***
Не помню точно, когда именно это произошло, вполне вероятно, весной 1962 года. С матерью в это время я практически не виделась, иногда только заходила к Герусе. В общем, у меня совершенно порвалась вся обувь. Я купила себе какие-то серенькие сандалии за четыре рубля и стала ходить в них, но верхние ремешки очень скоро оторвались от подошвы, и носить их было невозможно. Утром я пришивала ремешки толстыми чёрными нитками и шла в школу, а когда я возвращалась, нитки рвались, и я едва могла добраться до дому. Не питая особенных надежд на успех, я решила попытаться попросить денег у матери. К этому времени она работала уже не в вагоне-ресторане, а была кассиром в маленьком продовольственном магазине на Пятницкой улице, почти напротив станции метро «Новокузнецкая». Я отправилась к ней, увидела, что она ещё больше похудела и словно бы стала меньше ростом, и спросила, не может ли она дать мне денег на туфли. Мать сказала, что у неё денег нет. Я развернулась и ушла. Геруся говорила, что мать пьёт и берёт зарплату вперёд, и в день зарплаты ей получать уже нечего. Я уж и не помню, в чём я проходила лето. Может быть, Галка отдала мне какие-нибудь свои старые туфли, может быть, отец какую-то премию, и я смогла купить себе обувь. Всё лето я проносила сарафан, перешитый из старой суконной юбки одной из бывших приятельниц матери, а под него я надевала папину ковбойку с короткими рукавами. Ещё Ляля подарила мне свою старую розовую кофточку из какой-то синтетики – это уж на выход. В этой кофточке я и запечатлена – краса и гордость школы – на выпускной фотографии, помещённой в нашей школьной «Книге Почёта».
Всё это было достаточно унизительно для почти взрослой девушки. Но я твёрдо верила в лучшее будущее, а пока, твёрдо сцепив зубы, делала то, что англичане называют «to bide one's time» - пережидала время.
Как-то прошло-пробежало лето после восьмого класса. К тётушке на дачу я, кажется, в тот год всё же поехала, но попозже, после обязательной практики. И в это лето во мне неожиданно совершился тот перелом, которого тётя ждала-дожидалась, добивая меня своим трудовым воспитанием. Среди лета неожиданно заболела наша замечательная и неутомимая повар Ольга Романовна. Её свалил страшнейший радикулит. Но кормить-то детей надо. Тогда её обязанности взяла на себя одна из наших ночных нянь Валентина Ивановна, ну, а меня отрядили к ней в помощницы.
Не знаю, как это произошло, но скорее всего, я просто попала в родную стихию. Мне понравилось работать на кухне. Я с упоением летала на ледник в глубоком подвале, вытаскивала оттуда молоко, сметану, масло, кур и тащила всю эту снедь на кухню к Валентине Ивановне, помогала ей чистить и мыть овощи, перебирать крупу, училась мелко-мелко шинковать капусту, вынимать кости из селёдки. Я без всякого принуждения мыла огромные котлы, отчищала их от копоти и переворачивала их вверх дном для сушки. Я мела и мыла кухню, перемывала всю посуду и вообще делала то, что скажут. При этом я чувствовала себя защищённой от тётиных приставаний по поводу какой-либо другой работы, потому что на кухне всегда найдётся, что делать. Тётя уже не говорила мне, что я расту трутнем, я сама себя уважала, другие тоже меня уважали, и я была очень этим довольна. Кроме того, у Валентины Ивановны я училась готовить. Она была намного словоохотливей, чем Ольга Романовна, и мне с ней было проще общаться.
Ещё одной маленькой радостью было то, что заведующая детским садом Клавдия Иосифовна брала меня с собой по утрам на речку, и мы с ней вместе переплывали узкую и коварную Учу. Без неё я на такие подвиги не решалась, но по-прежнему могла заплывать недалеко от берега. Кажется, и какой-то купальник у меня к этому времени образовался.
Когда я вернулась после лета домой, в школе меня ожидали большие перемены, но это уже был мой собственный выбор. Поразмыслив как следует, мы с Людой Кривич и Наташей Бородиновой решили перейти в девятый «В». Дело в том, что, по прихоти нашего вождя-волюнтариста Никиты Сергеевича Хрущёва, у нас в стране ввели 11-классное образование. Все ученики с девятого по одиннадцатый классы должны были два раза в неделю проходить производственную практику – это чтобы в стране не было белоручек. За счёт этого образовательный процесс затягивался ещё на год.
