В новой школе самой большой радостью для меня была наша учительница Светлана Алексеевна. В-первых, она была молодая, во-вторых, красивая, в-третьих, она меня очень любила. Я прекрасно помню, как я впервые увидела её. Первого сентября 1955 года мы пришли к нашей новой школе, разбились по классам и построились на линейку. Конечно, на Светлану Алексеевну указала мне мать, но я не сразу сумела разглядеть её. По своему малому росту, я попала в самый конец нашего класса, но всё равно видела нашу Светлану Алексеевну: светленькую, со светло-зелёными глазами, серьёзную, в светло-сером костюме. Когда же линейка закончилась, она повернулась к нам спиной и повела нас за собой в здание школы, в наш класс. Я как сейчас вижу её прямые плечики и её затылок с уложенной на нём корзиночкой из двух заплетённых кос. Тогда-то нам и в голову не приходило поинтересоваться, сколько лет нашей «Свете», а было ей всего девятнадцать.
Она привела нас в наш класс на втором этаже, велела нам положить наши букеты на подоконники и встать у той стены, где висела доска. Затем очень строгим голосом она стала говорить нам, кто с кем должен сесть за парту. В классе нас оказалось 46 человек. На всех парт не хватило, и первые три парты достались самым маленьким ученикам, среди которых была и я. Сидеть втроём за одной партой было жутко неудобно, но через некоторое время троих ребят из нашего класса забрали, и я оказалась на первой парте слева вместе с грубоватым и хулиганистым Толькой Дорженком, который мне совсем не нравился. Зато прямо за мной сидел Ромка Жернов с Риткой Кожуховой – во всяком случае, возможность болтать мне была обеспечена.
Много-много позже Светлана Алексеевна рассказала мне забавную историю. Мама Риты Кожуховой Ксения Ивановна бессменно работала в нашем школьном буфете, и мы все её знали. Именно у неё мы покупали кефир, кофе с молоком и пончики по пять копеек. И вот однажды, придя в буфет, Светлана Алексеевна заметила, что Ксения Ивановна всё время старается зайти к ней в тыл и будто бы внимательно рассматривает её сзади. Она спросила Ксению Ивановну, в чём дело, и та ответила: «Да понимаете, моя Ритка совсем извела меня: уложи да уложи мне косы, как у Светланы Алексеевны. Вот я и смотрю, как это вы их по-особенному укладываете».
Мы обожали нашу Свету и при этом до смерти боялись её. Честно говоря, некоторые наши ученицы боялись её до заикания. Олечка Меркулова начинала заикаться, когда Светлана Алексеевна вызывала её к доске, а Марина Фролова от страха просто впадала в ступор. Может быть, Светлане Алексеевне и не надо было так сильно строжить нас, но иначе ей очень трудно было бы держать нас в руках. Как потом оказалось, она о нашем страхе и не догадывалась.
К моему большому счастью, мне почти не приходилось испытывать на себе гнев нашей строгой учительницы, и я больше любила её, чем боялась. Объяснялось этом тем, что я была хорошо подготовлена, легко усваивала материал, потому что всегда очень внимательно слушала то, что Светлана Алексеевна объясняла, и вообще охотно училась. Я всегда первая тянула руку, чтобы ответить, но Светлана Алексеевна часто говорила мне: «Танечка, я и так знаю, что ты знаешь. Мне надо спросить и других». А я с таким удовольствием шла к доске, чтобы ясным, звонким голосом доложить Светлане Алексеевне и ребятам всё, что я знаю по данному вопросу. И её похвалу я потом несла к своей парте, как цветок на груди. Сама же Светлана Алексеевна говорила моим родителям: «Я не могу ставить Танечке четвёрки, она так горько плачет». Я и правда плакала из-за четвёрок, мне нужны были только пятёрки.
Кстати, папа очень любил ходить на родительские собрания. Он гордо усаживался на моё место и гордо выслушивал похвалы своей умной дочери, а потом всем этим хвастался. Мать тоже время от времени ходила к Светлане Алексеевне и даже делала ей маленькие подарки, но без всякой корысти, просто из расположения к хорошему человеку.
