Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

IMPERFECTUM

ПРОШЕДШЕЕ

1954-1961

КОСИЧКИ  И  БАНТИКИ

Inter mallum et incudem.
Между молотом и наковальней.

Приезд матери. Рождение двоюродного брата Саши. Пионерский лагерь. Первый год в школе. Друзья и подружки. Новая школа. Светлана Алексеевна и другие учителя. Раздоры с матерью. Безлошадный цыган. Тётушка Елена Львовна и её детский сад. Походы в баню. Кукольный Мультфильм. Детский сад на даче. Возникновение и исчезновение Олегушки. Снова школа и учителя. Надя Ахметова и Надя Лексикова. Геруся и её семья. Туристический поезд. Новый класс. Люда Кривич и её семья. Первая любовь.

Тогда я ещё не понимала, что моя детская жизнь раскололась надвое – с  мамой Женей и без неё. Мать я ждала с любопытством, но без особой страсти. Когда  точно она приехала, я не помню. Ей надо было собраться, уволиться с работы и почти трое суток она добиралась из Алма-Аты до Москвы. Возможно, она приехала в начале февраля. Наверное, Геруся с Виталькой в это время жили у нас, потому что я помню, как Геруся давала мне послушать, когда Сашка начинал ворочаться у неё в животе. Они не знали, как назвать будущего ребёнка, а я сказала: если будет мальчик, то пусть будет или Саша, или Серёжа. Мне эти имена тогда казались самыми красивыми, да и сейчас они мне нравятся.

В общем, встречали мы мать все вместе дома, только дед, наверное, поехал за ней на вокзал. Помню, день был ясный и солнечный. Мать вошла в комнату, и я сразу же её узнала, только волосы у неё стали светлыми, она красила их пергидролью. Вообще она показалась мне молодой и красивой. Мать притащила большой чемодан, в нём лежали её платья и бельё, а ещё хлопковые коробочки, которых я никогда прежде не видела – в Казахстане мать ездила на сбор хлопка. Кроме того, она привезла айву, которую я тоже никогда не пробовала. Мне дали кусочек сырой айвы, и она мне не понравилась; потом айву запекли с сахаром в плите, но она всё равно показалась мне невкусной.

Тут же возникла проблема, о которой никто не подумал: я никак не обращалась к матери. Мамой я её не называла, потому что не привыкла, а Аэлитой она называть себя мне не разрешала. Меня уговаривали, улещивали, ругали, но я никак не могла выдавить из себя это простое слово «мама». Прошло несколько месяцев, прежде чем я начала называть её мамой.

Вместе с приездом матери в дом вошло множество перемен и новых вещей. Она употребляла такие слова, каких я раньше не слыхала, у неё были шляпки, пудра, губная помада. Например, когда что-то не ладилось или выходило плохо, мать произносила: «У, кляча водовозная!» Причём она говорила это как по отношению к другим, так и к себе. Мне это и казалось забавным, и резало слух. От неё же я услыхала твёрдый приказ «подобрать свои саксаулины», когда мои свисающие со стула ноги помешали ей подметать пол. За уборку и чистку комнаты мать принялась со сладострастием неофита. Меня она тоже принялась мыть и прибирать, что было совсем неплохо. Она вывела мне вшей, которых я набралась во время своего пребывания у Фомичёвых, и стала каждую неделю мыть меня в корыте или водить в баню.

Здесь я похожа на мать. 1954 г.

Помню такую картину, она запечатлелась у меня в памяти, как кадр из кинофильма. Мать вымыла меня в корыте, и я сижу, закутавшись в полотенце у тёплой печки. А в корыте стоит Галка, мать поливает её водой, в Галкиной круглой ягодице, блестящей от воды, отражается коптилка – маленький керосиновый светильник. У нас часто отключали электричество, и у всех дома были такие коптилки или свечи. И вот отсвет этой коптилки на блестящей Галкиной попке так ярко запечатлелся в моём мозгу, что я вижу его очень ясно и сейчас. В комнате темно, и светятся только два огонька – настоящий и отражённый, Это было по-своему красиво.

С приездом матери круг моего общения сразу помолодел. Мать быстро вошла в приятельские отношения с Галкиной матерью тётей Лидой и с Наташкиной матерью тётей Тамарой. Они не стали подругами, но были в хороших отношениях. В общем, они вполне подходили друг другу по возрасту, образованию (скорее, отсутствию оного) и положению. Им всем ещё не было тридцати, все они были недоучками, все три рано выскочили замуж, все три были достаточно легкомысленными особами. Моя мать была моложе и легкомысленней их всех.