В нашей школе возникли два «пионерских» класса – «А» и «Б», там готовили будущих пионервожатых, и два производственных – «В» и «Г». В этих классах девочки должны были работать на гардинной фабрике в Сокольниках, а мальчики – на нашем пресловутом «Красном богатыре».
Вполне естественно, что в пионерских классах в основном сосредоточились девочки, а мальчики перебежали в производственные классы. И когда мы втроём предстали перед нашей директрисой с просьбой перевести нас в производственный класс, она была крайне удивлена. Как так, умные, способные девочки, отнюдь не кандидаты в ПТУ хотят идти работать на фабрику? Ну что ж, если очень хотите, пожалуйста. И нас перевели в класс «В».
Как ни странно, но оказалось, что мы сделали хороший выбор. Я уже говорила о том, что мы не очень хорошо знали этот класс, и пошли туда, чтобы только не заниматься всякой пионервожатской мурой. Однако мы оказались там очень кстати. В этом классе учились очень славные и красивые мальчики, а девочек оставалось совсем немного, и с нашим приходом баланс был восстановлен. Мы понравились им, а они нам. В этом классе не было такого авторитетного и общепризнанного лидера, каким был Коля Мазин. Кстати, он остался в классе «А» и проучился там ещё один год. Мне же было легче оттого, что я реже стала его видеть и перестала чувствовать так сильно свою проклятую зависимость от него. Я старалась смять, растоптать и развеять своё чувство, чтобы оно перестало меня мучить, и постепенно мне удалось это сделать. При этом общество наших симпатичных ребят из класса «В» очень способствовало выполнению моей задачи. В класс «А» пришла новая девочка, очень миленькая татарочка по имени Соня, которая тут же подпала под Колино обаяние и изо всех сил старалась обаять его. Галка Кокоулина перешла в другую школу, и у Сони могли быть шансы, но в жизни всё оказалось проще и примитивнее. Я даже с каким-то сочувствием наблюдала за этой Соней. Девочки говорили, что она очень способна и пишет стихи. Это было прекрасно, да только стихами парня в постель не заманишь. Вон Валька-то никаких стихов не писала.
В нашем новом классе мы подружились с очень хорошими мальчишками Васей Зеленчуком и Толей Панюшкиным. Кудрявый и весёлый Васька был очень красивым малым, и он понравился нашей Наташе Бородиновой – настолько, насколько ей вообще был кто-то способен понравиться. Я бы сказала, что между ними был лёгкий флирт, но дальше этого дело не продвигалось. Васино сердце с самого раннего детства было отдано Алле Чаговец, с которой они ещё в детском саду рядом на горшках сидели и всю жизнь проучились в одном классе. Об их склонности друг к другу все давно знали, но даже не посмеивались, а просто принимали как факт. Алка была очень хороша собой: темноглазая, темнокудрая, с родинкой на алой щёчке. Ещё раньше, когда мы не учились с ней в одном классе и иногда сталкивалась с ней в коридоре, я всякий раз думала, какая она хорошенькая.
Постепенно выяснилось, что негласным авторитетом и уважением в классе пользуется именно Толя Панюшкин, отнюдь не атлет и не силач и не какой-нибудь особый красавец. Просто приятный, спокойный, думающий парень. Его отец и старший брат были художниками, и у Толи тоже были хорошие способности к рисованию. Мне кажется, он сразу положил свой художественный глаз на Люду Кривич, которая не могла не пленить художника своей особой грацией. Несмотря на свою неброскую внешность и тихое поведение, Толик оказывал большое влияние на остальных ребят, хотя оно и не было таким явным и заметным, как у Коли Мазина. Кроме того, он делил своё почётное положение с потрясающим красавцем по имени Владимир, а по фамилии Лягушкин, которая, я думаю, очень мешала ему в жизни. Ну, что это за лидер с фамилией Лягушкин? Но если забыть про его фамилию, Володька был писаным красавцем: высоким стройным блондином с вьющимися волосами и голубыми глазами, с необыкновенно правильными чертами лица – прямо Аполлон Бельведерский. Несмотря на то, что он был таким красавцем, некоторые ребята его недолюбливали, причём не из зависти, а просто было в Володьке что-то от Нарцисса, хотя, в общем, он казался добрым малым. Володька неплохо учился, занимался спортом, пользовался большой популярностью у девочек, но своё сердце раз и навсегда отдал Анечке Лычниковой, с которой мы учились в классе «А». Чем она его так сильно приворожила, не совсем понятно. Анечка была очень славненькой девочкой, но вовсе не писаной красавицей, хотя и в ней, как и в Люде, была своя особая грация. Скорее всего, Аня понравилась Володьке тем, что была очень приличной девочкой и не вешалась ему на шею. Говорили, что родители у неё глухонемые, но я их никогда не видела, хотя мы жили совсем недалеко друг от друга. Однажды меня по дороге домой нагнал Вовка Лягушкин, рассказал, что он идёт к Анюте, что они поссорились из-за того, что он выпил, и теперь он идёт мириться, и стал жаловаться на то, как к нему пристают девчонки. Но это было уже в одиннадцатом классе, а пока речь идёт о девятом.
