Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

Но вернёмся к Наде Лексиковой. В ней я нашла то, что безотчётно искала в других ровесниках: ум, начитанность, интеллигентность, воспитанность. Всю жизнь я благодарна ей за то, что она первая познакомила меня с книгой Александры Яковлевны Бруштейн «Дорога уходит в даль…» Я просто помешалась на этой книжке: я читала её днём и ночью, во сне и наяву, сидя, лёжа и на ходу. Мы с Надей дружно обсуждали и книжки, и все наши школьные события, и одноклассников, и учителей. Ни с кем мне не было так интересно, как с ней, а вот Светлана Алексеевна хотела нас разлучить. Надя, как и Валерик, всегда вела себя спокойно и очень независимо, потому что она была уверена в себе. Однажды Светлана Алексеевна  дала нам такое задание: подготовить небольшие докладики по книжке, посвящённой правилам поведения. Я хорошо знала эту книжицу: в ней очень доступно и наглядно объяснялось, почему надо снимать перчатку, когда протягиваешь кому-нибудь руку для рукопожатия, почему надо иметь свою собственную зубную щётку и расчёску, почему военные должны идти справа от спутницы, а гражданские слева. Много полезных сведений и советов было в этой книжке. Дело в том, что она была тоже  у тёти на детскосадской полочке, и летом я её читала и перечитывала с превеликим удовольствием. Не знаю, хороший ли доклад получился у меня, но я помню, как говорила Надя: спокойно, разумно, не торопясь и не повторяясь. Конечно, нам обеим  Света поставила по пятёрке.

Я также помню, как Надя отреагировала на моё сообщение о том, что у меня уже бывают месячные. Эта напасть навалилась на меня очень рано, в одиннадцать с половиной лет, и поэтому мой рост вверх замедлился, а вширь убыстрился. Так вот, услышав эту новость, которой я сама стыдилась, Надя спокойно сказала прямо каким-то «докторским» голосом: «Ну, что же, ничего удивительного. Ты девочка здоровая и вполне созревшая, и с тобой всё в порядке» И я успокоилась.

У Нади были свои, уже вполне сформировавшиеся понятия относительно вещей, о которых я никогда не задумывалась. Например, обувь. Я носила то, что мне покупали, ничего не смела просить, и главным условием было то, чтобы они поменьше наминали мне ноги и натирали пятки. От Нади я услышала, что она предпочитает лёгкую обувь и лучше из настоящей кожи. Я никогда не думала о том, лёгкая ли у меня обувь, изящная ли она и из чего она сделана. Вообще, многие девчоночьи (девичьи, женские) интересы мне были чужды. Я ничего не смыслила в бантовках, басочках, складочках и вытачках. Нитки, иголки, спицы и крючки для вязанья вываливались у меня из рук и заваливались в самые труднодоступные места. В четвёртом классе мы шили на руках чёрные фартучки. Я сидела и кое-как ковырялась в своём шитье. Светлана Алексеевна подошла к моей парте, посмотрела на мою работу и насмешливо произнесла: «Эх, портниха-Яниха!» Я даже не обиделась, потому что  знала, из какого места у меня руки растут. И вот Надя умела привлечь моё внимание к тому, кто как одет, особенно женщины, и мне было интересно её слушать.

Ещё Надя любила мороженое. А я – не очень, и мне было безразлично, какое мороженое откушивать. Вообще-то я больше всего любила самое дешёвое и самое плебейское мороженое – «Фруктовое», за семь копеек.  Оно было скорее кисленькое, чем сладкое, а я сладость плохо переносила. Но Надя уверяла меня, что самое вкусное мороженое – это «рожок» за пятнадцать копеек, особенно в Парке Культуры им. Горького. И вот в один прекрасный весенний день мы с ней отправились в Парк одни, погуляли там, поели её любимых «рожков», покатались на «Колесе обозрения». Мы были совсем как большие, самостоятельные, и мне эта прогулка очень запомнилась, прямо как какая-то веха в жизни. С Надей и мороженое было вкуснее, и прогулка интереснее, и «Колесо» выше. То же самое потом происходило, когда я  много лет спустя подружилась с Надей Севницкой.

Надя  отучилась у нас только один год, но мы запомнили друг друга навсегда. После окончания школы я не пошла на полагающийся мне бал выпускников-медалистов в Кремле и отдала свой билет Вальке Калининой. Там она увидела Надю, с которой мы не виделись уже пять лет, и та узнала её и расспрашивала её обо мне.

