Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

***

Забегая вперёд, расскажу, как потом развивались события. После окончания девятого класса  Коля уехал в Ленинград и поступил там в мореходку. Где-то в конце десятого класса я увидела его, когда он зашёл к нам в школу. Мы все окружили его, он говорил немногословно о себе,  ребята и девочки рассказывали ему о нас, а я стояла и думала о том, чего я так переживала?  Парень как парень. Симпатичный, конечно, но можно прожить и без него.

Галка Кокоулина к этому времени переехала на новую квартиру и перешла в другую школу.  Позже она закончила авиационный институт (зачем девушке авиационный?) и вышла замуж, родила дочь, потом с мужем разошлась. Никаких самолётов она никогда не конструировала, а работала редактором в каком-то техническом издательстве. Там она встретила своего второго мужа, и я надеюсь, живёт с ним и сейчас. В последний раз мы все встретились приблизительно в 1987 году. Галка выглядела всё так же, только стала чуточку более приземлённой, что, на мой взгляд, её ничуть не портило.

Коля закончил свою мореходку и женился на нашей Вальке Калининой, то есть, насколько я понимаю, она сама его на себе женила. Меня это очень удивило: Валька после Галки?  Это же как небо и земля, совершенно несовместимые вещи. Для меня Валька всегда была простецкой  и немножко вульгарной девчонкой из барака. Она жила в двух шагах от меня, но мне в голову не приходило сделать из неё свою подружку. Валька была весёлой, бойкой девчонкой с круглой физиономией, на которой сильно выделялись большие синие глаза, тёмные брови, пухлые губы и нос картошкой. Училась она так себе, часто вылезала на подсказках. В отроческие годы прикрывала прыщавый лоб густой чёлкой, которая постоянно налезала ей на глаза, и она движением головы откидывала её в сторону, словно собиралась бодаться. У неё довольно рано начали пробиваться женские формы, а когда мы входили в раздевалку после урока физкультуры, от неё шибало резким запахом бабьего пота. Валька занималась лёгкой атлетикой, была очень общительна, принимала участие в комсомольской жизни школы. Мне она казалась незатейливой, как солома, и я боюсь, что она относилась ко мне гораздо лучше, чем я к ней. Когда я узнала, что Коля женился на Вальке, я испытала очень неприятное чувство – не ревности, нет – а какого-то глубочайшего разочарования. Вся эта история мне представилась в таком виде: вот Коля тянется рукой к хрустальному бокалу с благородным вином, но вдруг хватает гранёный стакан с сивухой, просто потому, что тот стоит ближе. Какое уж там вино! Сивуха-то, она и проще, и крепче. В конце концов, каждый получает то, чего желает. Поразмыслив как следует, я поняла, что Кольке и была нужна такая жена: простая, незатейливая, здоровая, нетребовательная, способная приноравливаться к трудным условиям, сносить его долгие отлучки, выпивки, вполне возможные измены. Ему нужна была баба, согласная ехать с ним на край света, во всякие там Мурмански и Североморски, мотаться по чужим квартирам, рожать детей в любых условиях и при этом не жаловаться на жизнь. Положив руку на сердце, не скажу, что сама обладаю подобными качествами – всё-таки моя собственная персона мне всегда была дороже. Не уверена, что всё это смогла бы вынести и Галка. Скажу одно: пока я знала, что Коля влюблён в Галку, я переживала, но понимала, что его избранница обладает достоинствами, которых у меня нет; когда же он подчинился Валькиному бабьему натиску, я перестала его уважать.

Говорят, что у них родились красивые и умные дети. Старший сын стал дипломатом, а дочь обладает таким же яростным бабьим сердцем, как и Валька. Она полюбила израненного на чеченской войне парня, почти инвалида, вышла за него замуж и родила ему близнецов. Ведь не каждая на такое способна. Сейчас Коля Мазин контр-адмирал в отставке, они с Валькой имеют хорошую квартиру в Москве, но живут преимущественно на даче, пасут внуков и выращивают капусту. Дай Бог им здоровья и счастья!

