищенко. Я сидела тихо, вела себя скромно, готовила и подавала чай, убирала со стола. Я всё это делала, но при этом жадно слушала их умные беседы, а после ухода гостьи расспрашивала Тинечку о том, что мне было в их разговоре интересно или непонятно.

Тамара Михайловна Тумаркина

Однажды Тинечку навестил маленький симпатичный пожилой мужчина вполне еврейского вида. Они долго беседовали, о чём-то вспоминали. Тинечка называла своего гостя Ноленькой (его полное имя было Арнольд) и после его ухода рассказала, что это один из самых знаменитых наших разведчиков, который очень многое сумел сделать, особенно во время войны, но о его блистательном прошлом мало кто знает.

На одной из книжных полок, сбоку, висела фотография очень красивого моложавого мужчины. Я спросила, кто это, и она ответила, что это один её друг, японовед. Мой папа утверждал, что этот человек тоже был тайным разведчиком.

На письменном столе у Тинечки среди прочих безделушек лежал номерок из гардероба. Меня почему-то это очень рассмешило (в то время меня вообще было очень легко рассмешить), мне казалось смешным, как это человек ушёл без пальто и унёс с собой номерок.   Но Тинечка очень серьёзно и даже печально сказала, что это номерок от пальто Евгения Адамова, которое висело в больничном гардеробе, в той больнице, где он умер. От отца я знала, что Адамов был большой и долгой любовью Тинечки. Он был женат, и я не думаю, чтобы Тинечка стремилась увести его из семьи. Подозреваю даже, что ей в какой-то мере было удобно, что он живёт отдельно. Честно говоря, не могу представить себе Тинечку, которая стирает носки мужу и готовит ему завтраки, обеды и ужины. Конечно, всем этим всё равно бы занималась домработница, а Тинечка пропадала бы с утра до вечера на работе. Мне кажется, они познакомились сразу после того, как Тинечка устроилась на работу в МИД, вероятно, он как-то способствовал тому, что она сделала карьеру на дипломатической службе.  Когда в семье Адамова случилось страшная беда, Тинечка не отвернулась от него и продолжала поддерживать отношения и с ним, и с его женой. Дело было в том, что единственный сын Адамова, красавчик и нежный юноша, балованный мальчик, в шестнадцать лет связался с какой-то девкой, настоящей лахудрой, которая подбила его на ограбление. Естественно, они попались, делу придали политический характер, и душеньку Лёлика посадили на долгий срок в лагерь. Насколько я поняла, это произошло уже после войны. Как в те времена часто бывало, многие хорошие знакомые раззнакомились с этой семьёй, но не Тинечка.  Я вообще не понимаю, как она уцелела в этой мясорубке, имея репрессированного родного брата и далеко не рабоче-крестьянское происхождение, плюс острый язык. Она как-то рассказывала мне, что некий из сотрудников МИДа,  возможно, даже какое-то начальство,  орал на неё, а когда она ему что-то резко ответила, совсем распалился и закричал: «Да знаете ли вы, какая у меня фамилия? Я – Жданов!»  «Ну, и что? –  бесстрашно сказала Тинечка. – Я сама Жданова». Тот, видно, не ожидал такого афронта и притих. Дело не имело никаких последствий, а могло бы иметь очень даже серьёзные.  Может быть, её мама на том свете молилась за неё и остальных своих детей, может быть, Игорь явился искупительной жертвой для своих  сестёр и брата, кто знает?  Во всяком случае, Тинечка постоянно ходила по лезвию ножа.

Об Адамове и его семье мне рассказал, конечно, папа. Он говорил, что Адамов был чрезвычайно умным и образованным человеком, несколько барственного вида, какой и нравился Тинечке. Сам же папа, знавший Адамова с довоенных времён, относился к нему с большим пиететом. Папа также рассказывал, что отбывший свой срок Лёлик ненадолго приехал в Москву со своей женой, на которой женился там, где сидел. Это была печальная встреча, потому что от прежнего Лёлика  не осталось уже ничего. Он огрубел, заматерел и потерял всякую душевную связь с родителями.  Вскоре он опять уехал, в Москве ему делать было нечего.