Очень жаль, что моё развитие искусственно тормозилось. Я же находилась в том замечательном возрасте, когда человечек моментально схватывает и заглатывает всё, что предлагает ему жизнь. Я теперь по своим ученикам вижу, что в возрасте 10-14 лет дети похожи на бездонную шкатулку – только сыпь туда знания, сведения, всякую информацию. Потом эта шкатулка  вдруг будто бы обретает дно, и её заполнение происходит уже выборочно. Я вся была нацелена на восприятие знаний, чужого опыта, новых ощущений, расширение кругозора, круга знакомств.  А меня каждое лето отправляли к тётушке и её малолеткам в детский сад, лишь бы я не путалась под ногами у матери, была сыта и под присмотром. В школе мне постоянно недодавали, потому что у наших учителей не хватало сил и времени на мои аппетиты. Мне не везло и с друзьями: те, с кем мне хотелось дружить, ушли в другие школы. Моими лучшими друзьями оставались подружки во дворе, Геруся, книжки, а также отец. Но мне этого было мало. С другой стороны, я знала о жизни гораздо больше и видела её с гораздо худшей стороны, чем мои сверстники. Как и мой любимый герой Давид Копперфилд, я боялась, как бы мои сверстницы – приличные девочки из приличных семей – не узнали бы о том, что я знаю о некоторых сторонах жизни гораздо больше, чем полагается в нашем возрасте. Конечно, далеко не все из них были невинными дитятями, но всё равно я чувствовала себя «грязнее» их и не хотела, чтобы они об этом знали. Недаром я так вцепилась в Диккенса и особенно в «Давида Копперфилда». Я так сочувствовала Давиду, что готова была убить его отчима Мэрдстона и его жуткую сестрицу. Я сочувствовала его переживаниям по поводу того, что он был вынужден работать рядом с грубыми мальчишками в винном заведении, делить кров с безалаберным семейством Микоберов или бродить в одиночестве по Лондону, не имея ни одного друга. Все его переживания были мне близки и понятны, и Давид стал на долгие годы моим другом, как и многие другие герои Диккенса.

***

В пятом классе нам впервые разные предметы стали преподавать разные учителя. Мы выпорхнули из-под тёплого крылышка нашей Светланы Алексеевны, и теперь она преподавала нам только русский язык и литературу, хотя и оставалась нашим классным руководителем. С каким нетерпением  я ждала её уроков! Как я ждала, чтобы она улыбнулась – мне, похвалила – меня. Мне это было так необходимо. И ещё я ревновала её к «ашникам». Их учительница Людмила Николаевна не училась в институте, а вышла замуж, родила дочку, потом развелась, поэтому она не имела права преподавать в средних и старших классах. И что-то мне припоминается, не была ли Светлана Алексеевна одно время классным руководителем в обоих наших классах  - «А» и «Б». Я зорко следила за ней, и мне казалось, что некоторые ученики из этого класса нравятся ей больше наших. Наш класс сильно поредел, а в классе «А» оставались сильные ученики – Боря Кошелев, Коля Мазин, Наташа Бородинова, Галя Кокоулина. Были, конечно, среди них и троечники, но в целом он становился ярче нашего.

У нас были очень хорошие учителя – знающие, добросовестные, настоящие педагоги. Они изо всех сил старались передать нам свои знания, а чего им это стоило, один Бог ведает. Нас по-прежнему было свыше тридцати-тридцати пяти учеников в классе, и как наши учителя справлялись с нами, ума не приложу. Правда, мы своих учителей уважали. Первой моей математичкой была Нина Ивановна Воложенина, на вид очень простая русская женщина лет сорока пяти-пятидесяти, невысокого роста, полноватая, темноволосая, гладко причёсанная, с ярко-синими глазами и  добрым лицом. Я помню её в неизменной тёмно-зелёной вязаной кофте, тёмной юбке и туфлях на низком каблуке. Единственно, что она себе позволяла, - это красить губы довольно яркой помадой. Нина Ивановна была строгой и требовательной, и мы её побаивались, хотя и чувствовали, что она совсем не злая. Однажды я ощутила это особенно ясно. На перемене мы затеяли возню с кем-то из мальчишек, не помню точно, с кем. Он лупил меня по голове учебником алгебры, а я сопротивлялась и старалась вырвать учебник у него из рук. Это один из видов школьного флирта: ещё в младших классах Серёжка Семёнов на переменах постоянно вцеплялся в косы Люде Кривич, которые она укладывала корзиночкой на затылке, а она смеялась и отбивалась, как могла, но не жаловалась. И всем было понятно, что это он от любви. Так вот, увидев эту почти любовную сцену, Нина Ивановна посмотрела на меня, погрозила мне пальцем, вздохнула и сказала: «Ну, девка! Ну, зелье, ох, зелье!» И она так это сказала и так потом улыбнулась, что я поняла: ничего она на нас не сердится, ей только смешно, и она нас любит.