***

Utile dulci
(Приятное с полезным)

После окончания седьмого класса я не поехала на тётушкину дачу. Мать вдруг решила вспомнить о своей бывшей дорогой подруге и даже родственнице Тамаре Львовне, младшей из моих тёток со стороны отца. Естественно, следует вспомнить  о том, как и где жила Тамара Львовна все эти годы. Мы оставили её в середине сороковых годов на 5-ом Лучевом просеке в состоянии межмужья. Вот как раз тогда они и подружились: пятнадцатилетняя Аэлита Михайловна и сорокатрёхлетняя Тамара Львовна. У Тамары Львовны мой папа и увидел свою будущую супружницу, а вернее – мать своего будущего ребёнка.

Поскольку Тамара Львовна за всю свою жизнь имела личного трудового стажа около двух месяцев и вовсе не стремилась его увеличить, справедливо полагая, что такую интересную женщину, как Тамара Львовна Жданова, обязательно должен содержать какой-нибудь мужчина. На этот раз объектом её внимания оказался ни больше, ни меньше как Митька Иванов, брат её предбывшего супруга Лёньки Иванова. Как я уже рассказывала, Митька был запойным пьяницей и мужем многострадальной тёти Вали Обалихиной. Зачем он понадобился нашей Тамаре Львовне, один Бог ведает. Папа говорил, будто она вообразила, что она отучит его пить. На самом деле, я думаю, просто после войны мужчины оказались в дефиците, а тётя Тамара находилась в финансовой яме, и выбирать ей особенно не из кого было, вот она и взяла то, что лежало поближе. Честное слово, лучше бы она этого не делала, ничего хорошего ей это не принесло, разве вот только тётя Валя вздохнула с облегчением. Дядя Митя, мужик простой и незатейливый, никак не мог устоять против чар этой Цирцеи. Роман закрутился-завертелся, и счастливая парочка уже начала было вить гнёздышко, но тут дядя Митя умудрился очень крупно проштрафиться по работе (а был он водителем грузовика), да так, что ему срочно надо было уносить ноги из столицы. Они уехали в бывший город Кёнигсберг, ныне Калининград. Как известно, это территория бывшей Пруссии, которую немцы спешно покидали в страхе перед наступлением Красной Армии. Убегая, они  бросали свои ухоженные дома и квартиры со всем добром, которое не в состоянии были унести с собой. Несмотря на бои, бомбёжки и военный раззор, в Кёнигсберге оставалось много красивого немецкого фарфора, мебели, картин, гобеленов. На освободившуюся территорию хлынула «мордва и чудь» - люди из разных мест СССР, причём далеко не самый лучший контингент: всё больше таких искателей приключений и неудачников, как дядя Митя. Они с тётей Тамарой сумели занять большую и удобную комнату, которую тётя Тамара красиво обставила.  Дядя Митя, кажется, снова устроился работать шофёром, но длилось их счастье недолго: вскорости дядя Митя запил, все красивые вещи из квартиры были проданы, и в конце концов оба они очутились в месте, которое сам дядя Митя  называл «бывший славный город Доринен, а ныне посёлок Вербное». Этот бывший хутор, в котором было всего пять домов, находился километрах в тридцати – сорока от Кёнигсберга, неподалёку от одного из маленьких городков на морском побережье, а именно Зеленоградска. Там было несколько таких городков, которые теперь по-русски называются  Пионерск, Светлогорск, Зеленоградск. Посёлок Вербное принадлежал колхозу, и дядя Митя работал в колхозе пастухом, а тётя Тамара сидела дома и пасла стадо из семи котов и кошек. Ещё в Кёнигсберге она завела себе кошку, которая оказалась плодовитой долгожительницей. Котята у неё были разные, очень симпатичные, а в деревне их никто не считает. У Мамы-кошки (так её звали) к нашему приезду были такие дети: толстый, немного угрюмый Митрофан (любимец дяди Мити), чёрный, вечно сопливый Мурзик (ему иногда запихивали в пасть таблетку пенициллина,  и тогда он переставал на время сопливиться), белобровый и белоресницый Хабиян (шпана и бандит, неделями пропадавший в неизвестных местах) и Малыш (молоденький котик-подросток на длинных, как у жеребёнка, ногах). Мало всего этого, у Митрофана была ещё жена Уродина и дочь Матрёшка, очаровательная малышка с ореховыми глазками. Уродину хозяева бросили, и она до поры до времени  жила на мельнице и ела там муку. Котята у неё были совершенно дикие и в руки никому не давались. Но в один прекрасный день Митрофан привёл  Уродину в дом, и через некоторое время она родила котят, из которых ей оставили только Матрёшку. Итого в доме было семь особей рода кошачьих плюс их друзья-приятели из окрестных домов. У дяди Мити были ещё две  собаки, которые помогали ему пасти коров. Большой красивый пёс Тарзан был настоящей немецкой овчаркой. Дядя Митя  нашёл его в лесу после грозы: Тарзан запутался цепью в каком-то кусте и никак не мог освободиться. Дядя Митя давно мечтал о хорошей собаке, и этого пса ему словно Бог послал. Найда была обыкновенной деревенской собакой среднего роста, с отдавленным задом, по которому проехалась телега. Характеры у обеих собак были совершенно разные. Тарзан был хорошо воспитанным псом, истинным джентльменом, аккуратным и спокойным, а Найда – настоящей ревнивой бабёнкой, немножко истеричной, но очень ласковой и очень верной. Утром обе собаки бежали здороваться к дяде Мите, пока тот ещё лежал в постели, и если Тарзан успевал подойти первым, Найда нахально его оттирала в сторону, и он уступал.   Когда Найда съедала свою порцию хлеба с каплей постного масла (обычная пища деревенских собак),  Тарзан после неё аккуратно подъедал все крошки и подлизывал пол дочиста. Уж на что я боюсь собак, и то вскорости с ними подружилась.

