***
Non scolae, sed vitae discimus.
Мы учимся не для школы, а для жизни.
Несмотря ни на что, в детстве я, конечно, никого так не любила, как маму Женю. Весь мой мир тогда заключался именно в ней. Она была самой доброй, самой красивой, самой замечательной – читай: самой нужной. Она кормила меня, ухаживала за мной, воспитывала меня, лечила и учила. Каждый вечер, укладываясь спать, я расцеловывала её в лобик, глазки, носик, щёки, подбородок и в «душеньку» - то местечко, где от груди начинается шея. Потом залезала под одеяло, и мама Женя читала мне что-нибудь вслух. Тут, надо сказать, выбор у меня тоже был невелик: либо сказки Пушкина, либо его же «Руслан и Людмила», либо «конёк-Горбунок» Ершова. Иногда, для разнообразия, «Приключения Буратино». Зато вещи все были превосходные. Я знала их практически наизусть, но почти как все дети, обожала слушать их снова и снова. И мама Женя с удовольствием читала их мне, и мы вместе смеялись в потешных местах, причём всякий раз с одинаковым удовольствием.
Благодаря маме Жене, я рано научилась различать буквы и читать. В пять лет я могла читать любой текст, хотя далеко не все слова были мне понятны. Когда я в присутствии папы первый раз прочитала вывеску «Фотография» в Сокольниках, он чуть было не хлопнулся в обморок от удивления, а потом долго раздувался от гордости за свою «вумную» дочь. Зато мой дорогой дедушка Михал Иваныч придумал мне новую пытку: каждый день он призывал меня к себе и заставлял прочитать ему вслух заметку в газете «Правда» о том, как идёт война в Корее и сколько за сутки было сбито американских самолётов. Я честно всё это читала, но ничего не понимала, кроме количества сбитых самолётов. Заметки были небольшими, но когда я, наконец, произносила: «Было сбито энное количество вражеских самолётов», я испытывала облегчение, потому что это сообщалось всегда в конце заметок, и я знала, что сейчас придёт моя свобода. Дед вечно читал эти дурацкие газеты и слушал последние известия по радио – большой чёрной тарелке, висевшей на стене. В эти минуты все домашние должны были нишкнуть и притвориться ветошью, иначе дед раздражался, хотя новости были одни и те же и повторялись через каждый час.
Из самых-самых своих первых детских книг я помню книжку-раскладушку о медведях, о том, как у медвежонка разболелся живот и к нему пришёл медведь-доктор и вылечил его. «Конёк-Горбунок» был в чёрном переплёте с ярким изображением Иванушки верхом на Коньке и с пером Жар-Птицы в руке – в стиле Палеха. Сказки Пушкина мама Женя читала по томику, принадлежавшему Герусе. Он был коричневого цвета, с чёрно-белыми картинками и силуэтами. «Руслан и Людмила» была издана отдельной книгой, довольно большой, с красивыми цветными картинками.
Ещё мама Женя рассказывала мне мифы Древней Греции о Тезее, Ариадне, Персее, Медузе Горгоне - так, как помнила сама. Такой книги у нас не было. Но самое главное: она всегда разговаривала со мной, объясняла мне непонятное и отвечала на мои вопросы. Она воспринимала меня как личность, и я это чувствовала. Для меня это было очень важно, потому что от природы я очень требовательна к чужому вниманию. Я не была непослушной или капризной девочкой, озорницей или шалуньей, но мне надо было, чтобы взрослые со мной разговаривали или рассказывали мне что-нибудь о своей жизни. Я была внимательной слушательницей, и те скудные сведения о жизни мамы Жени и её семье, которые сохранились в моей памяти, застряли там именно потому, что я внимательно её слушала.
Как я понимаю теперь, единственным осколком её прежней жизни оставалась её тётушка – Анна Григорьевна, если я правильно помню. Возможно, она была двоюродной сестрой матери мамы Жени. В начале 50-х годов ей было около 70-ти лет, она жила в Фурманном переулке, неподалёку от станции метро «Красные ворота». Как раз в это время на противоположной стороне Садового кольца строилось высотное здание, и всякий раз, когда мы ехали к тётушке, я видела, как оно становится всё выше. Тётушка занимала довольно большую комнату в квартире, которая когда-то целиком принадлежала ей одной. Её соседями по квартире была очень приятная интеллигентная семья. Братом соседки был лысый господин приятной внешности, который, кажется, был в тесных отношениях с тётушкой. Конечно, он тоже был не молод, но держался так вальяжно и проявлял столько внимания к своей персоне, что казался прямо-таки молодым щёголем. Он целовал тётушке руки и говорил ей комплименты. Кажется, она давала ему деньги взаймы. Откуда я всё это знаю? Из разговоров мамы Жени с тётушкой. Как я уже говорила, взрослые при мне не очень-то стеснялись обсуждать свои дела, а у меня всегда были ушки на макушке, и я обладала хорошей способностью восстанавливать логические связи в разговоре. Всё, что недоговаривалось, на что намекалось, быстренько приобретало чёткие очертания в моей голове, только у меня хватало ума не выкладывать это взрослым. Даже если мама Женя с тётушкой что-то хотели от меня скрыть и переходили на французский язык, я всё равно каким-то образом догадывалась, о чём идёт речь: либо они обсуждали моего отца, либо тётушкиного поклонника. Вот так.