Физику (уже в шестом классе) нам преподавала Лидия Андреевна Орешина, худая, нервная женщина со строгим лицом, в очках. Она очень строжила нас и даже довольно часто на нас кричала. От неё мы услышали, что мы не просто бегаем, а «носимся колбасой по коридору», и что мы должны знать материал так, чтобы «от зубов отлетало». Учила нас она на совесть и была всегда справедлива.

Замечательная была у нас преподавательница истории Ольга Николаевна Воронцова. Высокая, полная, с некрасивым, но очень добрым лицом. Она тоже носила очки и взирала на нас сквозь них с бесконечной снисходительностью. Мы были таким горохом по сравнению с ней! Когда она объясняла нам очередной урок, я так впивалась взглядом в её лицо и фигуру на фоне светлого окна, что, отведя взгляд, видела её светлый силуэт на тёмном фоне - у меня получался негатив. Историю Древнего мира и средних веков я любила и любила Ольгу Николаевну. Всяких богов и героев, королей и королев я высыпала перед ней прямо с ходу. Но когда в старших классах мы начали изучать всякие там революции и партийные съезды, я разлюбила историю, сама не понимая почему. Да и сама Ольга Николаевна к этому времени стала более нервной и раздражительной – возможно, причиной этому был определённый возраст, и она стала чаще болеть. Но мы всё равно её очень любили, а она нас.

И конечно же, мне совершенно необходимо спеть гимн в честь нашей англичанки Лилии Ефимовны Левиной. Подозреваю, что её настоящее имя могло быть не Лилия, а Лия, но мы все называли её Лилией. И она была такая интересная, такая стройная, такая красивая, что её так и хотелось назвать именем какого-нибудь цветка. У Лилии Ефимовны был хороший рост и хорошая фигура, стройные ноги, тёмные кудрявые волосы, карие огненные  глаза, тонкие чёрные брови, чудесный румянец и полные яркие губы, обычно плотно сжатые, что придавало некое сумрачное выражение её лицу. Она редко улыбалась, но если вдруг ей случалось улыбнуться, её губы распускались, словно бутон, и можно было увидеть её прекрасные зубы. Но самое главное, при улыбке её лицо теряло свою сумрачность и становилось одновременно и счастливым, и смущённым, будто она стыдилась своей радости. Наверное, так могла бы улыбаться царевна Несмеяна.

А какая она была преподавательница? Вот какая: она была вполне традиционной преподавательницей, которая честно делала всё так, как её учили в институте. И она делала всё правильно: кто хотел получить у неё знания, тот получал, в тех пределах, разумеется, какие предусматривала школьная программа. И знания эти были базовыми, очень твёрдыми, на этом фундаменте потом можно было строить всё что угодно. К сожалению, ничего сверх этого дать нам Лилия Ефимовна  была просто не в состоянии. Никакого деления на группы  - сильную, слабую, среднюю – у нас не было, мы и слыхом о таком не слыхали. В классе сорок человек – вот все сорок и повторяют весь урок «эй, би, си, ди». И так вплоть до окончания школы. Наши двоечники до самого выпуска не могли освоить того, что я давным-давно делала левой пяткой. Однако Лилия Ефимовна была обязана возиться с ними, чтобы они проквакали что-нибудь хоть на троечку, а вот времени на развитие способностей хороших учеников у неё не было. И при всём при этом весь свой первый семестр в институте я проехала на старых школьных знаниях. Так что честь и хвала нашей Лилии Ефимовне и старым традиционным методам обучения!

Лилия Ефимовна была молодой, интересной женщиной, и когда мы попали к ней, она, кажется, находилась в периоде развала своего первого брака, а второй ещё не состоялся. Скорее всего все её мысли в то время были поглощены личными делами, а на  учеников она порой смотрела так, словно не совсем понимала, кто мы такие и откуда взялись. Частенько она входила в класс энергичным шагом, швыряла на стол классный журнал и, не говоря ни слова, начинала ходить с нахмуренным лицом и сложенными на груди руками по проходам между рядами парт, а мы сидели тише воды и ниже травы, ожидая грозы, в то же время любопытствуя, когда  это кончится. Вдоволь набегавшись, она вдруг останавливалась и, видимо, вспоминала, где она находится и зачем. Тогда она присаживалась к учительскому столу и начинала опрос. Если это было чтение текста, то она обычно начинала с меня, потом текст читал кто-нибудь из других хороших учеников, а ужё потом остальные. Лилия Ефимовна требовала от нас хороших звуков, правильной интонации и понимания правил грамматики, и всему этому нас учила, честно и добросовестно, какое бы там ни было у неё настроение.