Наш чудный Гена Веселов, который всю жизнь пасся в чужом огороде, тоже перешёл в класс «В» и тут же поменял своего близкого друга Колю Мазина на Вовку Лягушкина. Генка был красивым, но не очень умным парнем, добродушным и хозяйственным. Как-то раз он мне целый урок с увлечением рассказывал, как у него в комнате расположена мебель, и даже нарисовал план. Когда он учился в классе «А», он бегал в класс «В», потому что там училась Валя Лисина, за которой он ухаживал. А когда он перешёл в класс «В», она стала учиться в пионерском классе «Б», и ему пришлось бегать уже туда. Но потом оказалось, что Вале был нужен не он, а Коля Мазин, с которым Генка дружил, - поэтому она и принимала его ухаживания. Генка узнал об этом, обиделся и перестал ухаживать за ней. Когда я спросила Генку, уже после окончания школы, что ему так нравилось в Лисиной, он ответил: «Её волосы». И правда, волосы у неё были красивые.
Мы как-то очень быстро прижились в этом классе. И в школу я шла с хорошим настроением, и подруги у меня теперь были замечательные: ведь Наташа Бородинова теперь была «моя» Наташа. К Люде Кривич я часто заходила после занятий, и её мама Анна Ивановна кормила нас своим знаменитым борщом. А Наташу я часто уговаривала поехать домой на метро через центр, а не на одиннадцатом трамвае, так как она переехала в Измайлово, на Никитинскую улицу. До метро мы часто шли пешком, смеялись и болтали. Вообще мы с ней были большими насмешницами, и предметом наших насмешек чаще всего был Виталик Стецкий, наш одноклассник и математическая звезда. О Виталике мне приходилось слышать раньше, но я не знала, как он выглядит. Как-то раз мне попалась его самостоятельная работа по математике, которую на проверку мне дала наша математичка (иногда она так делала). Работа Виталика отличалась удивительной краткостью, в ней не было почти никаких промежуточных действий, но ответ был правильным. Обычно за такие работы ставили низкие оценки, потому что они считались списанными, но Виталику Физа Александровна поставила пятёрку. А тут в классе я увидела, как Виталик решает сложные уравнения. На доске был написан какой-то длиннющий пример. Если бы мне пришлось его решать, я бы исписала всю доску. Но Виталик просто стоял у доски и думал. Подумав немного, он написал ответ «-1». «Правильно, - сказала Физа Александровна, - садись, Виталик». Вот так.
В нём явно была польская кровь. Об этом говорила и его фамилия, и большие серо-зелёные глаза с немного нависшими веками. У Виталика был большой пухлый рот, в котором он немного смешно катал звуки «р» и «л», вот над этим мы с Наташей и потешались. Кроме того, Виталик иногда произносил высокопарные сентенции и слегка умничал, а мы, вредные девчонки, хохотали до слёз. Но вообще мне Виталик нравился, он был большим интеллектуалом и напоминал мне Валерика Никитенкова. Его воспитывали мама и бабушка, и это было очень заметно: была в нём какая-то вежливость манер, несвойственная нашим остальным ребятам. Он вообще часто бывал подчёркнуто вежлив и никогда не употреблял грубых слов в разговоре.
Если я не ошибаюсь, вскоре после того как мы перешли в класс «В», с Толиком Панюшкиным произошла ужасная беда. Его чуть не убили. По слухам, произошло это так. Они будто бы шли с Васькой Зеленчуком домой, к ним подошли двое парней. Возможно, одним из них был тот самый хулиган Князев, который ещё во втором классе подбивал Кольку Терентьева поколотить меня. Если это действительно был он, то в надо сказать, что в школе он уже не учился. Кто был вторым, я не знаю. Один из них наставил на наших мальчиков обрез и что-то сказал, может быть, даже в шутку. А Толик вроде бы распахнул пальто и ответил ему: «Ну давай, стреляй», и тот выстрелил. Может быть, это происходило и как-то по-другому, но пуля была настоящей, рана была настоящей, и Толик чуть не умер. Ребята ездили к нему в больницу, Люда, кажется, тоже. Слава Богу, через какое-то время он выздоровел и вернулся в школу. Этих идиотов, кажется, судили, но к чему присудили, не знаю. Главное, что Толя остался жив. И наша школьная жизнь потекла по-прежнему.