Однажды мой отец подарил мне чудесную шляпу-капор небесно-голубого цвета. Мама Женя возмутилась: зачем девочке-брюнетке голубая шляпа? Тем не менее, я отправилась в гости к тётушке в этой шляпке. Мама Женя и там стала высказывать тётушке своё возмущение. Тётушка согласно кивала, потом быстренько схватила шляпку, встала перед зеркалом и надела её на свои седые кудри. «Боже, какая прелесть! Мне она очень идёт», - сказала она. Я видела, что ей жалко расставаться с этой шляпкой.
Сама тётушка была врачом-гинекологом. В те времена она уже не практиковала, но в её большой комнате с лепным потолком у самого окна, справа, стояло высоченное кресло, о назначении которого я тогда не догадывалась. Мне часто доводилось сидеть на этом кресле, пока тётушка с мамой Женей разговаривали о своих делах. Мне она давала большую книгу в красном с золотом переплёте. Это был «Давид Копперфильд» на французском языке из серии «Розовая библиотека». Конечно, я могла только рассматривать картинки.
Может быть, от этого рассматривания, слушания их речи на французском языке у меня на всю жизнь осталось ощущение, что я знала французский язык, но забыла, и мне надо лишь его вспомнить. Мама Женя не успела меня выучить говорить по-французски даже самые простые слова, но я помню, как она занималась с Герусей. Они читали адаптированное издание «Трёх мушкетёров» на французском языке – у меня хранится такая книжечка. Не понимаю, почему Герусю так засосал этот чёртов завод: она так и не выучилась французскому, бросила курсы стенографии и потом, уже после смерти мамы Жени, не сумела поступить в библиотечный техникум, по-моему, специально созданный для умственно отсталых.
Зато мама Женя, начиная с моих шести лет, регулярно занималась со мной письмом и арифметикой. Печатные буквы я вполне умела изображать сама, а мама Женя учила меня писать письменные буквы по клеточкам и линеечкам в тетради для первого класса или даже линовала странички сама. Сначала она пунктиром намечала буквы, и я обводила их карандашом. Затем я писала их уже сама. Так же мы поступали и со словами. Помню, как я сражалась с большой буквой «К» и писала слова «кукла Катя». По арифметике мама Женя решала со мной примеры, маленькие задачи и, конечно же, учила меня правильно писать цифры. Меня злило, что я вот тут занимаюсь, а другие дети в это время во дворе бегают и с горки катаются, но мама Женя была тверда и непреклонна, за что я ей на всю жизнь очень благодарна. Она очень хорошо подготовила меня к школе, и меня даже хотели принять сразу во второй класс. Но всё же я пошла в первый, и это было правильно: во-первых, в первом классе я пропускала много уроков, потому что у меня болели уши, а во-вторых, потом мне было бы намного труднее учиться. Благодаря своей хорошей подготовке, я сразу попала в когорту записных отличников, и прямо со второго класса меня стали тянуть на медаль. Но всё это было уже после смерти мамы Жени.
Наверное, у детей есть какое-то предчувствие. Мне всегда становилось страшно, когда мама Женя закрывала глаза: мне казалось, что она умрёт. Я тормошила её и не давала ей дремать, и говорила ей: «Я боюсь, что ты умрёшь». А она очень любила закрыть глаза и накрыть их моими ладошками. Так она отдыхала,
Однажды утром я проснулась и увидела, что мама Женя плачет. Само собой, я испугалась и спросила, что случилось. Оказалось, умер Сталин. Весь день по радио гоняли какие-то мрачные марши, и диктор грустным и строгим голосом вещал о смерти Сталина. Я знала, что это был Левитан. Геруся пыталась пробиться на прощание со Сталиным, но давка была такая, что они с подружками решили уйти. Я помню, как она рассказывала, что они уходили по грузовикам или под грузовиками – короче, слава Богу, они ушли.