Как правило, все преподаватели иностранных языков немного отличались своим внешним видом от остальных наших учительниц – кроме немок, пожалуй. Лилия Ефимовна блестяще подтверждала это правило. Она не одевалась роскошно, нет, но она одевалась чуточку элегантнее, чем другие наши учительницы. Там вышитый бисером воротничок чёрной блузки, здесь зауженная к низу юбка с разрезом, тут жакет цвета брусники – всё, ничего больше, но уже что-то особенное, не похожее на остальных. Да и в её поведении всегда чувствовалась какая-то особая свобода и независимость, словно какие-то обязательные рамки были для неё необязательными. Откуда у нас возникало это ощущение, трудно сказать, но оно было. Проявлялось это в каких-то мелочах. Например, Лилия Ефимовна чаще сидела не за учительским столом, а на первой парте, на свободном месте, если оно было, лицом к классу. Первые парты были очень низкими, а она сидела, положив ногу на ногу, так что нам были видны края её чулок и даже часть обнажённой ноги. Она прекрасно это понимала, но по всему её поведению было ясно, что её это совершенно не смущает. Ей было так удобно, и всё тут.

Был ещё такой случай. Я училась уже классе в десятом, и у меня не было ничего, кроме школьной формы, одного свитера и домашнего халата. Я носила чёрные чулки, которые Тинечка пожертвовала мне со своей ноги, на другие у меня денег не было. Никто особенно на мои чулки внимания не обращал, хотя в то время их почти не носили. Однажды я попалась на глаза Лидии Петровне, нашей физкультурнице. Она начала стыдить меня, говоря, что в чёрных чулках ходят одни проститутки. Я стояла красная от стыда и чуть не плакала. Мимо проходила Лилия Ефимовна. Она заметила моё состояние и спросила, в чём дело. Лидия Петровна продолжала распекать меня. Лилия Ефимовна послушала её малость и вдруг решительно вступилась за меня, сказав, что ничего ужасного в чёрных чулках нет и что они ровным счётом ничего не означают. Лидия Петровна поумерила свой пыл и быстро ретировалась. Тогда Лилия Ефимовна чуть ли не подмигнула мне и сказала: «Носи, что хочешь. Ничего плохого в этом нет».

А ещё я помню один случай, который до сих пор греет мне душу, как, впрочем, и описанный выше. Наш Толька Дорженок, хамоватый парень, у которого в башке были одни хоккейные шайбы, как-то раз нагрубил Лилии Ефимовне. Она тут же приказала ему выйти за дверь и вышла вслед за ним, держа в руке учебник. И тут же мы услыхали отчётливые звуки, похожие на хлопки: это Лилия Ефимовна отходила Тольку по морде английским учебником. Затем они оба вернулись в класс. И ничего: урок продолжался, Толька сидел, как умытый. И никому он не пожаловался, и никаких санкций не последовало.

Я бесконечно благодарна Лилии Ефимовне за всё, что она дала мне. Ни о каких репетиторах в то время мы и не помышляли, всё брали только на её уроках. Теперь я учу своих ребят так, как учила нас Лилия Ефимовна, и результаты получаются неплохие. Я стараюсь учить их, как это делала она: честно и добросовестно. Когда же я делала свой первый официальный перевод (с французского!), у меня было ощущение, будто она, как добрый ангел, стоит у меня за спиной. А рядом с ней – наша  институтская англичанка Нина Исидоровна Либерман, речь о которой ещё впереди.

Ботанику у нас вела Полина Ивановна Тарба – милая, добрая, хорошенькая молодая женщина. Сначала она вела параллельный класс «Г» и приятельствовала с нашей Светланой Алексеевной и с Людмилой Николаевной, хотя была старше их на восемь-девять лет. С пятого класса она стала преподавать нам ботанику, а потом – географию. Она же была моей классной руководительницей с девятого по одиннадцатый класс. Полина Ивановна была всегда намного мягче нашей Светы, и мы частенько пользовались её добротой.