У Светланы Алексеевны я стала учиться старательнее, она даже сумела приучить меня аккуратно писать в тетрадках и сделать чистописание моим любимым предметом. Тут сыграло свою роль и то обстоятельство, что в новой школе мы начали писать чёрными чернилами, которые при желании можно было оттереть или отстирать, а не теми жуткими неотмывающимися и неотстирывающимися фиолетовыми чернилами, с которыми я сражалась в первом классе. Кроме того, двое учеников в нашем классе – Наташа Анисенкова и Валерик Никитенков обладали очень красивым почерком, а мне очень хотелось писать так же красиво, как они. Я начала подражать им, и у меня получилось. Наша Светлана Алексеевна завела особую тетрадку для классных работ по русскому языку, и в этой тетрадке по очереди писали все наши отличники и хорошисты. Там уж я особенно старалась. А на уроках чистописания Светлана Алексеевна доверяла мне командовать классом при выведении в тетрадках заглавных букв алфавита. Надо было говорить «и-и-и» при выведении волосяной линии и «раз» при нажиме. Это было своеобразное искусство.
Наша школа была вновь построенным зданием и ещё очень холодным, непрогретым. Отапливала нас отдельная котельная, но она, видимо, не могла сразу прогреть сырые кирпичи. Зимы были снежными и холодными, мороз часто доходил до 20-25 градусов, и тогда мы, ученики начальных классов, в школу не ходили. В такие дни я могла спокойно мёрзнуть дома, потому что топить печку я сама не умела, и мне надо было дожидаться четырёх часов, пока Геруся или Виталька не придут с работы и не затопят печь. Поэтому дома я сидела в лыжном костюме или в платье и свитере, В школе же нам иногда разрешали сидеть в пальто.
Кстати, по поводу нашей печки. Мать обожала тепло и топила печь так, чтобы в комнате можно было раздеться до исподнего. В нашей печке была дверца, за которой находилась плита. Когда брат Саша немного подрос, Геруся стала ставить туда его калоши после прогулки, чтобы просушить их в тёплой печке. Мать, придя с работы, начинала ничтоже сумняшеся растапливать печь. Калоши горели и воняли, и из-за этого не раз вспыхивали скандалы. Кончилось это тем, что мать позвала печника дядю Яшу, и он переложил печь, убрав плиту. Из-за этого между матерью и Герой тоже был скандал.
Однажды вечером мать натопила печь очень сильно и уложила меня спать на мою раскладушку, которая находилась буквально в одном метре от раскалённой печи. К нам зашёл соседский парень Витька Фомичёв, пришёл Виталькин армейский приятель Лёнька Жамков, Геруська то ли была дома, то ли нет, я не помню, но вся эта компания во главе с матерью уселись в нашей комнатушке играть в карты, причём двое из них сидели на моей раскладушке. Было жарко и душно, верхний свет горел вовсю, дым стоял коромыслом. Я никак не могла заснуть под их громкий разговор и смех. Мать разоралась на меня и приказала спать. Я разрыдалась, потому что понимала, что это для меня совершенно невозможно. Тогда мать схватила ремень и принялась бить меня. Компания пыталась её укротить, да не тут-то было: мать не просто била меня, она вымещала на мне все неприятности своего существования. Она била меня за то, что у Геры есть муж, а у неё нет, за то, что я мешаю ей жить, за то, что у нас так мало места и негде уединиться, за то, что я вообще существую на свете. Естественно, после такого афронта все догадались, что надо убираться восвояси и не мешать спать восьмилетнему ребёнку. Да только я удивляюсь, почему никто не догадался наорать на мать и запретить ей трогать меня. Ведь они же все видели, что я ни в чём не виновата, а мамаша просто психует. Наверное, никому не хотелось с ней связываться.