Интересно, что привлекло Адамова к Тинечке? Её молодость, ум, характер? Или то, что она любила его? Я ей таких вопросов задать не посмела, а теперь уж не спросишь.

Поскольку теперь Ловуха с семьёй жил на другом конце города, а Тинечка продолжала перепечатывать его переводы, им требовались курьеры, которые перевозили бы рукописи из одного дома в другой. И роль этих курьеров очень часто исполняли Танюшка, Алёша и даже Маша.  Выглядело это так: раздавался звонок в дверь, я шла открывать,  и в квартиру цепочкой входила вся святая троица. Впереди шёл Алёша, за его руку держалась Таня, а за её другую руку держалась Маша.  Танюшке в это время было лет десять-одиннадцать, Алёше восемь-девять, Машуньке годика три-четыре.  Тинечка очень любила своих внуков, особенно Машу. Она считала, что Машка единственная из всех похожа на неё, и правда, в профиль можно было уловить некое сходство.  Как-то раз вся компания даже осталась ночевать, тогда мы распределились по двум раскладушкам и моему синему дивану, и Тинечка была счастлива, что смогла всех так хорошо устроить.  Утром же, когда мы завтракали, произошла такая сцена. Тинечка сварила несколько яиц вкрутую, кроме того, мы ели бутерброды и пили чай. Алёша съел одно яйцо и спросил: «Бабушка, можно мне ещё яичко?»  «Конечно, можно», - ответила Тинечка. Алёшка быстро умял второе яйцо и, не моргнув глазом, снова спросил: «Бабушка, можно я возьму ещё одно яйцо?»  «Можно», - ответила Тинечка, несколько неуверенным голосом. Алёшка стремительно заглотал третье яйцо и потянулся за четвёртым, решив спросить для проформы: «Бабушка, можно я съем ещё одно яичко?»  Но тут Тинечка решительно пресекла его  хищные поползновения.  «Побойся Бога,  - сказала она. – Сколько можно?  У тебя диатез будет. Нет, больше нельзя». Алёша огорчённо вздохнул и отвалился от стола. Оказывается, он очень любил крутые яйца.

Пожалуй, Машу Тинечка баловала, Танюшку и Алёшу скорее строжила. Конечно, Машка была самая маленькая и очень смешная, особенно когда крутила круглой попкой, изображая модный в ту пору танец «твист». Кроме того, она была такая хорошенькая со своими нежными губками-лепестками и кудрявыми волосёнками.

Время от времени Тинечку навещал  чудесный доктор Айболит - Исаак Григорьевич Баренблат, изумительный человек и чудесный врач. Для нас, молодых и ещё маленьких, он был человеком-легендой. Он стал врачом ещё до первой мировой войны, которая и превратилась в его долгую и огромную практику. В сталинские времена он был кремлёвским врачом-диетологом, но на самом деле он был эндокринологом. Он был таким замечательным врачом, что все и каждый, кто слышал о нём, стремился попасть на приём к нему.  После войны он попал под репрессии, но его не посадили, а сослали в Александровскую слободу (г. Александров) под Москвой. Все его бывшие пациенты безропотно продолжали ездить к нему и туда. Теперь же он, несмотря на свой преклонный возраст, работал в платной поликлинике на ул. Кирова, в доме номер 15 (эта поликлиника, кажется, существует и поныне). Записаться к нему было просто невозможно, и перед его кабинетом всегда выстраивались огромные очереди.  

Выглядел Исаак Григорьевич очень забавно:  он был небольшого росточка, чуть полноват, но не толстый, с абсолютно лысым черепом и сильно оттопыренными ушами. Мне иногда казалось, что он может взмахнуть этими своими ушами и улететь. Его внимательные и немного насмешливые глаза смотрели сквозь толстые стёкла очков.