Были у нас, конечно, и не очень удачные учителя. Одной из них была наша первая учительница географии Евдокия Ивановна, которую мы даже называли «Евдошкой». За что же мы её не любили? Знаете ли, некоторым людям не надо ни под каким видом работать с детьми. Они могут быть сами по себе неплохими людьми, но у детей они вызывают неприязнь и презрение и своим внешним видом, и своим поведением. Евдокия Ивановна была женщиной среднего возраста, тощей, болезненной, некрасивой и занудной. Одевалась она скромней некуда, как-то уж совсем по-старушечьи и выглядела, возможно, старше своего возраста. Она часто раздражалась по пустякам и кричала на нас, и мы чувствовали, что она злится от своего бессилия. Предмет свой она излагала скучно, занудно, практически по учебнику, а порой просто невнятно. Когда спрашивала, придиралась к мелочам. Главным средством её воздействия было отобрать у нас дневники. Выглядела она смешно и жалко, а ещё у неё была такая манера: для того чтобы привлечь внимание ученика к своим словам, она вцеплялась ему в плечо своей тощей лапкой и не давала не то что отойти в сторону – даже на сантиметр отдвинуться не давала, и при этом она близко придвигала свою голову и дышала прямо в лицо, что было крайне неприятно. Отделаться от неё не было никакой возможности, пока она двадцать раз не повторит, что ей от тебя надо. У нас она вызывала просто физическую неприязнь и желание досадить ей. Как ни странно, она была женой нашего замечательного физика Владимира Васильевича Максимова, если и не красавца, то во всяком случае довольно приятного мужчины и прекрасного преподавателя. Правда, он был непрочь порой выпить, но это было не страшно. Что связывало этих людей, Бог ведает, но они оба почти все десять лет, что я училась в нашей школе, работали у нас. Однажды Евдокия Ивановна прямо на уроке грохнулась в обморок. Это было, когда мы учились в шестом классе. У доски, завешенной большой географической картой, стояла лицом к классу Рита Кожухова и что-то там отвечала-лепетала. Евдокия Ивановна стояла перед ней, боком к нам, и вдруг, побелев, упала ничком на пол. Ритка взвизгнула, схватилась за грудь и отпрыгнула назад. Мы  все онемели. Потом, загалдев, кинулись к Евдокии Ивановне, но мы не знали, что надо делать. Один только Алёша Дубенский, высокий и красивый мальчик, понял, в чём дело, и проявил большую находчивость. «Её надо посадить!» - закричал он и подтащил Евдокию Ивановну к стене, а мы помогли посадить её и прислонили её спиной к стене. Кто-то понёсся в учительскую, кто-то в медпункт. Евдокия Ивановна сидела на полу, вся белая-пребелая. Ну, тут прибежала наша школьная врачиха, дала ей какие-то капли, и её не то увели, не то унесли из класса. У Евдокии Ивановны был сердечный приступ. Она вообще была не очень здоровым человеком. 

В седьмом классе нам на голову свалился математик, о котором мы были наслышаны от старшеклассников. Вот уж кому следовало бы держаться подальше от детей. Он очень напоминал мне математика, описанного в моей любимой книге «Дорога уходит в даль…». Точно так же он требовал, чтобы ученики «знали формулировочки» и зазубривали их так, как они записаны в учебнике. Точно так же, если он ставил ученику сначала тройку или четвёрку, заработать у него позже пятёрку было уже невозможно. Пятёрочников он кое-как слушал, но только для того, чтобы придраться и снизить оценку. Он выговаривал слова на «о», и его речь резала нам слух. Конечно, мы считали его тупой деревенщиной. Понятия и лексикон были у него на редкость примитивными. Например, угрожая ученику, он заявлял: «Я поставлю о тебе вопрос на партийном собрании», причём он даже в слове «партийном» произносил «а», как «о». Галке Кокоулиной, красавице и очень способной к математике ученице он говорил: «Кокоулина! Я думал, ты хорошая ученица, а ты хуже Мобуты Касавубу!» Мобута Касавубу – какой-то из очередных африканских диктаторов – в то время упоминался во всех сводках и новостях, дикторы по радио его склоняли и спрягали, буквально как священник усопших в поминальной молитве. Мы хихикали в кулак и смеялись над нашим математиком за его спиной, но дело-то было швах: объяснял он плохо, оценки выставлял несправедливо, не за наши знания, а умение твердить формулировки. Уж как-то мы прожили этот несчастный седьмой класс, а потом к нам пришла наша чудная и замечательная Физа Александровна. Но это уже относится к старшим классам, а я хочу вернуться к тому времени, когда мне было лет одиннадцать-тринадцать.

