Хорошо тем, у кого хорошие мамы. Но у меня не было хорошей матери, и мне было трудно вдвойне. Вот у нашей Люды Кривич была замечательная мама Анна Ивановна: добрая, милая, приветливая, щедрая, очень-очень симпатичная. Так случилось, что после перехода в класс «А» мы с Людой начали всё больше сближаться, а потом и вовсе подружились. Возможно, нас подталкивало друг к другу всё то же чувство неприкаянности в чужом классе, и мы с ней инстинктивно сбивались в маленькую, но свою кучку. У Люды в её дворе была одна подружка постарше, которая училась с нами в одной школе, но, наверное, Люде нужен был кто-то и в классе. Вот Надя Ахметова как-то очень быстро сошлась с Таней Поповой, очень славной и умной девочкой, с которой я почему-то не додумалась подружиться. Они обе сидели на первой парте в среднем ряду, прямо перед учительским столом и часто помогали Светлане Алексеевне и другим учителям относить наши тетради в учительскую, собирать и раздавать дневники, раскладывать по партам проверенные листочки с самостоятельными и контрольными работами.
А с Людой и её чудесной мамой у нас получился своеобразный симбиоз; на мой взгляд, самое лучшее условие для возникновения настоящих дружеских отношений. Прежде всего Анне Ивановне нравилась наша дружба с Людой потому, что я хорошо училась. Люда тоже училась неплохо, но у неё были трудности с гуманитарными предметами, особенно с русским и английским языком, и Анна Ивановна думала, что я могу помочь Люде. И правда, я помогала. Однажды я увидела (единственный раз за десять лет!), как Люда плачет. Это случилось на уроке английского языка, после того как Лилия Ефимовна поставила Люде тройку. Люда так неожиданно и так горько расплакалась, что я просто получила удар в сердце. Я-то сама была плакса и могла разреветься по любому поводу, но чтобы Люда плакала! Это было невероятно. Позже она рассказала, почему она так расстроилась. Оказывается, её мама взяла ей репетитора (большая редкость в наши времена), одного пожилого мужчину, жившего по соседству. Он проработал сколько-то лет в Америке и прекрасно говорил по-английски. Как-то раз его внук во время нашего английского урока постучал к нам в дверь и спросил: “May I come in?” Лилия Ефимовна ответила: “Yes, you may”. Тогда мальчик уже по-русски попросил у неё кусочек мела. Лилия Ефимовна предложила ему сказать это по-английски. И он сказал: “ I am not sure, but I shall try”, - и потом повторил свою просьбу по-английски. Лилия Ефимовна была очень довольна, а я тихо помирала от зависти: вот бы мне так говорить!
Короче говоря, Люда расстроилась из-за того, что она не оправдала маминых надежд. Я её хорошо понимала и по мере сил старалась помочь. Мы часто делали вместе уроки, вместе гуляли, катались на велосипедах. Люда не очень любила читать сама, но не потому, что ей книги не нравились, просто сам процесс чтения казался ей каким-то трудоёмким, и она быстро уставала от чтения. Мне это было не совсем понятно, я как-то и вообразить себе не могла, что читать – трудно. Но уже много позже я прикинула: я ведь по-английски или по-французски тоже не могу долго читать, устаю. Наверное, и с Людой то же самое происходило. Я отрабатывала с ней диалоги, учила с ней новые слова, помогала ей делать упражнения. А ещё я часто пересказывала ей содержание тех книг, которые я прочитала. Вот слушать Люда была мастерица, мне же было ужасно приятно иметь такую благодарную аудиторию. Я разливалась соловьём, а Люда внимала.
Зато Люда была гораздо способнее меня в биологии. Если мне что-то нужно было быстренько выучить и понять, я спрашивала об этом у неё, и она мне охотно объясняла. Она помнила все биологические премудрости, я же их быстро их забывала, потому что мне было всё это неинтересно, и Люда частенько мне подсказывала, когда мы писали контрольные работы по биологии, которые нам часто давала наша ужасно строгая биологиня Юлия Михайловна. Мы её боялись больше, чем нашу математичку. Был ещё один предмет, в котором Люда смыслила куда больше меня, - это черчение. Ну не могла я ни одной ровной линии провести, хотя всегда охотно рисовала. Даже эту чёртову рамку по периметру чертёжного листа мне никогда не удавалось ровно провести. У Люды, наоборот, всё прекрасно получалось, и она отлично разбиралась во всех этих проекциях, которые мне всю жизнь казались тёмным и дремучим лесом. Кончалось это тем, что я ждала, когда Люда получит свой чертёж, сданный на проверку, а потом попросту перекалывала его на свой лист. При этом из моих рук, которые всё равно не из того места растут, валилось решительно всё: линейки, карандаши, циркули, рейсфедеры. А пока Люда на уроке вычерчивала свои прекрасные проекции, я на обратной стороне своего испорченного листа рисовала иллюстрации к «Евгению Онегину» или к «Трём мушкетёрам». И у меня сохранились мои рисунки, сделанные во время уроков черчении, и на моих листах, и на Людиных, переколотых.