Моё знакомство с ним сначала было заочным: я только слышала о нём от Тинечки и Тамары Тумаркиной. Я  услышала от них, что он помогает людям сбросить лишний вес, и тут уж раскрыла рот и спросила Тинечку, нельзя ли мне попасть к нему на приём. Тинечка сказала, что попробует это устроить. Она написала ему письмо, дала мне его в руки и объяснила, как найти его поликлинику. Тамара Михайловна  сказала, что мне надо пойти туда в день его приёма, сесть в очередь и переждать всех, потом войти и отдать письмо.

Господи, как же мне было страшно и непривычно всё это делать! Я совершенно не умела посещать всякие присутственные места, да ещё и по протекции, в том числе и поликлиники, Я не умела высиживать многочасовые очереди. Мне хотелось есть, пить, спать, мне надо было в туалет. Меня безумно угнетала обстановка всеобщего ожидания. Кроме того, я думала о том, что я здесь какая-то самозванка: все люди пришли сюда со своими болезнями, а я – со своими лишними килограммами. Меня так и подмывало всё бросить и убежать, но мне страшно было придти к Тинечке после всех её хлопот с нулевым результатом, и я высидела-таки эту проклятую очередь, в которой просидела, наверное, часа четыре. Когда, наконец, из кабинета вышла последняя пациентка, я робко постучала в дверь и вошла. Пока я сидела в очереди, Исаак Григорьевич несколько раз выходил из кабинета, поэтому я уже знала, как он выглядит. Моё письмо также было уже у него, потому что я отдала его медсестре, которая собирала талончики у больных. Кажется, он забыл и про письмо, и про меня, но быстро понял, кто я такая и зачем пришла. Он посмотрел на меня сквозь свои очки и спросил: «Ну, и зачем вам худеть?  Разве вы себе не нравитесь?»  «Совсем не нравлюсь, - ответила я. - потому что я толстая и некрасивая». «А по-моему, вам худеть совсем ни к чему, - сказал Исаак Григорьевич. – Но раз вам так хочется, я вас, так и быть, посмотрю».  Я скинула своё платье и предстала пред его очкастые очи. «Так-так-так», - протянул Исаак Григорьевич и вдруг очень больно ущипнул меня за внутреннюю часть плеча. Я взвизгнула.  «Что, соль бочками ела?» - спросил он. «Ела, - призналась я. – У нас в семье все любят солёное». «Ну, ладно, - сказал Исаак Григорьевич, - сейчас я тебе всё напишу и расскажу». Он взял в руки маленькую тетрадочку (в такие тетрадки мы в школе записывали ошибки, какие делали в работах по русскому языку), написал на ней  «Жданова Татьяна Львовна, 17 лет» и начал заполнять её внутри, задавая мне вопросы относительно состояния моего организма. Затем он выписал мне кучу рецептов и стал объяснять, как принимать эти лекарства. У меня голова шла кругом, я ничего не могла понять и запомнить. У нас с папой в нашем хозяйстве в ту пору вообще никаких лекарств не водилось. Если у меня болела голова, я шла за анальгином к соседям, папа же от всех напастей лечился исключительно водкой. Правда, он ещё пытался лечить свой синусит лошадиной сывороткой, которую нюхал, как табак, из глубокой ямки между большим и указательным пальцем, но это не в счёт. Короче говоря, когда я зажала весь этот ворох рецептов в свой детский потный кулачок, поблагодарила Исаака Григорьевича и, наконец, вывалилась в полуобморочном состоянии из его кабинета, я испытала такое чувство, будто я ввязалась в какую-то авантюру, которую следует поскорей бросить. Однако, опять же страх перед Тинечкой и память о потраченном времени и силах не дали мне скомкать все эти бумажки и выбросить их в урну. Я честно довезла их до дому, и мы с Тинечкой принялись в них разбираться. Конечно, Исаак Григорьевич был потрясающим врачом, он на каждое лекарство давал ещё и дополнительное, нейтрализующее побочное действие основного лекарства, поэтому их и было так много. Мне же все эти рецепты казались сплошной китайской грамотой. Помимо всяких снадобий, Исаак Григорьевич предписал мне диету, которую я помню до сих пор. Она была совсем не голодной, но хорошо сбалансированной, однако мне, привыкшей к беспорядочному питанию и всегда обладавшей прекрасным аппетитом, показалось, что он хочет уморить меня голодом. Тем не менее, я некоторое время старалась придерживаться этой диеты и принимала все лекарства, и это стало приносить свои плоды, но я была ещё слишком молодой и несобранной, чтобы постоянно и целенаправленно заниматься  подобными вещами.  Приблизительно в это же время мы с Людой Кривич  стали посещать бассейн «Москва». Делали мы это по утрам, до начала занятий. Сеанс начинался в семь и длился до восьми, но ради бассейна я вовсе не ленилась вставать до зари и летела туда, как на крыльях.  Мы успевали приехать в школу, потому что от «Кропоткинской» до «Сокольников» по прямой минут  пятнадцать, а остальные минуты уходили на трамвай. Мы врывались в класс минута в минуту. Как же мне нравилось барахтаться в тёплой воде в морозные утра и плыть в тумане, поднимающемся от воды, или даже выбегать на морозный воздух и нестись по краю бассейна, чтобы сначала нырнуть в прохладный коридор, а потом в тёплую душевую. Люда плавала очень красиво, очень умело, на неё было необыкновенно приятно смотреть. Билет в бассейн тогда стоил очень дёшево, всего пятьдесят копеек. Хотя мы с отцом жили совсем «в натяг», я всё же выкраивала эти деньги, а может быть, мне их давала Тинечка.