***

Это были трудные для меня годы. Я росла и развивалась, и всё чаще сталкивалась со всякими неприглядными сторонами жизни – в основном, из-за матери, но часто, к сожалению, из-за Геруси. Нет, она сама никогда специально не ввергала меня  в пучину «свинцовых мерзостей» семейной жизни, но я не могла не видеть её, эту самую семейную жизнь, и она мне ужасно не нравилась. Своего дядю, Герусиного мужа Виталия Павловича я недолюбливала с самого детства:  ну, не могла я не видеть, что он недалёкий  и тупой малый. Я ещё раз повторяю: он совсем неплохо ко мне относился, даже заботился обо мне, как умел, но он действовал мне на нервы своей недалёкостью и ограниченностью. А за то, что он иногда безобразно скандалил и даже бил Геру, я его порой просто ненавидела. Во мне с детства были сильны феминистские наклонности, и мне все женщины представлялись жертвами, которых так или иначе угнетают мужчины. В детстве я ужасно хотела быть мальчиком, а не девочкой. Мне казалось, что им несправедливо позволительно всё, а нас, девочек, постоянно ограничивают и говорят: «Тебе нельзя так себя вести, ты же не мальчишка». А почему нельзя?  Вообще-то я всегда считала, что родилась девочкой по ошибке. Отец говорил, что это мать из вредности родила девочку, потому что он ждал сына. Я же думаю, что Господь сначала задумал меня мальчиком, но в самую последнюю минуту спохватился, кто же будет заботиться о моём папе, и быстренько переделал меня на девочку. Вот я и получилась такая нескладная  - облик пухленькой женщины, а характер настырного мужика. Женские добродетели – мягкость, доброта, чадолюбие, семейственность, хозяйственность – по природе мне не свойственны,  но кое-каким из них я научилась в процессе жизни, просто по необходимости. Мозги у меня тоже устроены больше на мужской лад: все кругом так и говорят, что из меня, извиняюсь за выражение, прёт интеллект, а отнюдь не женское обаяние.  Я ценю дружбу выше любви, очень ценю ровные товарищеские отношения, терпеть не могу пустого флирта, хотя, конечно, могу и пококетничать. Я не выношу дёрганых  психованных баб, которые умеют довести  мужей своими выходками до умоисступления, что обычно заканчивается безобразным скандалом, а потом следует бурное примирение,  и  они снова бухаются в одну койку. Мне всё это всегда казалось жуткой мерзостью, хуже блевотины. Достойных же, ровных, по-настоящему человеческих отношений между мужчиной и женщиной, которым  мне хотелось бы подражать, я как-то и не видела.

Мой двоюродный брат Саша Громов в возрасте шести лет

В те годы я ещё не понимала, что в семье практически всё зависит именно от женщины, и во всём винила Витальку. Потом я стала замечать, что Георгине Михайловне иногда просто следует прикрыть рот и не говорить ему такие вещи, из-за которых он накидывается на неё с кулаками. А ещё лучше было бы, если бы она развелась с ним. Когда после очередного скандала он отваливал к своей матери, и Геруся оставалась одна с сыном Сашей, она успокаивалась, переставала нервничать по пустякам, полнела и хорошела, настроение у неё улучшалось, на еду денег она тратила гораздо меньше, и она могла купить себе какие-нибудь наряды: белую шубку, белую шапочку, нарядные ботики. Если при этом и моя мать сваливала  в очередную поездку, вообще наступала не жизнь, а малина. Мы с Герусей жили тихо-мирно, душа в душу.  Геруся ходила на работу, я – в школу, Сашка – в детский сад. Конечно, мне приходилось хоть немного помогать Герусе. При моей неодолимой лени и инертности ей стоило большого труда заставить меня сходить в магазин, принести воды или вынести помойное ведро. Конечно, так или иначе я это делала, во всяком случае, гораздо охотнее, чем когда это же самое меня заставляла делать мать. Но вот чего я терпеть не могла  (и всё равно приходилось делать) – это ходить за братцем в детский сад.