В январе 1963 года я первый раз в жизни побывала в Ленинграде. По школе прокатился слух, что за двадцать рублей можно съездить на школьные каникулы в Ленинград. Мне до прыщей хотелось туда поехать, я мечтала об этом давным-давно, но у меня не было двадцати рублей. У матери их, конечно, тоже не нашлось. Тогда Виталик Стецкий сказал, что он попытается попросить их у своей мамы. Наверное, его мама не сочла нужным давать деньги взаймы незнакомой девочке, и я не обиделась на неё, но Виталику я всегда была благодарна за эту попытку. Мне думается, ему хотелось, чтобы я поехала. В конце концов, деньги дала мне Полина Ивановна, которая в это время была нашим классным руководителем. Поездку организовал, наверное, РОНО, потому что в нашей группе были ребята из разных школ нашего района (то ли Сокольнического, то ли Куйбышевского, не помню, потому что нас то соединяли с Преображенкой, то разъединяли). Руководителем у нас был не знакомый нам прежде мужчина лет сорока, он очень воодушевлённо рассказывал нам о том, что мы увидим в Ленинграде, и надо сказать, довольно ловко с нами управлялся. Правда, мы уже были достаточно взрослыми и сообразительными, и он с нами особенно не нянчился. Нам выдали довольно грязные спальные мешки, мы сели в поезд и отправились в Ленинград. Из нашего класса поехали мы с Наташей, Виталик и новый мальчик Юра Голубев, очень славный парнишка, которого я тоже поддразнивала за оттопыренные уши, а он ужасно стеснялся. В Ленинграде нас поселили в какой-то школе, мы спали на матах в наших спальных мешках, и ничего, прекрасно себя чувствовали. Завтракали мы в школе: какао с молоком, плавленый сырок и кусок хлеба. Обедали и ужинали в дешёвых столовых и были очень довольны. Нам показали Эрмитаж, Исаакиевский собор, Казанский собор, Русский музей, мы съездили в Пушкино. Нам было весело и интересно, по вечерам мы дулись в карты и без конца болтали. Среди нас была одна заводная девчонка из другой школы, и она выдала нам шедевр, который я помню до сих пор (вечно я помню, чего не надо).
Что-то Коля Соломатин в нашу сторону глядит,
На кого же Коля метит, под кого же он кадрит?
Вера, Тоня, Галя? – Нет:
В Олю врезался брюнет.
«Кадр», «закадрить», «подкадрить», «кадрёж» - эти слова в наше время были самым модным сленгом и не сходили у нас с языка, хотя я старалась ими не пользоваться. Но в этом дурацком стишке модное словечко оказалось как раз на месте.
Всё было бы прекрасно в Ленинграде, если бы у меня на ногах была нормальная обувь. Накануне поездки я купила совсем дешёвые осенние полуботинки, но они оказались почему-то немного разными по размеру, и один из них немилосердно натирал мне пятку. А ходить-то надо было много, да зимой и по снегу. Я не мёрзла в них, хотя порой было и холодновато, а боль перетерпливала, как могла. Я вообще оказалась терпеливая на истир: мне всё и всю жизнь трёт – тесная обувь, тесные трусы, тесные юбки, бюстгальтеры, поэтому я больше всего на свете люблю мягкие тапочки и широкие балахоны, в них моё тело отдыхает.
В Ленинграде мы с Наташей посмотрели замечательный французский фильм «Три мушкетёра», который только-только вышел на наши экраны. Смотрели мы его в кинотеатре «Колизей», и я была в полном захлёбе от счастья. Поскольку на момент просмотра мы оторвались от остальных ребят, получился небольшой конфуз. После кино мы пришли в ту школу, где мы остановились, а оказалось, что за это время все перешли в другую школу, но никто не знает, в какую именно. Мы с Наташей пошли «туда, не знаю куда» и чисто случайно наткнулись на своих. Руководитель нас немножко поругал, но всё обошлось, и я даже зазвала Наташу ещё раз на этот фильм. Роль Арамиса в нём исполнял актёр Жак Тожа, с которым мне пришлось столкнуться в Москве приблизительно лет через десять. Он приехал на гастроли вместе с театром «Комеди Франсэз», и моя приятельница Галка Сыр начала усиленно сырить его, а я должна была писать ему записки от её имени на чистом французском языке. Вот ведь как бывает в жизни!