А ещё Анне Ивановне нравилась я сама. Она жалела меня, потому что знала обстоятельства моей жизни. Анна Ивановна была очень, очень добрым человеком, и, наверное, ей было совсем непонятно, как это можно бросать такую разумную и способную девочку, как Таня Жданова. Она бы своих детей ни за что не бросила. Мою мать она видела на родительских собраниях, а про меня знала потому, что была членом родительского комитета в нашей школе. Когда же мы сблизились с Людой, и я стала довольно часто бывать у них в доме, Анна Ивановна неожиданно нашла во мне интересную собеседницу. Дело в том, что Люда по характеру была немного замкнутой, может быть, в своего отца Павла Семёновича. Если мама спрашивала её, как дела в школе, что новенького, вызывали ли её сегодня, Люда отвечала односложно и как-то неохотно. А я с удовольствием рассказывала Анне Ивановне обо всех наших школьных делах, при этом представляла всех в лицах, передразнивая и ребят, и учителей. Этим я очень развлекала и забавляла Анну Ивановну. Она-то была очень словоохотливой и открытой, и ей действительно было интересно, что у нас там происходит. Я сплетничала о том, кто там в кого влюблён, кто из старших ребят с кем встречается и т.д. А потом наш разговор переходил на всякие жизненно важные темы, и мы с Анной Ивановной беседовали прямо-таки на равных, что мне ужасно нравилось. И мы могли вот так беседовать часами, а Люда больше помалкивала и только снисходительно слушала, как мы дружно токуем и воркуем.
Конечно, в Людиной маме я находила многое из того, чего мне не хватало в собственной матери: доброту, внимание, заботу, разумную заботу, хозяйственность. Анна Ивановна не работала, вела хозяйство и заботилась о муже, старшем сыне от первого брака Валерике и о своей любимой Людочке. Людин папа Павел Семёнович занимал какой-то важный пост в Министерстве транспортного строительства. Он приходил домой часам к семи, сдержанно здоровался с нами, Анна Ивановна подавала ему ужин. Он ужинал, потом брал газету и сосредоточенно читал её. Я даже не помню его голоса, зато помню его фигуру. У Люды была фигура её отца, только смягчённая её женственностью. Конечно, со временем Люда стала больше походить на маму, но в то время очень было заметно, как она похожа на отца. Она его уважала и любила, но он был молчун, и поэтому его для меня как бы и не было. Старший брат Люды Валерий закончил другую школу, не нашу, и разрыв в возрасте у нас был слишком большим, поэтому с ним я тоже мало общалась. Он увлекался хоккеем и одно время даже играл в одной команде вместе с братьями Майоровыми – ведь они тоже наши, сокольнические.
Семья Люды жила в довольно приличном доме, находившемся неподалёку от нашей школы, близко от трамвайной остановки «Большая Оленья улица». Это был двухэтажный дом, и в нём были отдельные квартиры. Во всяком случае, семья Люды жила в отдельной квартире, состоявшей из двух комнат, кухни, небольшой ванной комнаты, туалета и застеклённой террасы. Жили они на первом этаже, одна из комнат была сравнительно просторной, в ней спал Валерик, а родители и Люда спали в комнате поменьше, там же Люда обычно делала уроки. В большой комнате стояло пианино, но Люда музыке не училась, и никто на нём не играл. Мы с Людой заводили пластинки и слушали их. Особенно нам нравилась одна песня, которую исполняла Клавдия Шульженко:
Говорят, родилась я недаром
На излучине реки Мансанарес
И что в косы мне свой рыжий блеск весёлый
Вплела, играя, её волна.
У Люды дома были свои постоянные обязанности: каждый день или через день она мыла полы во всей квартире. Это было не так трудно, потому что полы у них были хоть и деревянными, но хорошо покрашенными и не облупленными. Когда Люда мыла их, она двигалась так свободно и грациозно, что любо-дорого было на неё смотреть. И при этом она не высказывала никакого недовольства: раз мама сказала, значит, надо. Иногда мы вместе с ней ходили в магазин и покупали то, что велела Анна Ивановна, и я это делала спокойно и с удовольствием.