Тинечка давала мне читать такие вещи, которые у нас ходили по рукам только в машинописном виде. Один раз она дала мне прочитать роман Хемингуэя «По ком звонит колокол». Эта книга в нашей стране не переводилась и была практически под запретом, так как в ней описываются зверства, которые допускали во время гражданской войне в Испании как франкисты, так и республиканцы. Я прочитала этот роман, но он мне не понравился. Как выяснилось позже, с Хемингуэем у меня отношения так и не сложились: ни одной его вещи я прочитать так и не сумела, потому что начинала помирать от скуки с первых же двух слов. Вероятно, он слишком старался показать себя настоящим мачо, и меня это раздражало.  Мне его стиль кажется каким-то куцым,  и он любит описывать занятия, интересные только для мужчин.

Но вот вторая вещь, которую Тинечка дала  прочитать мне в рукописи,  буквально поразила меня.  Возможно, это был отрывок из книги Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», но не обязательно. Во всяком случае, это был рассказ женщины о жизни в сталинском лагере. Вот уж когда «пепел Клааса начал стучать в моё сердце! Я испытывала чувство ужаса, оскорбления, гнева, страстное желание отомстить всем мучителям этих несчастных женщин. В первый раз в жизни я держала в своих руках подобный документ, и он поразил меня до глубины души. Но эту рукопись  надо было прочитать очень быстро и сразу отдать, поэтому я едва успела прочитать  её и потом  немного поговорить с Тинечкой обо всех этих ужасах. Не помню, предупреждала ли меня Тинечка  о том, что не следует говорить об этой рукописи ни с кем другим, но возможно, я и сама понимала, что никому говорить об этих листках не стоит.

Приблизительно в это время вышла книга Голсуорси «Конец главы» - продолжение «Саги о Форсайтах». «Сагу» я ещё не читала, помнила только, как мать со сладострастием мусолила два толстенных тома в чёрных переплётах. Тинечка прочитала «Конец главы» сама и дала её мне. Я вцепилась в эту книгу мёртвой хваткой; я читала её днём и ночью, я прогуляла школу, я читала, читала, читала…  Книга заворожила меня, и после неё мне захотелось прочитать  «Сагу». Кажется, её мне дала тоже Тинечка.

