Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

***

Dramatis personae.
Действующие лица.

Я не помню, как именно возник в нашей семье Виталька. Виталий Павлович Громов, которому в ту пору тоже было лет 18-19, учился в вечерней школе рабочей молодёжи, где училась и Геруся. Думаю, что и другие ребята, которые ухаживали за ней, были оттуда же. Но этот оказался настырней всех. Он провожал Герусю домой и отваживал других её поклонников, даже при помощи кулаков. Внешне он действительно был хорошенький: мохнатенький, глазастенький, с «поцелуйными» губками. Вообще его очень легко описать: это был каштановый вариант Леонида Харитонова из фильма «Солдат Иван Бровкин». Такие же большие, только не голубые, а тёмно-синие глаза, лоб пониже и пухлые губы, их ещё называют «целовальными». Росту он тоже был небольшого, но рядом с Герусей, как с людоедкой Эллочкой, самый плюгавый мужичок чувствовал себя крупным мужчиной-производителем. Первое моё воспоминание о нём: Виталька сидит за нашим столом и ест со сковородки  жареную картошку. Мама Женя похваливает его: «Хороший аппетит бывает только у хороших людей». Он смеётся и что-то лопочет в ответ, но я не могу толком разобрать слов, потому что он катает во рту звуки «р» и «л», я к такому не привыкла. Кроме того, каким-то внутренним чутьём я ощущаю: чужой, лишний, ненужный, зачем он тут? Не буду приписывать себе излишней проницательности, только скажу: я поняла, что Виталька тупой дурак сразу после того, как он пришёл из армии, а я начала ходить в школу. Зачем Геруся вышла за него замуж  в свои девятнадцать лет, я никак понять не могу. Она отнюдь не была подобна моей маменьке, у которой между ног полыхал вечный огонь. Она сама говорила, что ничего не понимала в сексе лет до тридцати, и называла всё это «физкультурой». Замуж её никто не гнал и не выпихивал, она была относительно независима в смысле денег. У неё было несколько других поклонников, она могла завести и ещё. Какой-такой романтической бредятиной была набита её голова, чтобы она согласилась выйти замуж за этого тупицу вместе с его мамашей? Жить, по сути,  им было негде ни у нас, ни у Витальки. Он жил вместе со своей матерью Клавдией Георгиевной, иначе Клавушкой, в десятиметровой комнатушке на 11-й Сокольнической улице. Геруся позже мне говорила, что у неё было такое понятие, будто любая женщина, родившая ребёнка, чуть ли не святая. Может быть, она тоже хотела стать святой?  Мне-то кажется, что к этому времени она уже достаточно нагляделась на собственную сестрицу, чтобы подвергнуть критике подобные выдумки. Любила ли она Витальку? Думаю, что нет. Она, как стало ясно в будущем, любила его тиранить и показывать своё умственное превосходство (по-моему, сомнительное удовольствие, когда имеешь дело с таким тупым животным). По-настоящему Геруся любила только маму, нашу маму Женю, и ей бы жить да поживать при ней ещё лет десять, а потом бы и выходить замуж. Счастье ещё, что вскорости Виталий Палыч был мобилизован и отправился в армию, где прослужил три года, вместо двух, потому что его судили за драку. Правда, повод для драки был вполне благородный: их старшина позволил себе заметить своим солдатам, что вот, они здесь служат-маются, а их жёны в это время… Ну, Виталька и двинул ему, как следует. В результате, его из тёпленькой Армении перевели служить в Сибирь, и сколько-то там он отсидел. Как впоследствии оказалось, он вообще был скор на кулачную расправу, но об этом потом.