Дело в том, что мой дорогой братец Сашенька с самого раннего детства был каким-то балдой (весь в папеньку). Он был очень хорошеньким: беленьким, с огромными голубыми глазами, длиннющими золотистыми ресницами, весь в перевязочках, с розовыми круглыми пяточками – ну, ангел, а не мальчик. Однако очень скоро у него стали проявляться не слишком приятные наклонности. Он вечно лез туда, куда не надо, и не делал того, что было необходимо. С утра он просыпался в своей кроватке, вылезал из неё и притопывал ко мне  в комнату. Ему было, скажем, года три, а мне – десять. Я лежала и благородно читала какую-нибудь свою замусоленную книжку. Сашка влезал на мою постель, укладывался рядом со мной и первые две минуты лежал тихо. Потом ему это надоедало, и он начинал приставать ко мне с дурацкими вопросами, возиться в постели, вылезал на подушку и ходил ногами по моим распущенным волосам, и это было очень больно. Он вечно хватал безделушки, книжки и прочие вещи, которые ему трогать совсем не полагалось, и вообще был домашним вредителем. Однажды я скопила денег и купила матери к празднику 8 Марта духи «Эллада». Они стояли на очень высокой тумбочке, с которой мы потом быстро расстались. Так случилось, что матери и меня дома не было, а была только Геруся. Нашему умнику тогда было года два. Геруся вышла в коридор, чтобы приготовить ему кашу, а наш драгоценный сыночка приставил табуретку к двери, влез на неё, накинул крючок. Затем он подтащил табуретку к тумбочке, снова влез на неё и принялся душиться нашей «Элладой». Геруся сунулась было в комнату, но дверь не открывалась. Она начала дёргать её, поняла, что дверь заперта на крючок, испугалась и принялась куковать: «Саша! Саша! Саша!» - прямо как мадам Грицацуева. Саша обращал на её призывы ещё меньше внимания, чем товарищ  Бендер на кукование вдовы. Он вдохновенно поливал себя духами и был целиком поглощён этим занятием. Он успел вылить на себя три четверти флакона, прежде чем сосед Митя помог Гере сорвать крючок. Геруся кинулась к своему благоухающему младенцу и всыпала ему по первое число. Сашка орал как зарезанный, но было уже поздно, Пришлось Герусе покупать любимой сестрице новый флакон «Эллады».

Ещё задолго до этого, когда мы ещё жили в старой комнате, Геруся и Виталька пришли из магазина, положили четырёхмесячного Сашку на кровать, а продукты на стол рядом с кроватью. Сами они уселись на край кровати, спинами к сыночке. Он что-то притих, мы болтали и не видели, чем он там занимается. Как и когда он умудрился ухватить пачку сливочного масла, мы так и не заметили, а когда спохватились, увидели , что маленький мерзавец успел половину масла слопать, а вторую половину вымазать на себя. Его можно было прямо класть на противень и жарить, потому что он был вымазан маслом с головы до ног, ведь было лето, и он лежал голеньким в пелёнках.

Месяца три спустя мать с получки принесла огромную кисть винограда. Её помыли и торжественно положили на нашу большую парадную синюю тарелку, которую купила ещё мама Женя. Поставили тарелку с виноградом посередине стола, а Сашку положили на живот тоже на стол, только на краю. Он бодро пополз к тарелке, беззубыми ещё дёснами вцепился в виноград, зарычал и принялся с такой силой мотать эту кисть из стороны в сторону, что виноградины полетели от неё, как пули из пулемёта. При этом он даже не попытался ухватиться за кисть руками и даже отводил их назад. Нахохотавшись всласть, мы попытались оторвать младенца от винограда, но смогли это сделать, только приложив серьёзные усилия.

У моего дорогого братца сложилась такая репутация: если молчит, значит, пакостит. Как-то  раз, когда ему было уже года четыре, он сидел на коленях у моего отца. До этого он галдел, требовал внимания, а тут будто воды в рот набрал. Ну, все обрадовались, сидим, разговариваем, а этот злодей в это время отвинчивает значок с лацкана папиного пиджака. Папа заметил это безобразие, когда значок был уже в руках у сыночки.