Младшая папина сестра Тамара Львовна. Конец 40-х – начало 50-х гг.

 Тетя Тамара встретила нас на перроне вокзала в Кёнигсберге. Конечно, из всех трёх сестёр она была самой интересной и более других схожей с моим отцом. Это я заметила сразу, как только увидела её. А вообще мне как-то странно была её видеть, хотя я довольно быстро к ней привыкла. Мы сели на автобус, доехали по шоссе до остановки, от которой надо было ещё идти километра два по просёлочной дороге. Может быть, мать взяла такси? Дело в том, что я не помню, чтобы мы шли с нашими чемоданами вечером по этой дороге, но ведь как-то мы добрались до дому, верно?  Города я тоже не запомнила,  но у меня осталось ощущение, что там было много разрушенных кирпичных зданий.   Как я потом узнала, Кёнигсберг никто  не торопился восстанавливать, так как ни у кого не было уверенности в том, что этот город так и останется нашим. Когда я увидела его снова, уже в 2004 году, я очень ясно поняла, что это абсолютно немецкий город, и, будь моя воля, я бы отдала его Германии, а России за это потребовала бы отдать Крым, и думаю, это было бы справедливо.

Короче говоря, добрались мы до дома тёти Тамары и дяди Мити  только поздно вечером. Когда мы вошли в большую комнату на первом этаже двухэтажного каменного дома, то были поражены обилием кошек, беспокойно переходивших с места на место и взиравших на нас тёмными из-за расширенных зрачков глазами. Их глаза то вспыхивали в свете большой настольной лампы, то гасли в темноте. Дядя Митя ушёл в ночное, тётя Тамара устроилась на лежанке у большой печки, а свою кровать уступила нам с матерью.

Проснувшись среди ночи, я почувствовала, что моя нога упирается во что-то маленькое и мягкое. Я решила посмотреть, что это такое, и в темноте рассмотрела нечто вроде клочка ваты с капелькой крови. Я удивилась, потом подумала, что это мать могла потерять во сне, и  снова заснула. Утром же оказалось, что это Мама-кошка родила своего последнего, мёртвого и  абсолютно белого котёнка и притащила его к нам в постель. Она и вправду была очень старенькая, у неё часто болели зубы, и тогда она сидела неподвижно, открыв рот, что кошкам совсем не свойственно.

Утром пришёл дядя Митя со своими собаками, и нам пришлось познакомиться со всеми. На вид дядя Митя был совершенно обыкновенным мужчиной лет 45-50 (он был моложе тёти Тамары), довольно спокойным и приветливым. Разумеется, они с матерью и тётей Тамарой начали перебирать воспоминаний об общих знакомых, родне и Сокольниках. Надо сказать, тётя Тамара и дядя Митя были очень рады нас видеть.