Геруся была молоденькая, весёлая, с хорошим чувством юмора, и когда они с мамой Женей начинали покатываться с хохоту, я охотно к ним присоединялась, хотя и не всегда хорошо понимала, над чем именно они хохочут. Иногда они рассказывали какие-нибудь забавные случаи. Например, помню, как мама Женя замечательно изображала нашу несколько высокомерную и чересчур серьёзную, но слегка рассеянную соседку Варвару Николаевну, которая два раза за пятнадцать минут отреклась от родной кастрюльки, стоявшей на газовой плите в коридоре. Кастрюлька отчаянно выкипала, и Варвару Николаевну два раза вызывали из её комнаты, чтобы она уняла свою безобразницу. Но та, подойдя величавой поступью к плите, надменно произносила «это не моё» и удалялась в свою комнату. На третий раз она вдруг прозрела и признала своё хозяйство, раскаялась и просила прощения у соседей за свою рассеянность.  Мама Женя очень смешно и очень похоже изображала её величавую поступь, то, как она совала свой крупный нос, осёдланный очками, в кастрюльку, и её величественные манеры. Это мне было понятно.

Как я уже говорила, и не раз, взрослые при мне не очень-то стеснялись и часто рассказывали анекдоты. Вот их-то я была не в силах понять, но моя цепкая память не давала мне их забыть, и я иногда выдавала такие пенки, на которые взрослые совсем не рассчитывали.

Однажды, уж не помню, кто именно – скорее всего папуля – рассказал такой вполне безобидный анекдот. Возвращается пьяный домой. Подошёл к калитке, там огромная собака. Ну, начала она лаять на него. От страха он отступил назад, а она всё лает и гонит его,  он ещё отступил, ещё, а потом провалился в выгребную яму. Сидит он там по самые ноздри и с горечью говорит этой псине: «Ну что, сволочь, догавкалась?»

Взрослые посмеялись, а я всё запомнила. Видимо, я посчитала последнюю фразу очень удачной. И вот мама Женя вышла во двор, чтобы загнать меня домой. Где-то она меня там нашла, а я заупрямилась, и она потащила меня за руку к дому. Я огласила двор протестующими воплями. Короче, по лестнице я поднималась, подгоняемая шлепками. На последней ступеньке я остановилась, повернула к маме Жене своё зарёванное лицо и с горечью произнесла: «Ну что, сволочь, догавкалась?» У мамы Жени просто отвисла челюсть, от удивления она даже перестала меня шлёпать.

Был ещё один забавный случай, которого я не помню. Папа пришёл меня проведать. Кажется, у меня была ветрянка, и я была вся в крапинку. Я сидела в своей кровати, в комнате никого не было. Папуля спросил: «А где же Аэлитка?» Его вопрос был скорее риторическим, но я вдруг ответила ему протяжным басом: «Нибудь-где шлается». Папа аж онемел от ясности и точности моего ответа. Чувство слова всегда у меня наличествовало.

Сейчас я подумала о том, что дед у меня был связан со словом «тележки», отец – со словом «алименты»,  мама Женя - со словом «менструация», а Геруся – со словом «аппендицит». Сейчас поясню.

С дедом и отцом, наверное, всё ясно. А с мамой Женей дело обстояло так: она, видимо, была как раз в климактерическом возрасте, когда цикл постоянно нарушается. Эта её проблема постоянно обсуждалась у нас вслух, никто моего присутствия не стеснялся. И напрасно. Помню, как я стою на пороге соседской комнаты и во весь голос объявляю соседке тёте Лиде и её гостям: «А у мамы Жени опять менструация». Вредная тётя Лида хохочет и переспрашивает: «Что-что у мамы Жени?» «Менструация», - снова бабахаю я и удаляюсь, не понимая, чему эти глупые взрослые так радуются. Что же касается Геруси, то уже после отъезда Витальки в армию у неё случился приступ аппендицита. Я помню, как вечером она сидела в пижаме и ждала неотложку, а я ходила по комнате с мрачным видом и решительно заявляла, что никому Герусю не отдам. Когда же в комнату вошли дяденьки в белых халатах, вся моя решимость куда-то испарилась. Герусю увезли, меня уложили спать, а позже мы ходили её навещать, и скоро она была уже дома. Потом она часто по моей просьбе показывала свой шов. Он казался мне достаточно внушительным, а Геруся – просто героиней.