Хорошо, что дети забывчивы и отходчивы, иначе накопившиеся обиды доводили бы их до безумия, и они поубивали бы своих родителей-мучителей. Конечно, моя маменька не всегда находилась в состоянии озверения, бывали у неё и светлые минуты, но неадекватность её поведения ужасно действовала мне на нервы. Я никогда не знала, в каком настроении она вернётся с работы и что меня ждёт: крик и колотушки или объятия и поцелуи. Лично я предпочла бы более ровное поведение. По сути, мать была совсем не злая, только она не умела и не хотела справляться со своими эмоциями. Она жила по принципу: я нервная, не нервируйте меня. Она могла быть и доброй, и щедрой – но только по настроению. Однажды мы увидели в ГУМе необыкновенную куклу: говорящую, ходящую, с закрывающимися глазами и прекрасно одетую. Кукла стоила 150 рублей (вспомним, что зарплата матери составляла 450 рублей в месяц). Ей тут же загорелось купить мне эту куклу (заметим, что я её об этом не просила, хотя мне очень хотелось получить такую куклу). Мать начала считать свои наличные, и оказалось, что у неё не хватает пятнадцати рублей. Конечно, мы обе расстроились. Она купила мне другую куклу, намного дешевле и проще, и я её приняла, но никогда особенно не любила.
С этой куклой я и отправилась после окончания второго класса в славный город Чистополь. Мать решила поехать туда к своей подруге тёте Любе, которая вышла замуж за милиционера, а того послали служить в этот город на Каме. Надо сказать, что мать всегда была очень легка на подъём. По знаку зодиака она – близнец, и ей была необходима постоянная смена впечатлений. Мне кажется, она лучше всего чувствовала себя на колёсах. Возможно, осёдлая жизнь вообще была не по ней. Я же вообще терпеть не могу дорогу и всё, что с ней связано. Будь моя воля, я бы не переступала порога собственного дома. А матери – лишь бы схватить чемодан и усвистать в неизвестном направлении. Она и жить могла на три копейки в день: тарелка кислой капусты, кусок чёрного хлеба, пара килек, да кипяток без сахару, вместо чая. Мне же всегда нравился устойчивый быт, ровные отношения и нормальная еда. В общем, и тут наши вкусы полностью расходились.
Короче говоря, мать закупила муку, гречку, рис, постное масло, какие-то консервы и набила этим пару больших мешков. Она собрала свой чемодан и мой маленький чемоданчик, с которым я до этого ездила в пионерлагерь. Я взяла в одну руку куклу, в другую – детский зонтик, к дому подъехало такси, и мы отправились в дальнее путешествие.
Сначала мы сели на поезд, который довёз нас до Казани. Тогда поезда ещё запрягали паровозами, из их труб валил дым и сажа, зато поезда подолгу останавливались на больших станциях, чтобы заправиться водой и углём, и можно было выйти и погулять по привокзальной площади и зайти в близлежащие магазины. Некоторые даже успевали забежать в кинотеатр и посмотреть фильм. К поезду выходили женщины и предлагали пирожки, горячую картошку с солёными огурцами, яблоки, солёные грибы. В купе я спала на верхней полке, залезала на неё, слезала, и мне это нравилось. Мать болтала с соседями по купе, они выпивали, закусывали, курили. Кто-то из них выбросил свой окурок в окно, а он влетел обратно, попал на тюфяк на верхней полке, и тот загорелся. Конечно, его тут же потушили, но сколько было потом разговоров об этом.
Когда мы приехали в Казань, нам со всем нашим грузом надо было попасть на пристань, чтобы сесть на пароход. Сосед по купе помог нам снять с поезда наши мешки и даже сесть на такси. Таксист повёз нас через город к пристани. Казань произвела на меня кошмарное впечатление. Может быть, там и в то время были красивые улицы и площади, но я их не увидела. Я запомнила только какие-то жуткие ямы и ухабы на немощёных улицах да вросшие в землю деревянные косые косые домишки со слепыми грязными стёклами окошек. Меня страшно укачало, кругом было ужасающее безобразие, а на пристани были люди, которые показались мне какими-то дикарями. И одеты они были в какие-то халаты, шаровары и платки, и руками размахивали постоянно, и говорили они не на нашем языке, и говор их был совсем чужим. Конечно, в Москве мне приходилось видеть татар, но только не в таком количестве и не в их природных условиях. От этого иноязычного тарахтения у меня разболелась голова, и я начала сожалеть, что мы вообще куда-то поехали.