В своём чемодане мать привезла серый костюм, две красные блузки в белую полоску и коричневое платье с узором на кокетке из жёлтых выпушек. Я терпеть не могла это платье и однажды попросила мать, чтобы она его не надевала. «Почему?» - удивилась мать. «Потому что в нём ты выглядишь так, как будто у нас никогда денег нет», - ответила я. Дело в том, что это платье было сшито из штапеля, а более тоскливой ткани я не знаю, хотя и признаю её прекрасные качества. Однако в то время штапельные ткани были таких тусклых расцветок, что мне на них смотреть не хотелось. То ли дело крепдешин! Вот где глаз радовался.

Мать на своём рабочем месте в Министерстве торговли. Середина 50-х гг.

Мать устроилась на работу в Министерство торговли, здание которого находится рядом со станцией метро «Красные ворота», на Мясницкой улице (бывшей улице Кирова). Она работала там секретарём-машинисткой. Как сейчас помню, её зарплата составляла 450 рублей в месяц. По тем временам это было совсем немного, но вместе с отцовскими алиментами жить было можно.

Короче говоря, мать старалась приодеться  и приодеть меня. Она попросила тётю Лиду, и та сшила мне хорошенькое платьице из красного гипюра и пыльник из белой бязи с красным воротничком, красными манжетами и красными пуговицами. Пуговицы были сделаны из трёхкопеечных монет, обтянутых красной материей. Мать купила мне настоящую шёлковую комбинацию розового цвета, и она красиво просвечивала сквозь красный гипюр. Наверное, это был мой первый праздничный прикид. Я уже могла не завидовать Галке.

Мать. Середина 50-х гг.

У матери были туфли на высоких каблуках, и она топотала ими по коридору, лестнице и комнате. Походка у неё была тяжёлая (к сожалению, у меня такая же), и все её каблуки были сбиты на сторону. Тапочек дома мы тогда не носили: по улице ходили в калошах или в ботиках, а когда приходили домой, снимали их и оставались в туфлях или в ботинках. В комнатах было холодно, и мы ходили дома в свитерах и кофтах. Домашних халатов у нас не было, мать их нашила позже. Она любила тепло и натапливала печь так, что ходила по комнате в одной комбинации. Когда мы ложились спать, то часто не снимали нижнего белья: мать спала прямо в бюстгальтере и той же комбинации. У меня была ночная рубашка, но с ней вышел конфуз. Мать утром ушла на работу, я встала, кое-как умылась и причесалась, заправила ночнушку в трусы и  бегала целый день в таком непотребном виде по двору. Мать вечером вернулась домой, увидела меня на улице, рассвирепела и поколотила меня – может быть, это случилось впервые после её приезда. Она не шлёпала меня так, как мама Женя, а била, по чему придётся, и орала, чтобы я не смела плакать, и потом ещё говорила, что у неё руки от меня болят, потому как я очень твёрдая. Конечно, я была несобранной маленькой дурой,  и меня следовало призвать к порядку, но материнские методы воспитания были далеки от общепринятой педагогики.

***

Приблизительно в это время у нас появились новые соседи. В комнате напротив нашей жила некая Серафима Васильевна, или тётя Сима. Но она вышла замуж по соседству, и её комната часто пустовала, а иногда она сдавала её семьям военных. У неё была дочь Юзефа, которая жила в Китае со своим мужем, тоже военным.  Его звали Альфред, и в них обоих текла польская кровь. Они то вспыхивали любовью друг к другу, то ругались насмерть. На тот момент они как раз расплевались, и тётя  Юзя  с дочкой Иркой поселились в комнате Серафимы Васильевны.  Иришка была моложе нас, выглядела заморышем и обладала двумя странностями: она ела мел и обожала залезать в такие узкие и неудобные места, откуда она не могла сама выбраться. Например, залезет под какую-нибудь табуретку, а как выбраться оттуда – не знает и вот начинает кричать, чтобы кто-нибудь вытащил её оттуда.

Из Китая Юзефа навезла кучу замечательного барахла и постепенно начала его распродавать, так как испытывала нужду в деньгах. Моя мать  купила у неё ярко-красный осенний костюм с узкой юбкой и длинным жакетом и совершенно роскошное длинное вечернее платье из бархата на шифоне. Платье было тёмно-вишнёвого цвета и таинственно мерцало в гардеробе среди прочих висящих там вещей. Я иногда специально открывала гардероб, чтобы полюбоваться на него. Однако такое роскошное платье  матери было надевать некуда, и она сначала подкоротила его, а потом сумела выкроить из него ещё и блузку.  В марте мне исполнилось семь лет, и осенью я должна была пойти в школу. Мать не стригла меня «под нуль», а отращивала мне волосы. Правда, косички у меня выросли только ко второму классу. К лету тётя Лида сшила мне замечательную белую матроску с синей отделкой и юбочкой в широкую складочку. Мать учила меня приподнимать юбочку, когда я садилась, чтобы складки не мялись. Конечно, такая рохля, как я, вечно забывала это сделать, за что мать орала на меня и награждала подзатыльниками.