Я немножко завидовала Люде, но отнюдь не по-чёрному. Во-первых, у неё была ванна, воду нагревала газовая колонка, и она могла мыться, когда захочет. Во-вторых, у них был водопровод. Вода шла только холодная, но за ней не надо было таскаться на колонку зимой и летом. Их дом отапливала специальная котельная, стало быть, не нужны были печка и дрова, не было и грязи от них. Но больше всего я, разумеется, завидовала тому, что у Люды такая мама. Как бы замечательно Анна Ивановна ни относилась ко мне, я видела, как нежно она любит свою Людочку, свою доченьку, свою кровиночку. Это было так естественно и так понятно. Я только никак не могла понять, почему сама Люда почти всегда уклоняется от её нежности и очень сдержанна в проявлении любви к своей маме. Я-то была в ту пору очень ласковой девочкой, что называется, «лизунчиком», и если бы моя мать была иной, я бы с удовольствием обнималась и целовалась с ней с утра до вечера.
Одним словом, мы с Анной Ивановной болтали, будто две подружки, и это прибавляло мне самоуважения. Никому другому в то время я бы не призналась, что влюбилась в Кольку Мазина и сильно переживаю по тому поводу, что сам он давно влюблён в Галку Кокоулину, девочку намного красивее и приличнее меня. Моё самолюбие, моё тщеславие страдало оттого, что я не в состоянии заставить его влюбиться в меня, что бы я ни делала – хоть бы ходила на ушах. Вот Галке-то я завидовала по-чёрному.
Чем же меня так привлёк Коля Мазин? Дело в том, что почти в каждом классе бывает такой мальчик-звезда (или девочка-звезда), который привлекает к себе все сердца. Они обычно бывают привлекательными внешне, обладают лидерскими качествами, выделяются способностями в какой-нибудь области, хотя необязательно учатся хорошо по всем предметам. Они обладают особым обаянием, благодаря которому всем окружающим хочется быть поближе к ним – и мальчикам, и девочкам. В их руках бывает реальная власть, иногда сильнее учительской власти, и учителям приходится считаться с этими негласными лидерами, потому что они имеют большое влияние на остальных ребят.
Вот у нашего Коли всё это было: и приятная внешность, и ум, и способности, И обаяние. Коля был не очень высоким, коренастым парнишкой, крепким на вид и каким-то очень складным. Черты лица у него были правильными и приятными: широкий и достаточно высокий лоб, короткий прямой нос, решительный подбородок, прямая линия крепко сомкнутых губ, открытая улыбка, тёмные густые волосы. Вот глаза у него были не очень красивые: светло-карие, почти жёлтые, и их взгляд порой казался неподвижным. Коля хорошо учился, учителя его любили, а кроме этого, он занимался лёгкой атлетикой и участвовал в разных спортивных соревнованиях, в которых принимала участие наша школа. Но самое главное заключалось в том, что он–то как раз и обладал этим особым, я бы сказала, мужским обаянием, которое безотказно действовало на девичьи сердца. Я думаю, всем девочкам хотелось ему нравиться, но подозреваю, что и Коле нравилось распространять своё обаяние на всех юных представительниц слабого пола. Возможно, с его стороны это было неосознанным кокетством, но со стороны девчонок, в том числе и с моей, оно было вполне осознанным.
Светлана Алексеевна тоже очень любила Колю. Не могу с уверенностью сказать, поняла ли она моё состояние, или ей хотелось просто как-то соединить своих любимцев, но она даже посадила нас с ним на одну парту, а перед нами посадила Люду Кривич с Колькой Кискиным, длинным парнем, за чьей высокой спиной мы могли болтать и смеяться всласть. До этого я сидела вместе с Борькой Ломовым, от которого на меня веяло непреходящей скукой. Усевшись рядом с Колей, я почувствовала себя прямо какой-то вольноотпущенницей.