Мать пробыла у них дня два-три и уехала, оставив меня в неопределённости относительно времени моего пребывания в гостях, пообещав только прислать денег на обратную дорогу. Возможно, она оставила какие-то деньги тёте Тамаре, но я этого не помню. И не помню, проводили ли мы её до самого Кёнигсберга или только до автобуса, шедшего на Кёнигсберг.

Тётя Тамара и дядя Митя были довольны тем, что я осталась у них. Жить вдвоём им было скучновато. Потом я узнала, что одно время у них жил соседский мальчик Федя, но он подрос и уехал учиться. Я видела его один раз, когда он пришёл их навестить. Тарзан кинулся к нему, прямо как щенок, он подпрыгивал и лаял, и клал ему лапы на плечи,  и лез мордой ему в лицо – словом, проявлял свою любовь, как умел. Мне Федя понравился, на редкость красивый и симпатичный паренёк. Однако Федя вскоре уехал. Конечно, если бы у тёти Тамары и дяди Мити были дети, им было бы веселее. Но этот вопрос был для них уже чисто академическим. Кроме того, дядя Митя пил, и моё счастье, что я очутилась у них в то время, когда он был не в запое.

Ко мне они относились очень ласково, но между собой собачились часто, обыкновенно из-за всяких мелочей. От дяди Мити только и слышно было: «Тамара, где мои портянки? Где мои ситцевые брюки?» Если он их не находил, он начинал ворчать и бурчать, чем очень напоминал мне моего дедушку Мишу. Тётя Тамара кидалась в него портянками и брюками и поминала все его грехи. Ну, а если они не ругались, всё было очень хорошо, кроме безденежья. Конечно, жизнь в деревне очень отличалась от всего того, к чему я привыкла в Москве. Из еды нам постоянно были доступны только свежие куриные яйца. У тёти Тамары не было коровы, козы или овец, не было, стало быть, своего молока, а купить у других было не на что. О мясе и мясных продуктах и заикаться нечего было.  В сельпо, куда мы ходили раза два в неделю, мы покупали только хлеб, серый и чёрный (белого не было), постное масло, соль, спички, и если были хоть какие-то лишние деньги – сахар. Иногда мы покупали какую-то крупу – ячневую, просяную, перловую. В июне в огороде росли только зелёный лук да укроп. Никакого сливочного масла в доме не водилось. Своей картошки тоже  не было, она ещё не поспела, но тётя Тамара одалживала её у соседей.  Раз или два она пожертвовала своими курами и сварила из них суп. Пока она ощипывала курицу, коты и кошки водили вокруг неё хищный хоровод и накидывались на каждое окровавленное пёрышко, которое тётя Тамара откидывала в сторону. Она занималась ощипыванием, сидя на брёвнах напротив входа в дом, перед которым земля была покрыта каким-то большим металлическим листом. Немцы, по-видимому, мыли и чистили этот лист до блеска, но за время пребывания нашей публики в этих краях он покрылся слоем грязи, по краям потрескался и врос в землю. Я пыталась его отскрести и хоть немного отчистить, но с небольшим успехом. Дверь вела в просторные сени, часть которых была отведена под курятник. Сама жилая комната занимала метров двадцать, наверное; в ней были два больших красивых окна. Обставлена комната была крайне скудно, из остатков прежней роскоши там был лишь старинный низкий круглый стол с медной чеканной крышкой да медная или бронзовая чеканная пепельница. И то, и другое было покрыто несмываемым слоем пыли и пепла, и мне пришлось отдирать его при помощи речного песка – других средств у меня не было. Полы тоже были не первой свежести, кроме того, иногда больной Мурзик гадил прямо в комнате, и для отмывания полов я прибегла к испытанному Герусиному способу: взяла в руки топор и скребла им мокрые доски, а потом смывала эту грязь водой.  Если где-то что-то не отмывалось, операция повторялась. В результате ни тётя Тамара, ни кошки не могли узнать своих полов. Коты и кошки всё ходили и нюхали их, а тётя Тамара всё меня хвалила. Заметим, никто меня не заставлял это делать, мне самой хотелось, чтобы у нас в комнате было чисто. Точно так же я охотно стирала свои вещички, могла и тёти Тамарины прихватить.  Меня никто не заставлял мыть посуду и чистить кастрюли, подметать пол. Я сама бралась за всё это. Спала я на лежанке у печки, и утром просыпалась от страшной тяжести: прямо на мне дрыхли минимум пять котов.  Если каждый из них весил хотя бы два килограмма, то поверх моего одеяла на мне отдыхали целых десять килограммов живого веса. Я ворочалась и прогоняла их, но когда просыпалась снова, они снова возлежали на мне.