Поначалу ей нравилось играть в меня, но потом это занятие стало ей приедаться. Она часто приходила вечером «не в духах» и могла разораться по любому поводу. Я же была ещё довольно маленькой, продолжала играть в куклы, забывала ставить игрушки на место и совершенно не умела мыть за собой посуду. Всё это раздражало мать, и она часто ругала меня, а я плакала, потому что в детстве и ещё долго потом была довольно чувствительным созданием. Мне и косого взгляда было достаточно, чтобы я почувствовала себя виноватой. Меня не надо было бить, и не надо было орать на меня, со мной надо было проявить терпение и настойчивость. Вот этих-то самых качеств у матери отродясь не было. Кроме того, по своим психофизическим данным мы с ней были абсолютно противоположны: у матери была увеличена щитовидная железа, и она была быстрой, поворотливой, нетерпеливой, лёгкой на подъём; у меня же была пониженная деятельность щитовидной железы, и я отличалась медлительностью, флегматичностью, неповоротливостью, инертностью. У меня была очень большая сопротивляемость материала: если мне не хотелось что-то делать, я не скандалила и не отказывала напрямую, а тихо тянула волынку, канителила, изображала постороннюю деятельность и ждала, когда у матери лопнет терпение, и она сделает это сама.  Больше всего мне хотелось, чтобы меня оставили в покое. Если я сидела в одном конце дивана, а мать убиралась в комнате и просила меня пересесть, я думала про себя: «Ну чего она ко мне пристала?» Мыть посуду, подметать полы, стирать пыль всё это казалось мне недостойным занятием для такой интеллектуальной барышни, как я. Это, конечно, были последствия мамижениного барского воспитания. Всё это можно было постепенно преодолеть, только не материнскими методами. А так она постоянно ругала меня и говорила, что я выйду замуж за шофёра и буду есть алюминиевыми ложками. По-видимому, по её понятиям это была крайняя степень нищеты. Я же отвечала, что выйду замуж за генерала, и у меня будет домработница.

Иногда мне влетало просто ни за что. Например, я играла дома и устроила комнаты из книжек-раскладушек, разместила там своих кукол и хотела показать эту красоту матери. Она же пришла с работы злая и решила, что я просто не убрала игрушки на место, раскричалась на меня и наподдала по моим «комнатам» ногой. Это было очень грубо и очень обидно.

К нашим с ней сложным отношениям добавились крайне сложные отношения матери с дедом, с Герусей и Виталькой. Когда первая радость встречи испарилась, оказалось, что жить нам вместе ещё трудней, чем с мамой Женей. И мать, и дед отличались повышенной нервозностью, раздражительностью, капризностью, повышенными амбициями и скандальностью. Но между ними, как оказалось, было одно существенное различие: дед никогда ни одной чужой нитки не взял, а мать могла запросто схватить то, что ей не принадлежало. Правда, она и со своими вещами расставалась достаточно легко, она никогда не была жадной. Однако её нечестность и безответственность по отношению  к чужим вещам и деньгам создавали бездну неприятностей для людей. Всё это выяснилось не сразу, но прежде всего эти неприятности испытали на себе самые близкие ей люди: дед и Геруся.

Я точно не помню, но мне кажется, что Гера с Виталькой перебрались к нам ещё до приезда матери, а до этого они жили у Клавдии Георгиевны. 24-го февраля 1954 года родился мой двоюродный брат Саша, и после этого они какое-то время опять жили у свекрови, потому что Герусе надо было помочь справляться с новорожденным. Помню, как мы с отцом и матерью пришли навестить её и поближе познакомиться с новым членом нашей семьи. Мы застали Геруську в слезах: Сашка целых два дня не какал. Надо сказать, что всё это показалось мне довольно скучным, а новорожденный братишка вроде бы был и ничего себе, да только очень маленький.

Виталька, Геруся, Сашка и Вань-Ю-Шин. 1954 г.