Вокруг Коли сбилась кучка верных его приверженцев: Толя Ивлиев, Генка Веселов, Витька Ледягин, Юра Княгинин. Но и другие мальчишки в классе признавали его авторитет, причём это ощущалось очень явно. Так или иначе, но все они поступали так, как хотел Коля, за исключением, может быть, таких отпетых двоечников и переростков, как Вовка Гысин. Счастьем было то, что Коля был очень хорошим и по-настоящему правильным человечком, у которого были высокие цели в жизни. Он хотел быть моряком и готовился к этому, и в конце концов, стал моряком-подводником. Он дружил с моей ранней любовью Сашей Махалиным, который тоже мечтал стать военным – только лётчиком, а не моряком, и он стал лётчиком. Они были по-настоящему хорошими, нормальными, порядочными ребятами. А вдруг бы Коля, при своих способностях, захотел бы стать паханом? И если бы другие мальчишки в школе стали бы подражать этому пахану? Наверное, это был бы тот ещё кошмар, но, к счастью, всё было как раз наоборот. Коля умел держать их в кулаке; не знаю, как это там у мальчишек происходило, но они поступали по Колиному слову. «Мазин сказал», - и всё.
Все остальные мальчики в классе были, по сути, «гарниром» к нему. Были ребята выше, сильнее и красивее его, но Колино превосходство над ними было несомненным. Боря Кошелев учился лучше Коли, Генка Веселов был ярче и красивее, Толик Ивлиев изящнее, но Колю им было всё равно не переплюнуть, и они это знали.
Жил Коля, да и остальные его друзья-приятели, на Поперечном просеке или где-то поблизости от него. Однако его так и тянуло на нашу Б. Оленью, где жила его ненаглядная Галя Кокоулина. Говоря по справедливости, в неё трудно было не влюбиться. Галя была стройной девочкой, не высокой и не низенькой, у неё были очень светлые, чуть волнистые волосы, голубые глаза, нежный румянец на белом личике и чудесная родинка на щеке. Позже, когда я посмотрела французские фильмы с Мишель Морган, я увидела сходство между ними, только у французской актрисы, на мой взгляд, слишком большое лицо, а у Галки всё было на месте. Она прекрасно училась, особенно хорошо ей давалась математика. Галя держалась очень прилично и скромно – чересчур прилично и скромно, как мне тогда казалось. Она не заигрывала с мальчиками, не возилась и не дралась с ними даже в шутку, а мальчишки тоже не очень-то заигрывали с ней, побаиваясь Колиного гнева. Его близкие друзья недолюбливали Галку, как соратники Стеньки Разина недолюбливали персидскую княжну, но роптать не смели. Девочки недолюбливали её за её немного жеманные манеры, ну, и завидовали, конечно. Помимо школьных успехов, у Галки был аттестат об окончании музыкальной школы по классу фортепиано, и она ещё занималась большим теннисом, что в наше время было почти редкостью. В общем, Галя была красивой, умной, ухоженной девочкой, дочерью любящих родителей. Её отец был военным, и они жили в тех самых «офицерских» домах, стоявших напротив нашего дома, рядом с «поповкой». Как я узнала много позже, Галин отец был очень пожилым человеком, старше моего отца, но я его никогда не видела. Её мать я видела часто, Галя была на неё очень похожа, а ещё у неё была сестра Инна, старше нас года на три, наверное. Инна прекрасно училась, но она не была такой романтической красавицей, как Галка, хотя чем-то была и милее её. Она не вызывала у меня некоего неприятного чувства, которое я питала к самой Галке – даже не из ревности, а скорее потому, что Галка уж очень «жеманилась», её жесты приличествовали какой-нибудь старорежимной барышне, интонации были нарочито «девичьими». Меня это раздражало, да и других девчонок тоже, и мы считали её воображалой.
Коля, конечно, ничего этого не видел и не замечал. Он был жестоко влюблён и ничего не мог и не хотел с этим поделать. Если Галка вдруг почему-то не приходила в школу, он весь день ходил мрачный, бледный, даже зелёный какой-то. Когда же она появлялась, он весь расцветал, начинал носиться по коридорам, буйно веселиться и радоваться жизни. Думаю, ему приходилось очень несладко, потому что Галка никак не выказывала ему своего предпочтения, и было непонятно, влюблена она в него или нет. Она принимала его поклонение и в то же время держала на расстоянии – искусство высшего полёта, не всем доступное. Я, например, так не умею. Если мне кто-то нравится – дай сюда, не нравится – пошёл вон, а все эти женские уловочки и ужимочки меня только раздражают. Мужчинам же, наоборот, видно, только того и надо – у них это своеобразная разновидность мазохизма.