Я дружила со всеми нашими кошками, только вот с Митрофаном у меня произошёл конфликт. Однажды, когда я стирала пыль с буфета, я прогнала его оттуда. Потом, дня через два, я решила его погладить, но мстительный котяра поднял свою лапу и влепил мне пощёчину, после чего поспешно ретировался.  У меня даже осталась на щеке небольшая царапина. При этом  тот же самый Митрофан мог быть очень нежным и заботливым: надо было видеть, как он уговаривал свою Уродину пойти на то место, где тётя Тамара приготовила для неё специальное лежбище, чтобы она могла произвести на свет своих котят. Митрофан вился вокруг Уродины, нежно мурлыкал, то и дело бегал за печку, где лежали тряпочки, словно зазывая туда свою подругу. Но она его не послушалась и окотилась в каком-то другом месте. Этот помёт утопили, а вот Матрёшку, свою единственную, можно сказать, дочь и всеобщую любимицу, Митрофан словно бы и не замечал, но однажды я видела, как он, проходя мимо, вдруг небрежно и очень быстро лизнул её в лобик между ушей, словно бы не хотел, чтобы его застали за таким сентиментальным занятием. Кстати, Уродину дядя Митя назвал так только потому, что у неё была немного вытянута вперёд морда, а так это была вполне симпатичная гладкошёрстная кошка с большими изумрудными глазами. Вообще, за кошками было очень интересно наблюдать. Блудный сын Хабиян, появлявшийся в доме согласно какому-то своему расписанию, обычно тут же подбегал к тёте Тамаре и начинал цепляться когтями за её юбку и мяукать, совершенно явственно выговаривая слова свои мерзким мявом: «Тамара! Молока, мяса давай!» Не получив требуемого, он успевал задушить и сожрать пару цыплят и снова удалиться на неопределённое время в неопределённом направлении.

Я не всегда сидела дома, хотя и уходила из него не часто. Раза два мы с дядей Митей ходили на берег Куршской косы, находившейся километрах в двух от деревни. Потом я сама ходила туда несколько раз, но дорога туда была такой пустынной, и на берегу было так безлюдно, что я немного побаивалась ходить туда в одиночку. К тому же, погода стояла чисто прибалтийская: было не холодно, но отнюдь не жарко, три раза на день шли дожди, причём без всякого предупреждения, и вода в море была довольно прохладной. Однажды я отважилась дойти пешком до самого Зеленоградска. Я  протащилась по нашей просёлочной дороге до шоссе, а потом ещё по шоссе шла километра три. Когда мои ноги донесли меня до городского пляжа, там не было ни души, только серые тяжёлые волны с грохотом набегали на белый мелкий песок. При всей своей страсти к купанию я побоялась лезть в воду и правильно сделала. Балтийское море очень коварное. Говорили, что каждый сезон там гибло до десяти человек. Когда я вернулась домой и рассказала тёте Тамаре, что я не стала купаться, она призналась, что боялась за меня и думала, что зря меня отпустила. Она была очень рада, что у неё такая благоразумная племянница. 

В Зеленоградск мы пару раз ездили по делам, один раз на телеге, запряжённой лошадью. В городе часто встречался этот вид транспорта, причём меня удивило, что все возницы останавливаются и аккуратно подбирают лошадиный навоз при помощи лопаток или веников и совков и складывают его в вёдра, чтобы увезти с собой, благодаря чему на улицах царили чистота и порядок. Невысокие каменные дома, крытые красной черепицей, казались на вид очень аккуратными. Мы зашли в один из них и очутились в пятикомнатной квартире, в которой жила женщина лет тридцати с сынишкой лет пяти. Зачем мы зашли к ней, я не помню, но в город поехали, чтобы отдать в починку старенький радиоприёмник с проигрывателем, так называемую радиолу. Женщина эта была разведённой женой капитана дальнего плавания. Он платил своему сыну такие алименты, что она могла спокойно не работать, и она с удовольствием этим и занималась. Меня же очень впечатлила именно квартира, в каждой из комнат которой стояла изразцовая печь, и эти изразцы были в каждой комнате другие, на каждой печке лучше и интереснее. Обстановка в комнатах тоже была красивая, но я её не запомнила. Помню высокие потолки и крашеные половицы, прикрытые коврами и ковриками. Эх, мне бы хоть половину такой  квартиры в то время, хоть бы две комнаты!