Роды у Геруси были трудными, у Сашки была большая голова, и шёл он с трудом. Не успел он родиться как подхватил двустороннее воспаление лёгких. Он уже умирал у Геруси на руках в роддоме, когда нянечка заметила это: Геруська-то думала, что он просто, наконец, притих. Ему срочно сделали укол в голову, и он выжил. По этой причине или по какой иной, но братец всё своё детство очень много болел.

Так вот, к лету в нашей комнате образовалась такая компания: дед, Виталька с Герусей и Сашкой, мать и я. Три семьи в одной комнате в составе шести человек. И у всех, заметим, характеры. Кто с кем первый начал собачиться, я не помню, но помню скандал, разгоревшийся между Герой и матерью, во время которого мать выкинула в окно сахарницу и маслёнку, стоявшие на столе. Это были уже чисто дедовские замашки: он тоже умел виртуозно колотить посуду во время скандалов.

Ругань между сёстрами происходила преимущественно по поводу грязи, уборки, немытой посуды. Дальше переходили на личности, вспоминались все прошлые грехи, ну и так далее. Скандалы разгорались преимущественно вечером, когда собирались все действующие лица. Иногда, если ситуация сильно нагревалась, мать подкидывала меня к Сохряковым, где мне были не шибко рады: там атмосфера была тоже тяжёлая.

Воюющие стороны постоянно меняли фронт и союзников. Помню такой блистательный эпизод. Был летний вечер. Геруся лежала поперёк  бывшей родительской кровати и кормила Сашку грудью. Витальки дома не было, мать была в коридоре у плиты. Дед начал придираться к Герусе, она что-то ему ответила, он совсем расхулиганился, подскочил к посудному шкафу, распахнул дверцы и принялся бросать ножи и вилки в Герусю. Заметим: ни одна вилка, ни один нож не попал в цель – дед и здесь оставался виртуозом. Кажется, Геруся закричала. В комнату вбежала мать. Недолго думая, она придвинула тяжёлый обеденный стол к посудному шкафу так, что дед оказался вжатым в этот очень небольшой шкафчик и не мог выбраться оттуда. Затем мать сняла с ноги босоножку и начала колотить ею родителя по голове и по лицу. Дед, совершенно деморализованный столь мощной атакой и лишённый свободы действий, мог только защищаться от ударов голыми руками и жалобно взывать: «Доченька, за что?»  Не прерывая экзекуции, мать ясным и доступным языком объяснила дорогому папе, кто он такой и что его ждёт, если он не утихомирится.

В общем, всем было ясно, что такая совместная жизнь дальше продолжаться не может. На удачу, тут же подвернулся удобный случай. Мы сумели разменяться с нашими соседями Швыдковыми. Нам досталась их комната (14 кв. м) и крохотная отдельная полуподвальная квартирка на Чистопрудном бульваре. В эту квартирку поехал дед, а мы все въехали в комнату Швыдковых. Их комната находилась наискосок от нашей и была намного меньше, но гораздо приятнее: квадратная и очень светлая, потому что окна в ней выходили на юго-запад (в нашей прежней комнате окна выходили на северо-восток). Справа от двери стояла печка, так называемое «итальянское» окно было сдвинуто в правую сторону, поэтому, когда мы разделили комнату перегородкой, Герусе с Виталькой досталась только одна створка, а нам с матерью вся средняя часть окна и ещё одна створка. Летом в эту комнату солнце заглядывало в час дня, а его последний луч гаснул около десяти часов вечера.

Перегородка в комнате была не до потолка и не доходила до двери. Около печки образовалось нечто вроде прихожей, а наши комнатушки отделялись от неё портьерами. Таким образом, нам с матерью достались пять кв. метров, у Геруси же с Виталькой и Сашкой было целых семь кв. метров. Верхнюю лампу с абажуром мы просто-напросто перекидывали в ту комнату, где в данный момент свет был нужнее.

Прежде всего мать устроила наше лежбище. Это было лихое сооружение из  двух перевёрнутых ящиков от нашего комода, поверх которых лежала вагонная дверь (наверное, дедово приношение), накрытая парочкой матрасов и парочкой ватных одеял. Получилось что-то похожее на тахту. Мать соорудила покрывало, какие-то «думочки», и первое время мы спали на этом чуде кроватного искусства вдвоём, а позже мать купила мне детскую раскладушку. Ещё где-то мать приобрела небольшой подержанный гардероб, служивший нам заодно и сервантом, который встал почти вплотную к печке, рискуя превратиться в причину пожара.  Наша постель стояла поперёк комнатушки под окном, а рядом с её изголовьем была небольшая ниша – там находилась заделанная дверь, которая вела в соседнюю комнату – к Юзефе. В эту нишу мы повесили маленькую книжную полку, а под ней поместилась маленькая тумбочка, куда я потом складывала свои учебники. Со стороны перегородки  поместился маленький круглый «обеденный» стол и два стула. Это была вся наша обстановка.  