К Галке было трудно подступиться ещё и потому, что она почти не расставалась со своей давней и близкой подругой Наташей Бородиновой, тоже дочерью военного. Наташа вместе с мамой Марией Николаевной, папой Александром Васильевичем и младшим братом Серёжей жила прямо на территории «поповки». Её папа был офицером-связистом. Мне довелось побывать в их не то комнатке, не то квартирке всего один раз в жизни. Места там было совсем немного, а для четверых – просто мало. Наташу, как и Галку, я помнила с первых школьных дней и всегда видела их вместе. Это был классический пример дружбы между красавицей и серенькой на вид девочкой. Наташа была худенькой, бледной, с короткими, зачёсанными назад волосами под круглой гребёнкой, в очках в железной оправе. Казалось, она постоянно находится в неблагоприятном переходном возрасте. И только в самых старших классах в ней стала заметна очень элегантная, немножко «энглизированная» особость, своеобразное изящество, проявился вкус, умение носить «взрослые» вещи, и тогда Наташа превратилась в очень привлекательную, на мой взгляд, но несколько строгую девушку, хотя ей по-прежнему не хватало яркости. Но она очень умело и тонко пользовалась косметикой: подкрашивала волосы в цвет красного дерева, могла слегка подкрасить губы, и вместе с её красивыми тёмными глазами под высокими тёмными бровями всё это выглядело очень привлекательно. Худоба обратилась стройностью, угловатость движений сменилась своеобразной грацией, - одним словом, Наташа очень похорошела. Но это, повторяю, произошло несколько позже. А вот умницей, отличницей и гордостью нашей школы Наташа была всегда. Бывают такие ученики и ученицы, не только умные и способные от природы, но ещё и усердные, и ответственные. Меня вот никак нельзя было назвать ни усердной, ни ответственной: я хватала всё на лету, хорошо запоминала материал, но делать уроки дома было для меня чистым мучением, потому что я была жутко несобранной и никак не могла оторваться от очередного чтива, чтобы сесть за уроки. Наташа была собранной всегда: у неё собранность и аккуратность были в крови. При её уме и способностях она могла бы трудиться гораздо меньше и всё равно получала бы свои пятёрки. Но она сама рассказывала, как она делает дома уроки: слева кладёт стопку учебников и тетрадей по тем предметам, которые следует подготовить на завтра, и не встаёт со стула до тех пор, пока не переложит направо все до последнего. Мне это было неведомо, я была скорее рациональным лодырем, и мне было проще просчитать, когда и что именно меня могут спросить, и как мне построить свой ответ, чтобы он выглядел выигрышным и произвёл на учителя такое впечатление, будто и остальное я знаю так же хорошо. Мне всегда гораздо больше нравилось отвечать у доски, чем писать безликие контрольные. Ответ у доски я воспринимала как своего рода выступление на сцене, где я должна разыграть свой маленький спектакль – ярко, точно, по возможности, весело для себя, учителя и для ребят. Когда я отвечала у доски, ребята в классе переставали переговариваться между собой и заниматься своими делами, и начинали слушать меня. Я вовлекала их в своё действо, и если даже они мне подсказывали, это выглядело, как наш общий ответ, а не мой пробел в знаниях. Наташа тоже всегда отвечала прекрасно, но немного сухо. Вообще, я думаю, что её рациональность иногда мешала ей в жизни, но что же делать тем бедным женщинам, которым Господь даёт больше мозгов, чем бабе нужно? Обычно счастья им это не приносит.
Наташа много читала, думала над прочитанным, и мы постепенно сблизились с ней именно на этой почве, правда, не сразу. Скажу только одно: если мне не удалось увести у Галки Кокоулиной Колю Мазина, то мне удалось увести у неё подругу, и это отчасти примирило меня с судьбой.
У Наташи была ещё одна удивительная особенность: у неё от природы было прекрасное английское произношение, плюс к её английской внешности – немного покатым плечам, матовой коже, тонкой фигуре. Мне кажется, если бы на Наташу в то время надели пудреный парик и платье восемнадцатого века, она могла бы позировать самому Гейнсборо. Так вот, Наташино произношение: как я уже говорила, наша Лилия Ефимовна всегда сначала читала новый текст вслух сама, потом его читала Наташа, потом я. К сожалению, эта её потрясающая особенность Наташе в жизни так и не пригодилась. Она закончила Институт связи, стала инженером и была далека от всякой иностранщины, хотя всю жизнь проработала на нашем телевидении. Её младший брат Серёжа был таким же умницей, как и Наташа, и так же отлично учился, но он с детства был красавчиком. Он тоже был круглым отличником, а после школы поступил в медицинский институт. Когда я его спросила, какую специальность он выбрал, Серёжа с непередаваемой интонацией насмешливо протянул: «Я буду акушё –ё –ром». Он действительно стал гинекологом, но потом переквалифицировался и теперь делает пластические операции состоятельным дамам, желающим улучшить свою внешность.