Магазинов в городе я не запомнила; возможно, мы в них и не заходили: у меня  никаких денег не было, у тёти Тамары тоже. Самое необходимое мы покупали в сельпо. Хлеба мы брали по 10-12 буханок за раз, потому что хлебом кормили себя, кошек и собак, а также и кур. Это было чистое безобразие, но так делали все в деревне. Конечно, кто-то жил побогаче тёти Тамары и дяди Мити, но особенных богатеев там не было.

Однажды местные девочки взяли меня с собой в лес по малину. Это было здорово: места были почти нехоженые, ягод много, и даже я набрала довольно быстро полбидона малины, хотя и ободралась немало, пока подбиралась к кустам. Незадолго до нашего похода дяде Мите удалось немного подработать. У кого-то из соседей утонул двадцатилетний сын. Среди деревенских бытует мерзкий обычай фотографировать покойников в гробу и похороны. Дядя Митя был единственным фотографом в округе, причём со столичным прошлым, и он со своей задачей прекрасно справился. Он напечатал и отдал похоронные фотографии, получил, что называется, живые деньги, и мы с Тётей Тамарой съездили в Кёнигсберг за покупками.   Мы купили муку, постное масло, немного сливочного, сахарный песок. И когда я принесла малину, тётя Тамара развернулась во всём блеске. Она буквально за пять минут сварила душистое варенье, поставила тесто и напекла пирожков с этим вареньем, а ещё испекла белый пшеничный хлеб, мягкий, с вкусной-превкусной корочкой, который долго лежал в кастрюле под крышкой и при этом не сох и не плесневел. Больше никогда в жизни мне не доводилось есть домашнего деревенского хлеба. После нашей однообразной яично-кашевой диеты это был пир на весь мир.

Спешу заметить, что меня поразило отсутствие любой тары или упаковочного материала при покупке любых продуктов. В Москве крупу, масло, колбасу заворачивали в некрасивую плотную бумагу коричневого цвета или в серую рыхлую, тоже некрасивую. Такая упаковка сама по себе весила немало, и таким образом продавцы могли обвешивать покупателей, хотя на вторую чашу весов полагалось класть такой же лист бумаги или бумажный пакет. Большой удачей было получить кусок колбасы или сливочного масла, завёрнутый в пергаментную бумагу. Она и выглядела эстетичней, и промасливалась гораздо меньше. В Кёнигсберге и в Зеленоградске никакой упаковочной бумаги не было вообще. Все запасались своими собственными кульками, мешочками, газетами, чтобы продавцы могли завернуть продукты в эту тару. Хочешь купить селёдку – купи газету в киоске. Слава Богу, что Сталина уже не было на свете. Заворачивать же селёдку в газеты с портретами Хрущёва никак не возбранялось.

Тем временем на огороде у тёти Тамары начала поспевать картошка. Картошку надо было пропалывать и окучивать. Бог его знает как, но и с этим я справилась. А однажды я просто-напросто сбежала  на огород, когда дядя Митя и тётя Тамара особенно яростно начали собачиться между собой, и я под горячую руку прополола чуть ли не половину всего огорода. Кстати, это только название – огород; на самом деле это была часть картофельного поля, поделённого между жителями деревни. Вспахивал это поле колхозный трактор, а потом уже каждый обрабатывал свою часть. В нашей деревне жил один тракторист. Помнится, его звали Юрием, и у него был свой мотоцикл. У меня сохранились фотографии, где я гордо восседаю на этом мотоцикле. Фотографии эти делал, конечно, дядя Митя, как и те, где я сфотографирована на Куршской косе. Кстати сказать, я с удовольствием помогала дяде Мите печатать фотографии и хорошо запоминала его объяснения, хотя не очень любила, когда фотографические премудрости пытался объяснить мне мой родной отец. Это странно, потому что почти во всём остальном я его очень хорошо понимала.