К ней приходила иногда одна супружеская пара – Юра Вронский и Люба Горлина. Они были переводчиками со скандинавских языков, как и Ловуха. Люба была очень хорошенькой молодой женщиной, а Юра был инвалидом, у него не было одной ноги, но они были очень дружными. Мне кажется, Тинечка помогала Любе в переводе и даже редактировала её перевод. Люба в это время переводила книгу детской норвежской писательницы Анне  Катрин Вестли «Папа, мама, бабушка и восемь детей в лесу», и я с упоением читала машинописные странички перевода этой книги. Предисловие к ней написал Юрий Вронский. Когда книга вышла в свет, Люба подарила мне экземпляр с надписью «Татьяне Львовне Средней на память». Л.Горлина».  Тут же я с наслаждением заглотала и предыдущую книжку «Мама, папа, бабушка, восемь детей и грузовик», а также замечательную детскую книгу Астрид Линдгрен «Приключения Калле Блюмквиста».

К Тинечке приходила в гости одна молодая женщина небывалой красоты. Она была вся словно раскрашена, настолько ярко-синими были её глаза, чёрными и блестящими брови, ресницы и волосы, нежно-розовыми щёки, пунцовыми губы. Но на ней не было ни грамма косметики – это Господь дал ей такие яркие и гармоничные краски, как Чалыкушу из «Птички певчей», да стройную фигуру, да приятный музыкальный голос. Я даже не помню, как её звали, но Тинечка говорила мне, что в ней есть армянская кровь. Она приходила к нам вместе со своим сыном, мальчиком лет пяти, и первую серьёзную критику своей внешности я услышала из уст именно этого младенца. Я-то нравилась этой молодой даме, и она как-то раз спросила своего малыша: «Лёва, тебе нравится Танечка?»  Молодой человек серьёзно посмотрел на меня и с важностью произнёс: «Я не лублу девушек с такими бровами». Вот такой афронт я потерпела от младшего поколения в свои шестнадцать лет.

А я ведь тоже была очень яркой. Любая косметика была мне противопоказана, у меня было всё своё, натуральное: глаза, брови, ресницы, волосы, румянец, цвет лица, цвет губ. Как-то раз, ради пробы я дома намазала губы ярко-красной помадой. Папа взял меня за руку, подвёл к зеркалу и произнёс: «Прости тут, прости там, прости, Господи, нам». В следующий раз я накрасила губы в 30 лет.

Я была такой же смуглой и яркой, как и моя мать в этом возрасте, только она почему-то считала необходимым штукатурить и малевать своё юное лицо, а я хорошо понимала, что мне это ни к чему. Да, а где же была она сама?

Если мне не изменяет память, мать внезапно пришла ко мне в школу в мае 1963 года и сказала, что она нашла каких-то родственников  со стороны деда и хочет уехать к ним  на лето поработать в колхозе где-то на юге. Осенью она собиралась вернуться обратно. Мне это было безразлично. Мы с ней попрощались, и она ушла. После этого мы с ней не виделись ровно десять лет.

Осенью она не вернулась, а прислала письмо, в котором писала, что она вышла замуж за некоего Владимира Маторина или Моторина и что она возвращаться не собирается. Её новый супруг устроился работать трактористом в колхозе где-то под Ростовом-на-Дону,  сама она пока не работает, а там видно будет.  Надо сказать, что при этом известии все заинтересованные лица – Гера, Виталька, отец и я – испытали чувство невыносимого облегчения.  В последнее время мать совсем съехала с катушек и вела себя так безобразно, что Виталька даже как-то раз не выдержал, схватил её, связал и положил в коридоре на пол рядом с помойными вёдрами. Господи, прости меня, грешную, но почему он не сделал этого давным-давно? После этого мать немного поутихла, дома почти не появлялась, а потом уехала навсегда.

Семь лет нашей совместной жизни было сплошным мучением, как для меня, так и для неё. Она понятия не имела, что ей делать со мной, я была для неё постоянной досадной помехой, причём эта помеха постоянно росла и пухла. Ничего общего у нас с ней как бы и не было,  глупенькая Надька Кузина куда больше годилась ей в дочери, чем я. Разумеется, если бы я была такой же безмозглой дурой и охотницей на мужиков, как и она, мы с ней жили бы душа в душу,  разве что грызлись бы время от времени из-за каких-нибудь очередных брюк. Но, увы, у меня в этой жизни были совсем иные цели и задачи.

У меня сохранилось письмо, написанное матерью через год после её отъезда и адресованное  отцу. Привожу его без всяких изменений.  