Но вернёмся к нашему 7-му «А». Хоть и было мне в нём не очень уютно, всё же я была очень жизнерадостным человечком и вовсе не собиралась пребывать в мерихлюндиях. В школу я ходила не столько ради знаний, сколько ради общения и по необходимости. Вообще, надо признаться, школу я часто прогуливала: то я не выспалась, то голова у меня болела, то какие-то уроки не сделала и не хотела нарываться на неприятности. В такие дни я обычно просто дрыхла до двенадцати часов, вот и всё. Мать на мои прогулы смотрела сквозь пальцы, Герусе было не до того, а в школе меня прощали, потому что я всё равно отлично училась. Кроме того, наша программа не была такой напряжённой, интенсивной и объёмной, как сейчас. У нас никогда не бывало по семь уроков в день, потому что мы учились по субботам. Два раза в неделю была физкультура, час или два домоводства, даже пение ещё было. Для меня всё это были не уроки, а так, не поймёшь что. О физкультуре я уже говорила, а мои уроки домоводства протекали так: я внимательно слушала преподавательницу и столь же внимательно смотрела на выкройку трусов, начерченную мелом на доске. Потом я могла выйти к доске, взять указку в руки и слово в слово повторить то, что говорила нам преподавательница. Но как только дело доходило до реального шитья или только кройки материала, всё начинало валиться из моих корявых рук, и никаких трусов мне так и не удалось сшить, во всяком случае, на наших уроках домоводства. Потом мы должны были сшить ещё и бюстгальтер. Девчонки делали какие-то бумажные выкройки, что-то там шили и даже носили потом свои изделия. Помню, как Боря Кошелев, сын нашего школьного врача, умный и славный мальчик, случайно увидел в портфеле у Вальки Калининой эту самую бумажную выкройку, но только одних чашечек, без бретелек, и натянул её себе на голову с жизнерадостным возгласом; «Ой, какая шапочка!»
В самом начале учебного года, в сентябре или в октябре, произошёл такой инцидент. Должны были состояться какие-то соревнования, и по этому поводу школьные занятия отменили. Мы все пришли с утра на стадион, а там нам объявили, что соревнований не будет. Нам надлежало вернуться домой, переодеться в школьную форму, взять свои портфели и придти в школу на занятия. Естественно, это сообщение вызвало у нас бурный протест, ведь мы целиком и полностью настроились на «дольче ньенте», сладкое ничегонеделание, а тут, извольте радоваться, давай, садись снова за парту! Мы сбились в кучку где-то рядом со стадионом и подавляющим большинством голосов решили отправиться в кино. При этом мы даже не знали, на какой фильм мы пойдём – лишь бы не в школу. Шумной гурьбой мы отправились к трамвайной остановке, загрузились в трамвай и поехали в сторону Сокольников, к кинотеатру «Луч». Из всех нас только несколько учеников не поехали с нами, а отправились в школу, в том числе и разумная Наташа Бородинова. Я же в душе немного трусила, понимая, что нам влетит за эту выходку, но мне так не хотелось идти на занятия, что я примкнула к большинству.
Ни в какое кино мы не попали. Когда мы вылезли из трамвая, нашей «десятки», которая останавливалась прямо перед «Лучом», там нас уже ждала наша дорогая Светлана Алексеевна. Она прекрасно знала, куда именно могли отправиться её драгоценные ученички, и успела перехватить нас. Мы заметили её не сразу, но вот кто-то шепнул: «Вон Света!» - и мы все увидели её, кроме близорукой Тани Поповой, которая стояла прямо за спиной у Светланы Алексеевны и громко вопрошала: «Где Света? Где Света?» Мы развернули её на сто восемьдесят градусов, и она оказалась лицом к лицу с разгневанной Светланой Алексеевной. Она была настолько сердита, что мы без лишних слов погрузились в ту же «десятку», которая делала здесь круг, и повлеклись в обратный путь, притихшие и подавленные чувством собственной вины. Весь обратный путь Светлана Алексеевна зловеще молчала и дала волю своему гневу, только когда мы очутились в классе. Она потребовала, чтобы мы сказали, кто это придумал – не идти на занятия. К нашей чести, мы не валили вину друг на друга, а только отрицали свою инициативу в этом деле. Когда дошла очередь до меня, то от страха и стыда я распустила нюни и залепетала, что «я этого не хотела, и вообще…» Как известно, бедная Светлана Алексеевна не могла видеть моих слёз. Однако всем нам в тот раз крепко от неё досталось. Господи, сколько же нервов мы ей испортили в тот день!