Нам достались палубные места на пароходе «Максим Горький». По-моему, это был пра-пра-прадедушка русского речного флота. Скорость его составляла всего несколько километров в час, а двигателем ему служило колесо с деревянными лопастями. Сели мы на это чудо речного судостроения часов в 10 вечера. К этому времени я ужасно устала, и мне безумно хотелось спать. Однако лечь было негде и не на что, кроме того, кругом постоянно раздавалась татарская речь, которая раздражала и пугала меня, и я никак не могла заснуть. Но мать уже успела обзавестись каким-то поклонником, и этот мужчина, русский, лицо которого я в темноте даже не могла рассмотреть, нашёл для нас укромное местечко. Я легла на материнский чемодан, под голову мне поставили мой чемоданчик, и я скоро заснула. Где была мать и где она спала, я не знаю, потому что утром я её рядом с собой не обнаружила. Я испугалась, но она вскоре появилась откуда-то; может быть, она вовсе не спала.
Утром мне всё показалось не таким противным и страшным, как ночью. Но всё равно я с нетерпением ждала, когда же мы, наконец, сойдём с этого противного парохода. Я не помню, когда мы приплыли в Чистополь. Кажется, это было вечером, и тётя Люба встречала нас дома. Возможно, от пристани мы доехали на такси.
Тётя Люба очень нам обрадовалась и была весьма довольна тем, что мы привезли так много продуктов. Меня удивило то, что самая обыкновенная крупа привела её в такой восторг. Я была столичной девочкой и понятия не имела о том, как люди живут в провинции. А тут увидела, чуть ли не на следующий день. Мы пошли в магазин, где были абсолютно пустые прилавки, застеленные бумагой. В витрине лежали два корявых пирожных столетней давности, несколько пачек маргарина, и всё. Даже хлеба не было. Потом, когда я немного подружилась с местными ребятами, я увидела, как они выстраиваются в очередь, когда в магазин завозят хлеб или какие-нибудь другие продукты. Мне всё это казалось диким, но теперь я лучше понимала, зачем мать тащила на себе все эти продукты из Москвы.
Мы прожили в Чистополе недели две. За это время я успела подружиться с местными ребятами, поиграть с ними в футбол, попробовала принести воду в вёдрах на коромысле и прочитала «Графа Монте-Кристо». Конечно, читала я его по диагонали, лёжа в постели вместе с матерью, и далеко не всё понимала, зато некоторые страницы помнила прямо наизусть. Тогда я ещё не знала, что Дюма будет моим любимым писателем.
Муж тёти Любы уходил на работу и приходил с работы, мать болтала и секретничала с тётей Любой, а я сидела рядом или болталась во дворе. В общем, этот период мы прожили достаточно мирно, без особых эмоциональных всплесков со стороны матери.
Обратный наш путь был намного приятнее. Мать купила билеты на чудесный современный теплоход «Сергей Алымов» (был такой советский поэт), только что построенный, как говорили, в Венгрии. Несмотря на то, что мы путешествовали четвёртым классом, это путешествие было просто замечательным. В каюте, рассчитанной на четверых, нас было всего трое, а потом и наша попутчица где-то сошла, и мы с матерью остались вдвоём. Я целыми днями околачивалась на палубе, смотрела на воду и берега рек, по которым мы плыли. Сначала мы плыли по Каме, потом по Волге, по Оке и Москве-реке. Мы проплыли Казань, Нижний Новгород, Чебоксары, Муром. Конечно, я мало что могла увидеть с борта парохода, но всё равно мой горизонт сильно расширился, благодаря этому путешествию. Я бегала по палубам, заглядывала в машинное отделение, стояла на корме, наблюдая за бурунами, возникавшими позади нашего теплохода. Навстречу нам попадались такие же красивые белые теплоходы или гружёные баржи. Всё это я видела впервые, и всё производило на меня сильное впечатление. К сожалению, мы практически не сходили с нашего теплохода даже во время продолжительных стоянок, потому что мать, по своему обыкновению, давно уже профукала все свои деньги, и нам на берегу просто нечего было делать, разве что бесцельно соблазняться.