Сама я видела Сталина один или два раза. Папа брал меня с собой на демонстрации, и когда мы проходили мимо Мавзолея, даже сажал меня себе на шею, хотя я всегда была тяжеловата для него. Почему-то у меня осталось впечатление, что я видела Сталина на балконе какого-то дома, но это могло быть просто сном. Кажется, во второй раз на демонстрации меня взял на руки кто-то из папиных приятелей, кто был повыше и покрепче папы, но точно я этого не помню. Ведь мне могло быть в это время всего три-четыре года.
Однако гораздо большее впечатление на меня произвёл совсем другой случай. В семье назрело очередное эпохальное событие – покупка нового обеденного стола. С утра пораньше дед и мама Женя отбыли в сторону Преображенки. Мы с Герусей ждали их с нетерпением. Через несколько часов внизу, в коридоре раздался шум, повелительные окрики деда, и в комнату втащили здоровенный круглый обеденный стол на толстых ногах. Дед как всегда суетился и командовал, помогал же тащить ему этот стол шофёр грузовика, на котором они приехали. Мама Женя как-то стушевалась на время – что она делала в этот момент и где была, я не помню, зато помню шофёра: круглолицый, довольно симпатичный дядька. Наконец шум и тарарам утихли, все воззрились на новый стол, и вдруг мама Женя, которая появилась ниоткуда, воскликнула: «Я забыла мою сумочку в машине!»
Боже мой, как я перепугалась! Мама Женя забыла сумочку! В ней деньги! Как мы будем жить? Мы все умрём с голоду, мы не доживём до получки. А сама сумочка – чёрная, лакированная, с ремешком, под которую продевается рука, пропала навсегда!
Мало того, из разговора мамы Жени с дедом я поняла, что в сумочке был её паспорт. Час от часу не легче! Я легла на их кровать и закрыла глаза, чтобы не видеть, как придёт милиция и арестует маму Женю. Конечно, ни дед, ни мама Женя не запомнили номер грузовика и не знали имени водителя. Как я не заболела от всего от этого, сама не знаю. Я ужасно боялась за маму Женю.
Прошло дня три, и шофёр привёз ей паспорт. Сумочку и оставшиеся в ней деньги они пропили с приятелями, но самое главное – паспорт нашёлся. В те времена потеря паспорта было действительно крайне неприятным событием, и восстановление паспорта требовало неимоверных затрат сил, нервов и времени. Мама Женя чуть не расцеловала этого водителя. Я же, наконец, вздохнула спокойно – ведь все эти дни я просыпалась и смотрела, забрали маму Женю в милицию, или она ещё дома.
Казалось бы, ну какое дело пяти-шестилетней девочке до взрослых проблем? Вы – взрослые, вы и разбирайтесь. Но я с самых пелёнок сознавала себя полноправным членом семьи, с которым взрослые разговаривают, делятся своими трудностями и у которого даже спрашивают совета. Отец рассказывал, что он вообще пользовался мной как лакмусовой бумажкой, когда я была ещё совсем маленькая. Если он знакомился с новой женщиной и чувствовал, что та имеет на него свои виды, он брал меня с собой и знакомил с ней, а потом спрашивал, как мне понравилась эта тётя. Если я говорила, что «тётька плокая», он прекращал с ней знакомство. Не знаю, хорошо ли он поступал, но факт налицо: потом тётенька действительно оказывалась плохая.
Конечно, я росла среди очень взрослых, даже пожилых людей: деду было за пятьдесят, маме Жене около пятидесяти, отцу за сорок. Нет ничего странного в том, что я часто удивляла людей своей «взрослостью». Единственным молодым человечком в семье была Геруся, и я очень её любила и ценила её общество. Мне с ней было проще и вольготнее, чем с остальными в семье, и я с ней становилась веселее и ребячливее. Пожалуй, в детстве общение с Герусей было самым светлым для меня временем. Она тоже воспитывала меня: не разрешала мне чавкать во время еды, тянуться за столом, ковырять в носу и прочее. Однако я не боялась её и не обижалась, когда она делала мне замечания. К ней иногда приходили девушки из ФЗУ или с завода и молодые люди - довольно симпатичные ребята. Возраст у Герусии был самый «ухажёрский» - 18-19 лет. Особенно часто к ней приходил парнишка по имени Валя Малышев. Он и впрямь был невелик ростом, да ведь и Геруся всю жизнь была весьма миниатюрна, даже я её немного переросла. Валька приезжал на велосипеде и привозил Герусе конфеты. Как-то раз они, видно, поссорились, и он с досады заткнул кулёк с конфетами между кольями забора сада тёти Нюры Чесноковой и укатил на своём велосипеде прочь. Мы, детвора, смотрели-смотрели на этот кулёк, а потом взяли и съели все конфеты. При этом я считала, что мне должно было достаться конфет больше, чем другим: ведь они были привезены для МОЕЙ Геруси. На самом деле они мне были совсем не нужны, я ведь конфеты не любила.