Конечно, у меня были подружки моего возраста. Прямо за стенкой жила Галя Сохрякова, на год старше меня. На первом этаже нашего дома, почти под нами жила Наташка Драгунова, на год моложе меня. А в доме напротив жила Надюшка Кузина – моя молочная сестра, та самая, которую прикармливала моя мать. (У нас с ней была разница всего в шесть дней). Наверное, от этого прикармливания Надежды оказались мне прямо на роду написаны: у меня всю жизнь были подруги Нади, и самая главная среди них – Надежда Севницкая, подруга, которую я ждала и искала много лет и которая так много мне дала.

С Надькой Кузиной мне было проще всего. Надюха была девчонка простая и покладистая, мы с ней прекрасно ладили, и я не ощущала никакой особой разницы между нами, пока мы не пошли в школу. Мы были приблизительно одинакового роста, только Надюшка всегда была очень худенькой, У неё были светло-каштановые волосёнки, зелёные «козьи» глаза и слишком яркие губы, почти бордового цвета. Мы играли в куклы, делали «секреты» в укромных местах её сада, играли в прятки и другие игры. У неё был пёс Джек, сидевший на привязи в будке в саду, которого я побаивалась (почему-то я всю жизнь боюсь собак). Надюшкины родители, тётя Клава и дядя Серёжа, были люди рабочие, без особых затей. Они тоже часто ругались между собой и даже дрались. Надюхе тоже доставалось, её даже били ремнём. Но она была девчонка неунывающая и, казалось, умела находить радость просто в самом факте собственного бытия. До школы она не умела ни читать, ни писать. В детский сад она не ходила, оставалась дома с бабкой, которую мы все называли тётей Мотей, и учиться чему-то Надюхе было не у кого. Вряд ли она знала даже обычные детские стихи, которым детей обучали в детском саду. Кажется, ей нравилось, когда я ей что-нибудь рассказывала из того, что знала сама, но с тем же удовольствием она носилась по двору и окрестным улицам со своим псом на верёвочке в обществе сопливых ребятишек помладше нас. Мне же это было неинтересно. Я всегда искала общества тех, у кого я могла бы что-то взять – в интеллектуальном смысле, разумеется. Тем не менее, мы с Надюшкой неплохо дружили.

Однажды летом, с утра пораньше мы с ней без спросу отправились на наш пруд искать моего деда, который должен был там ловить своих карасей. Мы пришли к пруду, но деда там почему-то не было. Уж не помню, кто кого подстрекнул, да только мы обе встали на корни дерева, росшего у самой воды. Естественно, кто-то из нас поскользнулся, ухватился за другую, и мы обе шлёпнулись в воду. Там было совсем не глубоко, но мы намокли и испугались. Оглашая воздух дружными воплями, мы выбрались на берег и побрели вверх по горке домой. Скрыть наше преступление не было никакой  возможности: наши платьица и сандалии были насквозь мокрыми. Кроме того, нам было всего-навсего пять лет, и убедительно врать мы ещё не умели. Короче говоря, меня дома сильно отругали, а Надюхе всыпали ремнём. Мне было её ужасно жалко, но сама она переживала свои  драматические обстоятельства гораздо беззаботнее, чем переживала их я.

Галя Сохрякова всегда была выше и сильнее меня. Я помню её с тех пор, как помню себя. До поры до времени она была для меня немножко загадочной девочкой – не потому, что она на самом деле была такой, а потому, что она ходила в какой-то таинственный детский сад и жила там какой-то другой жизнью, которая была мне неведома. У неё были тёмные глаза и тёмные прямые волосы, которые закрывали ей уши, а спереди была чёлка. Одна прядь в её волосах на затылке была отчего-то темнее и длиннее других. Пока я была ещё лет 3-4-х, я ужасно боялась этой её пряди. Почему она казалась мне такой страшной? Наверное, потому, что была непонятной.  

В детстве Галка была длинненькой и худенькой. Она ужасно любила сладкое, особенно конфеты, но ей их не давали, потому что у неё от сладкого слезились глаза, и это называлось золотухой, что тоже было немножко страшно.