Словом, всё было бы прекрасно, если бы не мой слабый вестибулярный аппарат. Несмотря на то, что теплоход шёл очень ровно и спокойно, по ночам меня укачивало и тошнило. Мать пару раз встала со мной, чтобы отвести меня в туалет, который находился довольно далеко от нашей каюты, а потом ей это надоело, и она стала злиться на меня, когда мне становилось плохо. И я стала ходить одна ночью в туалет, где меня благополучно рвало. Потом я возвращалась обратно, залезала на свою полку и снова засыпала.
Однажды наш теплоход сел на мель. Началась гроза, полил сильный дождь, и мы, по-видимому, слегка сбились с курса. В этот момент мы с матерью находились на корме, в ресторане – на обед денег у нас ещё кое-как хватало. Мы ощутили сильный толчок, после чего теплоход резко замедлил ход и остановился. По палубе забегали матросы, поднялась суматоха. Теплоход несколько раз сильно дёрнулся, пытаясь соскочить с мели, но безуспешно. Через некоторое время к нам подогнали катер, он взял нас на буксир и снял с мели, а потом вывел на глубину. Это было так интересно!
А ещё мы проплывали шлюзы. Мне было страшновато, когда вокруг теплохода начинали обнажаться высокие бетонные стены, а мы оставались сидеть где-то глубоко-глубоко внизу. Потом мы перекочёвывали в другой шлюз. В дальнейшей жизни у меня никогда не было такого долгого речного путешествия.
Перед приездом в Москву почти все женщины бросились в туалет намываться и начищаться, и весь пол в туалете был в лужах, которые стекала сквозь отверстия в полу в ту же реку. Мы с матерью тоже помылись, как могли, и благополучно прибыли домой, уже совсем налегке. Всё путешествие заняло у нас пять дней.
Мы вернулись домой, деньги у нас кончились, матери надо было снова поступать на работу. И она пошла работать официанткой в летнее кафе в парке Сокольники. По сравнению с её прежней должностью машинистки, это был шаг вниз. В министерстве ей приходилось держаться на каком-то уровне, а в кафе она оказалась далеко не в лучшем обществе. Кроме того, сама работа не требовала особого ума, а считать Аэлита Михайловна всегда умела лучше всех в нашей семье. Я несколько раз забегала к ней в это кафе, и она кормила меня сосисками с зелёным горошком или с пюре, что мне очень нравилось. Если бы я только знала, чем обернётся эта её работа впоследствии, я бы… Не знаю, что бы я сделала. Ничего бы я не сделала, потому что характер – это судьба, как говаривали древние греки, а от судьбы не уйдёшь. Какой у матери был характер, такою и была её судьба.
Короче говоря, познакомилась она в этом своём кафе с неким Геночкой Хрусталёвым. Это был молодой человек без определённых занятий. Было ему 23 года, и приехал он, по его утверждениям, из славного города Магадана. Что ему понадобилось в Москве, так и осталось неизвестным. Он нигде не работал, нигде не был прописан, а деньгами мог разжиться только на бегах, если выигрывал, конечно. За это его пристрастие к скачкам Геруся и прозвала его «безлошадным цыганом», а по-моему, он был профессиональным жиголо (только такого слова мы в то время не знали). У него была неплохая фигура и котовья физиономия с карими глазами и тонкими усиками. К тому же, он умел бренчать на гитаре. Пальцы белых рук у него были тонкими и аккуратными. Моей двадцатишестилетней матери это сокровище затмило весь белый свет. Правда, он не сразу появился в нашем доме; по-видимому, он какое-то время снимал комнату где-то по соседству, и мать пропадала у него. А затем он стал приходить к нам и оставался ночевать. Мать, не долго думая, выселила меня вместе с моей раскладушкой к Герусе. Мне было девять лет, и я уже имела представление о том, зачем взрослые дяди ложатся в постель к взрослым тётям. Как и всякий ребёнок, я хотела, чтобы вся любовь и всё внимание матери принадлежали только мне, и ревновала её ко всем, кто мог посягнуть на них. Мне этот «безлошадный цыган был глубоко противен, а мать не жалела для него всяких нежных эпитетов, вроде «родной мальчик» или «мой ненаглядный». Мало того, что мне это не нравилось, я ещё и чувствовала в этих словах какую-то фальшь. Дети всегда это хорошо чувствуют. То, что мать меня так быстро