Геруся также поставила свою кровать под окно. У них с Виталькой тоже был гардероб, Сашкина кроватка, и кажется, они даже умудрились впихнуть в свою комнатушку наш огромный круглый стол.  Словом, теснотища была немыслимая, а что было делать?

Добавим к этому два ночных горшка плюс полагающиеся при этом звуки и запахи. Деваться было совершенно некуда, и всё это воспринималось как само собой разумеющееся. При этом следует отметить, что наш горшок мать разве что языком не вылизывала, а Гера умудрялась свой не выливать по три дня кряду. Когда она снимала с него крышку, то по комнате разносилось такое «амбрэ», что я его до сих пор помню, и даже не я одна – Галка тоже помнит. Ну, вот вам и ещё один повод для ругани.

Мать повесила лёгкие светло-жёлтые занавески, постелила на стол китайскую скатерть с аппликацией, которую купила у тёти Юзи, и натёрла огрызок нашего паркетного пола красной мастикой. Благодаря этому, несчастный закуток выглядел даже уютным. Мать совершенно не возражала против того, чтобы ко мне приходили мои подружки, и мы порой копошились на полу, а она просто перешагивала через нас. Вообще, когда мать была в нормальном состоянии духа, с ней легко было ладить.

У неё появились первые московские поклонники. Это были двое молодых военных – лейтенантиков, наверное. Оба были симпатичными, звали их Владимир и Василий. Мы все вместе ходили в парк, заходили в закусочную у метро, и пока всё шло мирно. Но постепенно я начала мешать матери устраивать личные дела. Девать ей меня было некуда: для детского сада я уже не годилась, родных в деревне у нас не было. И она решила отправить меня в пионерский лагерь.

Вспомним, что мне было всего-навсего семь лет, а матери – всего двадцать четыре. Ей хотелось развлекаться, нравиться мужчинам, получать свои удовольствия от жизни. Мне же хотелось, чтобы обо мне кто-то стабильно заботился, опекал, защищал, помогал, учил и любил. Отправлять меня в лагерь было жестоко. Я никогда даже в детский сад не ходила и ещё не была школьницей. Я совершенно не умела о себе позаботиться: не умела завязывать бантики, теряла ленты, трусы и носки, не умела сама мыться и мыть голову, не знала, как надо одеваться по погоде. Меня всему этому надо было учить – постепенно и терпеливо. Однако матери не терпелось сплавить меня куда-нибудь подальше, и пионерский лагерь представлялся ей самым подходящим местом. На первую смену я не попала, но на вторую и третью ей удалось меня туда пристроить, несмотря на моё малолетство.

Следует сказать, что лагерь был очень хороший. Он находился в чудесном месте, но была ли то Старая Руза или Новая Руза, я точно не помню. Во-вторых, он принадлежал Министерству торговли, очень богатой организации, поэтому питание там было просто отменное: нам каждую неделю давали красную или чёрную икру, да и всё остальное было на высшем уровне.

Сам лагерь был похож на бывшую барскую усадьбу. С трёх сторон её окружал лес а фасадом она была обращена прямо на ржаное поле, где была проложена дорога к воротам лагеря. Никакого забора вокруг не было, стояли только ворота со словами «Добро пожаловать!» Неподалёку была речка, мы ходили к ней через лес, но купаться могли только под присмотром вожатых. В лесу было полно земляники, малины, орехов. В лагере работала библиотека, разные кружки и спортивные секции, на веранде стоял стол для пинг-понга, была волейбольная площадка и футбольное поле. Вечером после ужина в широком холле устраивались танцы под баян. В конце каждой смены проходил большой праздник самодеятельности: юные дарования пели, танцевали, разыгрывали сценки, показывали акробатические номера и читали стихи. Словом, жизнь била ключом, но почти все её радости были мне недоступны, так как я была слишком мала. Надо сказать, что благодаря своему характеру – довольно общительному и весёлому – я старалась пробиться к этим радостям, но всё же меня постоянно оттирали девочки постарше или просто повыше ростом.

Очень плохо было то, что лагерь находился в труднодоступном месте. Нас, детей, везли туда и обратно на автобусах. В автобусе меня всегда сильно укачивало, тошнило и даже рвало. Естественно дорога была для меня чистым кошмаром. Поезда туда никакие не ходили, и даже на родительский день к нам могли приехать только те родители, у которых была своя машина. В те времена на весь лагерь таких было всего двое-трое.

17