Пока Галка ходила в детский сад, нам не часто удавалось поиграть вместе. Иногда она приходила ко мне поиграть в мои игрушки: своих у неё не было. Мой папа рассказывал, что Галка, придя к нам, заявляла мне: «Ты тут постои, а я поиграю твоими игрушками».  Папа как бы обижался за меня и говорил Галке, что съест её. А она не столько боялась, сколько обижалась, почему это он хочет съесть именно её, а не какую-нибудь другую девочку. У Галки была одна-единственная, но совершенно роскошная кукла Ольга: большая, с закрывающимися глазами, с кудрявыми тёмными волосами, одетая в длинное красивое платье и прекрасные башмачки. Галке давали её в руки только по большим праздникам, и то только подержать.   Галкины родители дядя Петя и тётя Лида тоже часто ссорились. Они были заняты выяснением своих отношений, и им было не до ребёнка. По-настоящему Галку любила её бабушка Елена Павловна, хотя тоже не слишком её баловала – просто не могла. Она была из раскулаченных и не то что жить – даже появляться в Москве не имела права. Она приезжала тайком, останавливалась у дочери и зятя, с которым у неё были тоже сложные отношения, и не смела носу высунуть наружу. Наш сосед дядя Вася Поликанин доносил на неё в милицию. Однажды к Сохряковым пришёл милиционер с проверкой, а бабушка встала за портьеру у входа в комнату (тогда на двери вешали портьеры для тепла и красоты). Тётя Лида пропустила милиционера в комнату: мол, смотрите, никого постороннего здесь нет. Бабушка в это время  стояла и не дышала за этой портьерой. Он так её и не заметил и ушёл, не солоно хлебавши. Насколько я помню, Елена Павловна жила в городе Коломна и зарабатывала на жизнь шитьём. В молодости она была очень красива, и её второй муж женился на ней именно из-за её красоты. Он был намного старше её, с длинной седой бородой. Он увидел её на улице и просто погнался за ней. Первый её муж погиб на мировой войне четырнадцатого года, Елена Павловна была бедна, а этот старик был богат и любил её. Она вышла за него замуж, и какое-то время они жили безбедно. У них был большой деревянный дом в селе Коломенское, который потом  конфисковали. Мне кажется, я даже видела этот дом, когда жила на Каширке. В нём разместился детский сад или ясли. Сейчас-то, наверное, его снесли.

Тётя Лида была их единственной дочерью, очень красивой, темноглазой и темноволосой, но она очень рано оказалась практически без отца и матери, потому что их раскулачили и сослали. Она буквально выскочило замуж за дядю Петю, которого, вероятно, и не любила. Дядя Петя был высоким стройным блондином, по-своему, даже интересным. Он был контужен на войне и поэтому непроизвольно дёргал плечом и подмигивал – такой у него был нервный тик. Галка в детстве тоже дёргала плечом и подмигивала, как отец, но потом отучилась. Её родители вмешивали Галку в свои отношения так же, как мои родители вмешивали меня. Дядя Петя работал радистом в поездах на Курской железной дороге, а потом даже начальником поезда, и он часто уезжал в свои поездки. Молодая и красивая тётя Лида зря времени не теряла: за ней всегда увивался хвост поклонников из близлежащих домов. Молва приписывала ей и Сашку-цыгана, и дядю Колю Гаврилова. Тётя Лида не работала, иначе она бы, наверное, заводила романы на работе. Тут же все были на виду, и доброжелатели сразу же доносили дяде Пете, где, когда и с кем они видели его супругу, пока его не было дома.  Оскорблённый супруг не придумывал ничего лучше, как допрашивать маленькую дочь. Он ставил Галку перед собой и начинал задавать ей вопросы. Тётя Лида в это время ходила туда-сюда по комнате и подавала Галке знаки, когда говорить «да», а когда «нет». Такие вот у нас были уроки жизни.

Может быть, именно поэтому Галка всегда была очень сдержанной девочкой. В детстве она ничем особым не выделялась, зато всегда была хорошо и аккуратно одета. И  мать, и бабушка шили ей красивые платьица, пальтишки, пыльники. По воскресеньям они с матерью и подругой матери, тоже очень красивой женщиной, которую звали тётя Надя, выходили во двор, собираясь на прогулку в парк Сокольники, и от них прямо нельзя было глаз оторвать: тётя Лида и тётя Надя обе высокие, фигуристые, в нарядных платьях, в белых босоножках, в белых пыльниках, даже в шляпках – просто загляденье. А Галка в беленьких носочках и сандаликах, в белом пыльнике и белой панамке тоже выглядела очень привлекательно. Мне хотелось такой же пыльник и белые носочки, но у нас в семье это считалось мещанством.