Был у меня и свой звёздный час в том учебном году. Я договорилась с папулей, и в один прекрасный день привела весь наш класс на кукольный «Мультфильм». Когда я притащила туда всю нашу гвардию, народ там слегка ошалел от такого нашествия – ведь нас было больше тридцати человек да ещё Светлана Алексеевна с нами. Я хотела было спросить, где папа, но он вдруг сам, словно чёртик из коробочки, выскочил из павильона и прокричал загадочную фразу: «Старикашка, в затэмэ!» Для непосвящённых эта фраза была чистой абракадаброй, а я вот совершенно точно знаю, что именно сказал мой папа. В переводе с киношно-мультипликационного, это означало: «Николай Александрович (Гринберг), пожалуйте переводить сцену в затемнение». Напоминаю, что Гринберга на студии называли «Стариком», ну, а мой папа просто «Старикашкой». Они вообще так друг друга называли.
Ребятам показали съёмочные павильоны, кукольные мастерские, выставку кукол в витринах, сам процесс съёмки. Моя популярность после этого похода несколько возросла, но не могла долго держаться на уровне, соответствующем моему тщеславию. Мне требовалось вертеть хвостом, обращать на себя внимание и не давать забывать о себе тому, кому следовало обо мне помнить. И я старалась, видит Бог, старалась: я и умничала, и кокетничала, и стихи писала – нет, не Коле, а просто в подражание Пушкину или Лермонтову, на наши классные темы – болтала и смеялась, не переставая. Думаю, что ребятам, и Коле в том числе, было не скучно со мной, но всё же я была им не нужна. Не могла я конкурировать ни с Галкой Кокоулиной, ни с хорошенькой Ирочкой Героевой, ни с миленькой Леночкой Барановой – вспомним этих очаровательных «писклей», превращавшихся в очаровательных юных девушек. То ли чего-то во мне не было, то ли чего-то было слишком много, так я до сих пор и не поняла. Даже самый завалящий мальчишка в нашем классе никогда не выбрал бы меня предметом своих воздыханий. Однажды мы случайно подслушали разговор наших мальчишек, когда переодевались перед уроком физкультуры. Между нашими раздевалками была деревянная перегородка, и слышимость была очень хорошей. Не помню точно всего разговора, но поскольку он вёлся в отсутствии Коли Мазина, мальчишки сначала осудили его склонность к Галке Кокоулиной, а потом кто-то из них заявил, что у нас есть, мол, девчонки и получше. И тут рыжий Вадик Сушков, отпетый троечник и хулиган, заявил: «А мне больше всех нравится Ирка Героева». Вот так-то. Конечно, Ирочка была очень хороша (смотрите описание Сильвии в романе Эптона Синклера «Сильвия»): кареглазая блондиночка с ямочками на розовых щёчках, стройненькая, ладненькая такая да ещё спортсменка-фигуристка. Ребята назвали ещё несколько имён, но моего никто и не вспомнил.
В те времена седьмой класс считался выпускным, и после него мы сдавали экзамены: писали изложение, сдавали устный русский и письменную алгебру. С русским у меня всё обстояло не просто хорошо, а прямо-таки блестяще. К экзаменам нас готовила, конечно же, наша Светлана Алексеевна и делала она это так ответственно, будто все мы должны были держать экзамен на космонавтов – ни с чем другим я сравнить эту подготовку не могу. С самого первого урока русского языка в седьмом классе она потребовала, чтобы мы завели толстую тетрадь по подготовке к экзамену. В неё мы должны были записывать все правила, которые мы повторяли или учили, и не просто записывать, а ещё приводить примеры: цитаты из классиков с указанием автора и свои собственные. Всё должно было быть подчёркнуто и выделено цветными карандашами. За отсутствие тетради Светлана Алексеевна ставила двойки. Однажды произошёл странный случай, так и оставшийся для нас загадкой. Светлана Алексеевна за что-то очень сильно рассердилась на нас, накричала и оставила весь класс после уроков. Мы сидели, не шелохнувшись, заложив руки за спины, а она что-то проверяла в наших тетрадках и в журнале. Потом она подсела на парту к Юре Княгинину, взяла в руки его тетрадь для подготовки к экзамену и стала её просматривать. Она сидела на первой парте у дверей, и мы не могли видеть её лица, но вдруг мы увидели, что её плечи затряслись. Потом она хмыкнула, потом хихикнула, а потом начала просто смеяться. Мы не смели пальцем шевельнуть и только сверлили взглядами Юркин затылок, гадая, что же он такое написал в своей тетрадке? Но он тоже сидел, не шевелясь, и мы ничего не могли прочитать на его затылке. Самое странное заключалось в том, что Светлана Алексеевна продолжала листать его тетрадь и время от времени фыркать и смеяться. Насмеявшись вдоволь, она отдала Юре тетрадку и постепенно распустила нас всех по домам. Мы спрашивали Юру, что такое он там написал, но ответил, что понятия не имеет, чему Света так радовалась, глядя в его тетрадь. Когда много лет спустя я напомнила Светлане Алексеевне об этом случае, она сказала, что ничего не помнит.