отставила, оскорбляло меня, порождало глубокую обиду. Я чувствовала себя лишней, ненужной, обойдённой, мне не было места в нашем закутке. Каждый вечер я чувствовала себя так, будто меня меня выгнали из дома. Если бы не Геруся, не её забота и сочувствие, не знаю, что бы со мной сталось. У нас же с ней в это время выработался особый ритуал. Когда она приходила домой после утренней смены или просыпалась после ночной, мы с ней усаживались пить чай. Геруся резала колбасу и сыр, мелко нарезала репчатый лук, подсаливала его и поливала постным маслом. Я ставила чайник на плиту. Когда он закипал, Геруся старательно ополаскивала заварной чайник кипятком, клала в него заварку (тогда хорошим считался грузинский чай, после – индийский или цейлонский) и заливала её кипятком. Иногда она добавляла туда капельку соды, чтобы вода была помягче. В чайник с кипятком она опускала пару яиц: там они доходили до любой кондиции – всмятку, в мешочек, вкрутую. Я резала хлеб и иногда добавляла к нашему пиршеству какие-нибудь вкусности, если они были: красную икру или баночку крабов (в те времена это было ещё доступно, и мать иногда баловала нас, когда была при деньгах и в благорасположении). Мы усаживались за стол, предварительно заперев дверь на крючок. Это было совершенно бессмысленно, но создавало иллюзию отъединённости от остального мира. Геруся делала нам бутерброды: намазывала хлеб маслом, сверху клала колбасу или сыр, иногда кильки, а поверх - лучок. Ну, а потом Геруся приступала к главному священнодействию – она доливала заварной чайник кипятком и делала диффузию: наливала немного чаю в стакан и снова выливала его в чайник. И только после этого она наливала чай в наши стаканы или чашки. Вообще-то, самый смак заключался в том, чтобы пить чай из стакана с подстаканником, и чтобы ложечка при этом была в стакане, и чтобы придерживать эту ложечку указательным пальцем. Если положить туда ещё ломтик лимона – это вообще поэма! Мы с Герусей брали каждая свою книжку: Геруся - «Клима Самгина» или «Угрюм-реку», а я – «Горчичный рай» или «Школьный год Марины Петровой», и углублялись в сладостное чтение, попивая крепкий, вкусный чай с нашими фирменными сэндвичами. Наслаждение было несравненное! Единственное, чего мы боялись, - как бы кто-нибудь не помешал нашему блаженству. У нас замирало сердце и сразу портилось настроение, если мы слышали, как по лестнице топочут материнские каблуки. Её походку невозможно было спутать с чьей-либо ещё. Она врывалась в нашу тихую обитель, вынимала у нас изо рта наши бутерброды и чай и начинала трещать о своих глупых делах и хвастаться своими небывалыми успехами. Мы тихо тосковали под её пустопорожний трёп и ждали, когда всё это кончится. Чаще всего мы всё-таки успевали довести наше чаепитие до благополучного завершения; если братец Саша ещё и спал в это время, было совсем хорошо. (Я точно не помню, с какого возраста его стали отводить в ясли). Мы с Герусей могли одновременно пить чай, читать наши книжки и вести задушевные беседы. Только одна Геруся поддерживала меня всей душой, возвращала мне моё душевное спокойствие и веру в будущее. Но у неё из-за меня были крупные нелады с Виталькой. Прежде всего, ему достаточно взрослая девочка в их комнатушке была также ни к чему. Моё постоянное присутствие раздражало его, хотя вообще он ко мне совсем неплохо относился. Он тоже по- своему жалел меня, но ему хотелось своей личной семейной жизни, без малолетних свидетелей. Конечно, я ему часто мешала. Он попрекал мною Герусю, она пыталась защищаться, они начинали ругаться, атмосфера накалялась, и я чувствовала себя очень неуютно. Выходило так, что мне нет места ни там, ни здесь. Мать продолжала куёхтаться со своим ненаглядным Геночкой, а он её обманывал. Однажды я пришла домой из школы и увидела на нашем гардеробе чужую дамскую шляпку с вуалеткой. Сам безлошадный цыган был дома. Он как-то засуетился и быстро куда-то убежал. Я отметила про себя эту шляпку, но никак её ни с чем не связала. Только когда мать расплевалась со своим сокровищем и стала поминать ему все его прегрешения, только тогда в моём представлении эта шляпка приобрела определённый смысл.