Несмотря на то, что в раннем детстве мы не так уж часто играли вместе, я всегда чувствовала себя с Галей спокойно, потому что она была тихой и ровной в отношениях девочкой. Она не была обидчивой, не старалась верховодить и не тянула одеяло на себя.

Дядя Петя привозил с юга, из Сочи разные фрукты, но Галка никогда не угощала ими других детей. Она не была жадной, но её матери приходилось быть расчётливой, потому что дядя Петя был прижимист, и ей приходилось постоянно  изворачиваться, чтобы свести концы с концами. Внешне выглядело так, что они питаются лучше остальных, но чего это стоило тёте Лиде? Она умела и любила готовить, а вот мама Женя нет. Иногда мне хотелось, чтобы она готовила так, как тётя Лида.

Порой Галка выходила во двор с бутербродом из белого хлеба с куском варёной колбасы, но мы даже не просили дать нам откусить: чувствовали, что не надо этого делать. Порой я видела в руках у Галки печенье, намазанное маслом, которое она с аппетитом уплетала. К печенью, да ещё с маслом, я не проявляла вообще никакого интереса: не любила я сладкое…

Более тесное общение у нас с Галкой началось после того, как из Алма-Аты  вернулась моя мать, но об этом я расскажу немного позже.

Третьей моей подружкой была Наташка Драгунова. Она была повыше меня, хотя и моложе на год. У неё были  длинные густые волосы, которые уже можно было заплетать в косы. Цвет лица у Наташки всегда был землистый, а глаза тёмно-зелёные, довольно красивые. По нашим понятиям, Наташка была немножко оторвой, потому что она открыто дерзила взрослым, если они делали ей замечания, и говорила им такие грубости, за которые мне дома вырвали бы язык. В семье у неё тоже были свои сложности. Её мать тётя Тамара, очень хорошенькая молодая женщина, росла без матери, которая рано умерла. Наташкин дедушка дядя Вася  Никифоров женился на тёте Нюре Чекановой, у которой был свой сын Юра, приблизительно ровесник его дочери Тамары. Тётя Нюра была хорошей хозяйкой, но очень грубой и достаточно невежественной женщиной. Она вырастила тётю Тамару, а потом и Наташку, но оказала на них не самое хорошее влияние. Я немножко завидовала Наташке, потому что у неё был такой спокойный, нормальный дедушка, но её драгоценную «бабуську», то есть тётю Нюру, боялась и не любила за её грубость и резкие, неприятные манеры. Тётя Тамара очень рано выскочила замуж за некоего Анатолия Драгунова и родила Наташку. На лице у тёти Тамары был лёгкий, но заметный шрам, проходивший через всю щёку и веко, - это  муженёк порезал её из ревности. Молодые вместе прожили недолго: и тётя Нюра не дала, и посадили Анатолия вскорости. От взрослых я потихоньку слыхала: «Толька-то сидит», - но для меня это не имело ровно никакого значения. Мне было интересно играть с Наташкой, потому что она была заводила и всегда что-нибудь придумывала. Однако наши игры с ней часто заканчивались ссорой, потому что она всегда хотела быть главной, и если что было не по ней, бросала игру, начинала скандалить и могла даже полезть драться. Я же драться совсем не умела, у меня не было воинственного пыла. В крайнем случае, я могла повалить противника или противницу на землю, но что делать с ними дальше, я понятия не имела. Наташка же, наоборот, била резко и зло.