Света дрюкала нас, как недремлющий надсмотрщик своих нерадивых рабов, и никому не давала спуску. В результате, в конце седьмого класса лично я так знала все правила русского языка, как самому Розенталю не снилось. Надо сказать, что наши учебники по морфологии, орфографии и синтаксису русского языка, составителем которого был Бархударов, настолько были лучше современных, насколько Л.Толстой лучше какого-нибудь писателя Пупкина.
Я всё пытаюсь вспомнить какое-то заковыристое правило по русскому языку, которое мы должны были выучить дома и привести на него свои собственные примеры. Я сразу увидела в нём некую закавыку, о которую предстояло споткнуться какому-нибудь не слишком внимательному ученику. На уроке Светлана Алексеевна вызвала кого-то из наших «слабаков» излагать суть дела. Я же в это время, повернувшись назад, самозабвенно предавалась любимому трёпу. Вдруг Светлана Алексеевна сказала: «Таня, дополни, пожалуйста, ответ». Я встала и выдала ту самую закавыку со своими личными примерами. Наша Света покачала головой и сказала: «Ну, Юлий Цезарь!» Она и потом меня так называла: «Наш Юлий Цезарь». В общем, после окончания седьмого класса я запросто могла бы преподавать русский язык, по крайней мере, в начальной школе. А вот сейчас уже не взялась бы.
Мы то и дело писали диктанты и изложения, учили наизусть стихи. Естественно, на экзамене изложение я написала на пятёрку, а за русский устный мне поставили бы пять с плюсом, если бы это было возможно. Но вот математику именно в седьмом классе нам преподавал тот самый убогий математик, который сравнивал Галку Кокоулину с Мобутой Касавубу. Мы, я помню, стали проходить уравнения с двумя и тремя неизвестными, и благодаря его талантливому преподаванию они для многих так и остались неизвестными. Однако письменную работу по математике я тоже как-то написала, но за неё мне, кажется, поставили четвёрку.
***
Снова и снова я задумываюсь над расстановкой сил в том классе. Ведь там были девочки, и их было немало, которые совершенно не вписывались в круг, сколотившийся около Коли Мазина. Во-первых, это были просто очень высокие девочки: Наташа Володина, Таня Быкова, Лена Богатикова. Нравился ли он им? Или они смотрели на него с высоты своего роста? Были девочки просто бесцветные, которых никто как бы и не принимал в расчёт: Лида Ящина, Надя Михалёва. Были какие-то абсолютно самостоятельные девочки – очень неглупые, но существовавшие сами по себе – Таня Попова, Таня Хралькова. Почему мне так яростно хотелось быть вовсе не с ними, а внутри Колиного круга? Обдумывая всё это, я прихожу к выводу, что мне, пожалуй, был нужен не сам Коля, а место рядом с ним. Мне казалось, что я влюблена, и я жестоко страдала от этого, на самом деле страдало моё бешеное тщеславие. Тщеславие порождало ревность и злые мысли и лишало меня душевного покоя. Мне и хотелось освободиться от этого чувства, и страшно было остаться без него, потому что мне сразу же стало бы скучно жить. Вот я и вертелась на горячей сковороде, которую сама же и подогревала. Скверно было т о, что эта борьба с самой собой навсегда лишила меня уверенности в своём женском обаянии. Никогда в жизни я не была уверена, что сумею понравиться тому, кто нравится мне. Я сразу ставила себя в какое-то зависимое положение – вещь, совершенно мне не свойственная – и это меня оскорбляло, и тогда я старалась избавиться от своих нежных чувств. А потом проходило какое-то время, и я снова наступала на те же грабли. Хотя однажды в жизни я попробовала уступить чужому чувству, не испытывая особой склонности к этому человеку, но из этого тоже ничего хорошего не вышло.