Кстати, «сыночкой» его прозвала наша соседка тетя Лида, Галкина мать. Вообще-то Сашка ей очень нравился, и она была непрочь потискать пухлого малыша. Она же научила его произносить такую фразу: «Соседи, дайте чего-нибудь позьять (пожрать)», - и сама всякий раз хохотала, когда сыночка возникал у них на пороге и произносил эту сакральную фразу. «Позьять» Сашенька всегда был большой мастер, здесь он был весь в родного отца, как, впрочем, и во всём остальном. Другая наша соседка, тоже по имени Лида, маявшаяся со своим сыном Витюшкой, который вообще ничего не ел и даже чёрную икру выплёвывал, была как-то раз сражена наповал. Наш сыночка как следует подзаправился на праздновании дня рождения Витюшки, который был годом его моложе. Лида прекрасно готовила, и мой распрекрасный братец-сыночка с упоением трескал салат, пирожки, колбасу и торт. А потом пришла Геруся и позвала его ужинать, и Сашка, не прекословя, отправился есть картошку с мясом или кашу с молоком, уж и не помню. Лида просто стонала от зависти к Гере: она и мечтать не могла, чтобы её собственный сын съел хотя бы десятую часть  того, что откушал наш сыночка.  К слову: «сыночками» мы потом называли всех бестолковых и неприкаянных Александров. У моей Гали есть такой собственный «сыночка» - сын Саша, ему уже под сорок, и он большой любитель выпить. У моих друзей в Дубне тоже есть свой «сыночка». Да мало ли их таких? Но наш, по-моему, был первым в этом ряду.

Однажды он напугал нас до полусмерти. Мы увидели, что вся его светлая головёнка покрыта красными пятнами, похожими на кровь. Приглядевшись, мы поняли, что это были следы ярко-красной губной помады моей матери, которая в приливе неожиданной нежности нацеловала племянника в голову. Кажется, он раздражал её меньше, чем нас.

До девяти лет Сашка часто и тяжело болел. Возможно, это были последствия его младенческого воспаления лёгких, а может быть, планида у него была такая. К его чести следует сказать, что Сашка был на редкость терпеливым. Когда ему действительно пробили голову камнем (приблизительно в семилетнем возрасте), он никому ничего не сказал, пришёл домой и помыл голову холодной водой из-под крана, а чтобы никто ничего не заметил, надел на голову шапчонку и в таком виде отправился смотреть  телевизор к нашим соседям Поликаниным. Это я уж увидела, что он сидит в шапке, и спросила его, в чём дело. Тогда он признался, что получил рану в очередной драке. И тут надо ещё отметить, что наш Сашка, как бы ему ни доставалось в драках, никогда не жаловался и всегда утверждал, что он всех победил. Его послушать, так от всех его врагов только пух и перья летели, а его собственные синяки и шишки – это так, ерунда на постном масле.

В возрасте пяти-шести лет Санька перенёс желтуху в тяжёлой форме, потом гнойный аппендицит, а затем и скарлатину. При этом он всегда выглядел таким кругленьким, розовеньким и здоровеньким, как ухоженный поросёночек. И он действительно довольно терпеливо сносил свои напасти и своё лечение. Он пил подогретый боржом, отказывался от шоколада и глотал всякую горькую отраву – правда, если потом ему давали конфетку.

Играл наш сыночка исключительно в войну, причём обязательно вслух. Он без конца выкрикивал боевые кличи:  «ура!», «в атаку!», «ложись, бомба!», «вперёд!», -  изображая из себя то винтовку, то пулемёт, то разорвавшуюся бомбу, то ревущий самолёт, а потом – убитого или раненого. При этом он валился на кровать, на диван или на пол и закрывал глаза. Потом он вскакивал и начинал вопить снова. Тишина наступала, только когда его укладывали спать. На сон грядущий ему, по его требованию,  читали бесконечного «Дядю Стёпу», которого все уже знали наизусть, даже Виталька. Сколько Геруся ни старалась приучить сыночку к высоким образцам русской классики, плебейство всё равно брало верх.

Ну так вот, я терпеть не могла ездить за братцем в детский сад, потому что это было ни с чем не сравнимое мучение – для меня, разумеется. Сначала, пока мы шли от детского сада к трамвайной остановке и пока мы ехали в трамвае, это был просто белый ангел: он шёл рядом со мной «за ручку», в трамвае не садился, когда ему предлагали место, и вежливо благодарил, осторожно пробирался  к кассе за билетиком, говорил «спасибо» и «пожалуйста», но всё это длилось лишь до тех пор, пока мы не приезжали на Ростокинский проезд и благополучно не переходили трамвайные пути. И тут же белый ангел превращался в самого мерзкого бесёнка. Сашка лез во все лужи, карабкался на все деревья, подбирал все камни, продирался сквозь все кусты и никак не желал идти домой. Мне же хотелось попасть домой как можно скорее и заняться своими книжками. А мой братец прекрасно понимал: как только он доберётся до дому, улицы ему сегодня уже не увидать, и тянул, подлец, время, как мог. В общем, домой я приходила совершенно измочаленная его упрямством. Неудивительно, что я старалась отлынивать от этой неприятной для меня обязанности, только без особого успеха.

26