Пропалывая нашу картошку, я и подумать не могла, что вскоре она меня просто-таки спасёт. Шёл уже август, а от матери не было ни ответа, ни привета. Она снова чисто по-кукушечьи подкинула меня в чужое гнездо и думать об этом забыла. Естественно, денег она никаких не присылала, но мои родные и не рассчитывали на них. Они были рады, что я у них живу, и им было жаль меня отпускать. Но я-то знала, что мне нужно вернуться домой до первого сентября и хоть как-то приготовиться к школе. Наверное, я писала письма матери, но она никак на них не реагировала. Билет от Кёнигсберга до Москвы тогда стоил совсем недорого, но у меня-то и трёх копеек не было. Сентябрь приближался, а я понятия не имела, что же мне делать. Но тут подоспела картошка. Она была ещё мелкая, но тогда такую продавали по 10-20 копеек за килограмм, а более крупную подороже. И мы отправились копать картошку. Лил дождь, земля была липкая, влажная, картошка грязная, но мы накопали два мешка – один на 80 килограмм, другой – на 60. Кто-то помог нам довезти нашу картошку до дому на телеге. Тётя Тамара с дядей Митей и до этого долго собачились, а дома и вовсе разругались. Я же под их ругань рассыпала картофель на полу, чтобы он подсох за ночь, и легла спать. Утром я встала пораньше и начала ссыпать картошку обратно в мешки. Мне это было не совсем по силам, и дядя Митя встал и начал помогать мне. Подъехали соседи с телегой, и угрюмо переругиваясь, тётя Тамара с дядей Митей погрузили наши мешки, уселись на телегу и уехали в город на базар. Я подмела и вымыла полы и целый день ждала их возвращения. Они вернулись достаточно поздно, но оба довольные: им удалось продать картошку даже немного выгоднее, чем они предполагали. Скажем, за всё они выручили рублей двадцать пять-тридцать. Мой билет до Москвы стоил не то одиннадцать, не то шестнадцать рублей – сидячее место в общем вагоне, но я была готова ехать домой хоть стоя.

Где-то в самом конце августа я распрощалась с тётей Тамарой и дядей Митей. Они были очень добры ко мне, и я была благодарна им за то, что они приютили меня. Но жить посреди их постоянной ругани мне было всё же тяжело. Я понятия не имела о том, где моя мать и что ждёт меня в Москве, но я знала, что я должна ехать домой и во что бы то ни стало учиться дальше. Именно с этого времени я стала жить, сцепив зубы, имея впереди только одну цель: несмотря ни на что, я должна закончить школу и поступить в институт.

В поезде мне повезло: один мужчина, занимавший вторую полку, на всю ночь ушёл куда-то играть в карты и сказал, что я могу занять его место. Я тут же забралась наверх и проспала почти всю дорогу до Москвы. Сейчас я задаю себе вопрос: почему мне не пришло в голову написать отцу и попросить у него денег на обратную дорогу? Думаю, для него не было такой уж большой проблемой раздобыть для меня эту несчастную двадцатку. Но я настолько не привыкла обращаться с просьбами к кому бы то ни было – даже к собственному отцу – что эта мысль мне и в голову не пришла. А тётя  Тамара хорошо знала своего легкомысленного братца, и, верно, считала его абсолютно финансово несостоятельным, что было недалеко от истины. Короче, да здравствует картошка!

Мы дали телеграмму отцу, что я приезжаю, и он встретил меня на вокзале. Оттуда мы поехали домой, в Сокольники. Маменьки дома не было, а мы и не просили. Отец даже остался ночевать, что-то из еды мы купили в нашем магазине, Геруся напоила нас чаем, в общем, какое-то время мы пребывали в тишине и благодати. Потом папа отправился к себе домой, уже на  8-ю Кожуховскую улицу, или улицу Петра Романова, как она потом стала называться. Находилась она в районе станции метро «Автозаводская», довольно противном и неудобном месте, но дом отца был совсем недалеко от Тинечкиного дома,  и это обстоятельство впоследствии сыграло важную роль в моей жизни. А тогда я начала готовиться к школе, предвкушая встречу с одноклассниками и Светланой Алексеевной.

30