Иногда я приходила поиграть к Надьке или к Наташке домой, но честно говоря, у них было так тесно, что для нас там практически не оставалась места. У Надьки была маленькая комнатка, в которой она жила вместе с родителями, а у Наташки была комната побольше, но в ней жили бабуська, дедуська, тётя Тамара, дядя Юра и сама Наташка. Вольготнее всего было бы играть у меня дома, но ни мама Женя, ни Геруся этого не приветствовали. С одной стороны, присутствие чужих детей в доме их  просто раздражало, а с другой стороны, они считали общество окружающих нас соседей и их детей не слишком желательным для себя и для меня. Вероятно, они полагали, что общение с детьми из простых семей оказывает на меня неподходящее влияние, но другого общества они мне не предлагали. Если Геруся приходила домой после работы и видела, что мы играем у нас дома, она без всяких церемоний заявляла: «А ну, золотая рота, марш на улицу!» И нам приходилось бросать игру, и мои подружки уходили восвояси.

Конечно, и в нашем доме, и по соседству была бездна детей: папашки, вернувшиеся с войны, быстренько наклепали наше поколение, стараясь заделать демографическую дыру 1941-1945 годов. Однако семьи, жившие по соседству, сплошь и рядом были вполне пролетарскими, не слишком образованными и даже не слишком грамотными. Люди они были совсем неплохие, но их манеры, нравы и поведение были грубыми, простецкими, неинтеллигентными. Мне и самой всё это не очень нравилось, но других-то вокруг не было.

Геруся постепенно раздружилась со своими молодыми приятельницами и погрузилась в свой богатый внутренний мир. Новых подруг она за всю свою жизнь так и не приобрела, и у меня осталось впечатление, что они ей вообще были не нужны.  У мамы Жени во всей округе была одна-единственная приятельница, которая жила через дом от нас. Звали эту даму Лидия Евгеньевна. Она была детским врачом и действительно производила впечатление интеллигентной женщины. Но и в её семье постоянно ощущалась напряжённость. Я была слишком мала, чтобы понять, откуда она проистекает, но очень хорошо её ощущала. Думаю, всё дело заключалось в её отношениях с её очень странным мужем, от  которого я, кажется, никогда не слышала ни единого слова, но которого часто видела. Он то и дело выходил на улицу со своей большой охотничьей собакой по кличке Лорд. Дома у них в комнате на полу лежала медвежья шкура, которой я побаивалась. На стене висел патронташ: из всего этого видно, что хозяин дома был охотником. Обычно мы с мамой Женей приходили к Лидии Евгеньевне, когда её мужа не было дома. Они обсуждали свои дела, а я тихо скучала и ждала, когда мы пойдём домой. У Лидии Евгеньевны было два взрослых сына, Володя и Толя, оба туберкулёзники. Толя умер, не дожив до тридцати лет, а Володя как будто вылечился. Ещё у неё было дочь Марина, похожая на отца, некрасивая и не очень приятная девочка, лет на шесть старше меня. В подруги она мне никак не годилась.

Тинечка со мной у себя дома. 50-е гг.

Внизу в нашем доме жила семья Акиншиных, в которой были две девочки, обе старше меня. Младшая, по имени Вера, была хроменькой. Она была на редкость славной, доброй и необидчивой девочкой. Училась она неважно, и мама Женя, по просьбе Вериной матери, занималась с ней письмом и арифметикой.  Наступил какой-то мой день рождения, и Верка-хромушка, как её называли у нас во дворе, явилась к нам в гости без всякого приглашения. Она принарядилась в школьную форму с белым фартуком и просто пришла к нам. Конечно же, надо было усадить её за стол и дать ей попраздновать вместе с нами, ведь она была тоже ещё ребёнком, и ей, наверное, тоже хотелось где-то «торжественно» поприсутствовать. Однако мама Женя положила ей на тарелку кусок торта, конфеты, яблоко и дала ей от ворот поворот. Мне кажется, Вере было обидно, что её не пригласили в компанию, и я не принимаю подобного равнодушия к чувствам ребёнка, хотя сама тоже не очень люблю общество людей не своего круга.

И получилось так, что к нам в гости никто не ходил, и мы практически тоже ни к кому не ходили. Иногда мы ездили к тётушке, иногда навещали тётю Валю Обалихину – вот, пожалуй, и всё, если не считать моих походов к Тинечке.

Кузен и кузина. Я с братом Лёвой. Начало 50-х гг.