Коммунарск, 20/2 – 64.
Мой милейший, здравствуй!
С чего начать? Кажется с того, что я жива и здорова вопреки тому, что тебе очень бы хотелось чтоб было  как раз наоборот. Ну ладно, шутки в сторону.

Лёвка! Я опять, как та лягушка путешественница из известной тебе сказки,  изчезла  с Московского горизонта и опять путешествую Объяснять причину не буду, Ты её знаешь не хуже меня. Мне всё надоело: надоела Москва, москвичи, Герка с её «милым» семейством, неустроенность, ты и вообще всё на свете. «Карету мне, карету! Кричал Чацкий, ну а я взяла билет на поезд и уехала не в Саратов в глушь, в деревню, и не к тётке, как тот незадачливый герой, а в Донбасс, к брату. Независимо от того, как повернётся моя жизнь здесь, в Москву я больше не вернусь. Ни, ни и калачом не заманишь! Не хочу. Таньке я не нужна, а больше там меня ничто не могло удержать. У Танечки есть ты, есть тётки, которые её любят, а у меня там никого нет. Надеюсь ты меня понял, хоть заранее знаю, что назовёшь меня дурищей и сумасшедшей. Но Лёва, что я могу с собой поделать, если я такая? Ну дурища, ну сумасшедшая, ну какая хочешь, только это ничего не меняет. Я всё таки удрала и всё. Очень не расстраивайся, то бишь не радуйся, злодей! Раз в год уж так и быть ты будешь иметь возможность полюбоваться на меня, и со всем присущим тебе ехидством отмечать что морщинок то  у меня прибавилось, или ещё что-нибудь в этом роде. Ехидничай, фиг с тобой!  А я вот назло возьму и растолстею.

Извини пожалуйста, что перед от'ездом не повидала тебя и не успела поговорить. Не хватило времени. А поговорить надо было бы и вот о чём. Не о Татьянке, за неё я спокойна совершенно, а о квартире. Из Московской квартиры я выписалась и надо бы тебе (опять тебе!) подумать о том, как сохранить её за Танечкой. Если Громовы действительно выедут оттуда осенью, то единственным человеком  прописанным там останется Танька, а там возможно будут ломать и ей дадут новую комнату. Раскинь всем своим еврейским умом (ты ведь изобретателен) и подумай о том, как вам с ней потом получить площадь на двоих, или поменять обе ваши комнаты так, чтобы увеличив площадь жить вместе. Она становится совсем взрослая девица и ей конечно понадобится своя комната. Ты меня понял, тупица? Таньку береги, а главное корми получше, пожрать она любит, не дай бог похудеет. Как только поступлю на работу, а это будет очень скоро, буду посылать дотацию. Ей самой я напишу отдельно на этих днях. Ну вот кажется и всё. Живу я от вас недалеко, всего двадцать часов езды, так что в случае нужды всегда можно приехать хоть Вам к нам, хоть нам к Вам. Там посмотрим. Будь здоров, желаю хорошего настроения и пр. и пр.  Обязательно напиши и заставь Таньку черкнуть мне несколько слов.

Танька, подлая, толстая обжора!

Слушайся отца, не давай ему жрать водку, учись как следует, пиши мне и вообще будь умницей, не злись на меня.  Ещё немного и ты сама во всём разберёшься. Помни, что твоя мама  тоже имеет право хоть на небольшую, но свою долю счастья. Пиши мне, моя малышка. Крепко тебя целую, мой толстый.

Лев, береги её.

Мой адрес: Коммунарск, Луганской обл., пос. Лиман, Суворова, 29.
Соболеву Василию Дмитриевичу.

Ну, что ж, спасибо, дорогая мама, через пятьдесят лет за твои родительские наставления. Я их почти все выполнила: я училась, слушалась отца, старалась не давать ему пить. Я даже  во всём разобралась, только, наверное, пришла совсем не к тем выводам, каких бы тебе хотелось. А главным выводом был тот, что мне не следует иметь детей, потому что я боялась быть плохой матерью, такой, как ты.

34