Я не помню точно, сколько именно продлился этот мамашин роман, но он нанёс мне первую сильную душевную травму. Мне был противен её дружок, но была противна и она сама. После того, что я слышала по ночам, мать казалась мне просто грязной. Я не перестаю удивляться только одному: почему Гера и Виталий не пресекли мамашиных выходок самым решительным образом? Ведь они видели, что этот тип – обычный проходимец, и могли просто-напросто потребовать, чтобы всякие не прописанные на данной площади потусторонние товарищи не задерживались у нас в доме после 11 часов вечера. Времена, как я уже говорила, были ещё вполне суровые. Кстати, когда драгоценный Геночка впервые появился в нашем доме, кто-то из соседей быстренько донёс на него в милицию, и к нам пришёл милиционер. Мать сумела его как-то не то обмануть, не то уговорить. Но зачем этого проходимца терпели Геруся и Виталий, я так и не понимаю.
Положение обострилось ещё и потому, что мать ушла из кафе и стала работать в вагоне-ресторане. Это был ещё один шаг вниз по той наклонной плоскости, на которую она ступила. Тяжеленная работа, постоянный недосып, жизнь на колёсах, общение с подвыпившими или просто пьяными клиентами, постоянная боязнь ОБХСС, обсчёт и обман клиентов, пересортица, внутренние интриги – такой вот набор приятных обстоятельств, сопутствующих этой работе. Мать уезжала в далёкие поездки с Казанского вокзала: она ездила в Ташкент, Алма-Ату, Павлодар. Её неделями не бывало дома. Уезжая, она не оставляла Гере денег. Иногда она оставляла мне продукты и немного денег на карманные расходы. Всего этого хватало ненадолго. Хозяйка из меня была никакая: ну, что я могла в свои девять-десять лет? Естественно, Геруся не могла оставить меня голодной, и она кормила и поила меня на свои кровные. А Виталька, хоть и чертыхался, но порой готовил мне с утра бутерброды с холодными котлетами и наливал чашку чаю, чтобы я не убегала в школу голодная.
А что же мой дорогой папа? Как он смотрел на всё это безобразие? Почему Гера не потребовала, чтобы он вмешался и хоть как-то защитил меня? Сейчас мне это непонятно, но тогда я воспринимала это как само собой разумеющееся. Во-первых, его никто серьёзно как моего отца не воспринимал. Во-вторых, если он на пару с матерью под пьяную лавочку начинали меня вдруг воспитывать, мне просто выть хотелось от их обоюдной дурости. Всё, что они говорили, было не то и не так. Про себя я их называла «мои дефективные родители». В-третьих, своей жилплощади у отца отродясь не было. В общем, на данный момент отец ничего не решал. Если бы он не был выпивохой, он мог бы потребовать от матери, чтобы она хотя бы его алименты отдавала Гере. Но он и пикнуть боялся: а вдруг мать начнёт устраивать скандалы, когда он будет приходить? Точно так же он боялся тащить меня, скажем, в суд, чтобы доказать правоту. Может быть, он был не в состоянии осознать весь драматизм моего положения, потому что сам вырос в гораздо худших условиях и посему полагал, что у меня-то всё в порядке: сыта, здорова, крыша над головой есть, учусь на «отлично». Чего ещё надо?
Правда, теперь я довольно часто ездила к нему и Елене Львовне на Тверской бульвар. Когда-то, когда я была ещё совсем маленькая, отец привёл меня к ней в детский сад, но я ударилась в рёв и завопила, что я хочу к маме Жене. Позже я ездила к Тинечке и Ловухе. Елену Львовну я совсем не помнила, она при мне ни разу к Тинечке не приезжала, и отец меня к ней больше не возил. Поэтому можно сказать, что мы с ней по-настоящему познакомились осенью 1956 года, и с этого момента началась новая страница моей жизни.