Кстати, одна из этих поездок оказалась весьма драматичной. Мне тогда было не больше пяти, пяти с половиной  лет. Отец, как обычно, забрал меня в воскресенье утром и привёз к Тинечке. Полдня прошло относительно спокойно, а во второй половине дня у соседки Екатерины Александровны, тоже сотрудницы МИДа, собрались гости. Может быть, это был день её рождения. Помню, папа почему-то назвал этот праздник «детским криком на лужайке», хотя никаких детей там не было. Папу тоже туда пригласили. Он жизнерадостно присоединился к компании, выпил рюмку, выпил две и очень скоро забыл, что у него есть дочь, которую надо везти домой. Я проводила время в обществе Тинечки и её домработницы  Шурочки, которую очень любила за её молодость, доброту и заботливость и которой не боялась, как Тинечку. Наверное, я во что-то играла, может быть, рисовала. Время от времени я видела дорогого родителя в раскрытые двери соседской комнаты, но он никак на меня не реагировал. Наконец совсем стемнело. Было уже часов 10 вечера, когда гости стали расходиться, и папа вернулся к нам. Он был очень сильно «под шофе». Тинечка страшно рассердилась на него и стала его ругать. Мне казалось, что он не хотел везти меня в Сокольники, но она накричала на него и велела ехать. Конечно, она была неправа, нельзя было его выпускать из дома с ребёнком в таком состоянии и в такую пору. Ну уж видно, он её совсем достал своими художествами. Мы кое-как собрались и вышли из дому. Стояла зима, тротуар был скользким, папулю то и дело куда-то заносило. Я крепко держала его за руку и направляла его, не давая ему упасть. Самое ужасное заключалось в том, что, несмотря на позднее время, так называемые «деревяшки» были ещё открыты, и папа так и норовил  просочиться в каждую из тех, что встречались нам по дороге, и мне приходилось буквально изо всех сил оттаскивать его от этих злачных мест. Дорога к метро «Автозаводская» казалась мне бесконечной. Так или иначе, но мы всё же добрались до метро. Я ещё боялась, что отца туда не пустят, однако он как-то собрался и на автопилоте довольно прямо прошёл мимо контролёра к эскалатору. Мы сели в поезд и поехали. Естественно, в вагоне папа то и дело клевал носом, и я тормошила его, не давая ему заснуть. Мы благополучно сделали переход на станцию «Охотный ряд» и доехали до Сокольников.

До нас надо было ехать ещё шесть остановок на трамвае. Было поздно, и трамваи ходили редко. Я устала, мне хотелось спать, и я очень боялась, что мы с ним не доедем до дому. В конце концов трамвай подошёл, мы сели на него и доехали до нашей остановки  - Большой Ширяевской улицы. Слава Богу, по дороге к нашему дому никаких «деревяшек» не было, и мы довольно скоро пришли домой.  Отец успел только ввести меня в комнату, где мама Женя сходила с ума от беспокойства, развернуться и быстро уйти, не слушая упрёков тёщи. Я упала в мамиженины объятия.  Я замёрзла, глаза у меня слипались, и я помню только, что успела посмотреть, на месте ли мой большой игрушечный грузовик, в котором спали куклы. Потом мама Женя раздела меня, и я провалилась в сон. Было двенадцать часов ночи.

На следующий день я, конечно, проснулась поздно и увидела, что мама Женя очень возбуждена. Она так и кипела от возмущения. Из её разговоров с соседками я поняла, что очень рано, часов в семь утра к нам прибежал перепуганный отец и спросил, довёз ли он вчера Танечку. Он не помнил решительно ничего.

Выходило, что это я довезла его домой. После этого случая я долго ходила в героинях, а доверие мамы Жени к дорогому зятю снизилось до нуля. Ну, а сам папа очень гордился тем,  какая у него умная и самостоятельная дочь.      

Он вообще очень гордился мной как своим личным произведением. Когда я приходила к нему на студию, он показывал меня всем и каждому, приговаривая при этом: «Вот моя Танька». И все прямо ахали, особенно женщины, и говорили: «Как, Лёва, это действительно твоя дочь?  И правда, глаза-то у неё совсем твои!» И папа раздувался от гордости, а я чувствовала себя  очень неловко.

13