***
Но давайте вернёмся в Москву. Поскольку мы теперь жили недалеко от Тинечкиного дома, то сам Бог велел нам навещать наших родственников почаще. Восьмого сентября 1961 года в Ловухиной семье родилась ещё одна дочка, которую назвали Марией. О том, что Тамара ждёт ещё одного ребёнка, мне, разумеется, просплетничал мой папа. Честно говоря, я была удивлена. Зачем им ещё один ребёнок? У них есть дочь и сын, наверное, и хватит. У меня почему-то всю жизнь было очень настороженное отношение к детям, и я воспринимаю их прежде всего как жуткую ответственность и жуткую обузу. Добровольное желание нацепить на себя это ярмо всегда вызывало у меня чувство недоумения, поэтому появление Маши на свет у меня вызвало один только вопрос: а зачем? Но когда я увидела, какая она хорошенькая, у меня все вопросы отпали, и я признала новую родственницу. Папа рассказывал, что у Тамары посреди родов прекратились схватки, и тогда врач просто плюхнулся ей на живот и выдавил оттуда Машу, как пасту из тюбика. Но при этом у неё повредилась одна ручка, и потом к ней долго приходил врач-массажист, однако Маша всю жизнь испытывает трудности со своей рукой.
В двух комнатах стало совсем тесно, и Ловуха вступил в кооператив. В те времена слово «кооператив» применялось исключительно по отношению к жилью. Были только «Жилищные кооперативы», всё остальное было государственным, во всяком случае, в городах. Новый дом, в который должны были переехать Ловуха с семьёй, находился на улице Удальцова. Теперь там рядом станция метро «Проспект Вернадского», а в те времена туда довольно долго надо было трястись на автобусе от станции «Университет». Вокруг их дома виднелись бесконечные песчаные карьеры, овраги и буераки. Помнится, один раз Ловуха позвал нас с папой посмотреть на ещё толком не достроенный дом, и мы отправились туда в обществе его новой пассии Людмилы, которую он звал Соломиной за её длинный рост и худобу, и их новорожденным сыном-бастардом, маленьким Лёвкой. Таким образом, в нашей семье было уже три Льва Львовича Жданова и три Татьяны Львовны Ждановы. Кажется, это было весной или летом. Несчастная пятиэтажка, «хрущоба», как теперь их называют, показалась мне царскими хоромами. Три комнаты! Кухня! Ванная! Туалет! Прихожая! То, что квартира находилась на первом этаже, нисколько не умеряло моих восторгов. Кстати, папина комната находилась в бель-этаже, а в Сокольниках мы жили на втором этаже, и на высоту я никогда не стремилась. Если я правильно помню, мы поехали туда уже в 1963 году. Именно в этом году Ловуха с Тамарой и детьми перебрались на новую квартиру, а Тинечка оставалась одна в их прежних двух комнатах, но тоже временно, потому что она по предварительной договорённости должна была уступить их соседям Дятченко и занять их комнату. До поры до времени Танюшка, старшая Ловухина дочь, оставалась у Тинечки, ей надо было закончить третий класс, а на следующий год перейти в новую школу рядом с домом.
После переезда Ловухиной семьи я стала гораздо чаще бывать у Тинечки и даже оставалась у неё ночевать. Я с детства побаивалась своей строгой тёти, но теперь я стала постарше – это во-первых, а во-вторых, я почувствовала, что я ей нужна. Тинечка была очень худенькой и хрупкой на вид; в это время ей было года 63-64, но она выглядела старше и была слабенькой, и трудно было представить себе её моющей полы во всей квартире или отдирающей грязь от общей плиты. Как-то случилось само собой, что все эти хозяйственные обязанности я приняла на себя. Тинечка всю жизнь была женщиной властной и умела заставить себе подчиниться. Кроме того, у неё почти всегда были домработницы. Меня же не надо было заставлять подчиняться, я сама видела, какая нагрузка ей совсем не по плечу, и выполняла обязанности той же домработницы вполне добровольно и вполне охотно. Я ходила в магазин и на рынок, бегала Тинечке за сигаретами, выносила пепельницу, мыла её и ставила точно на то место, где она стояла раньше – широкую бронзовую пепельницу с чеканным узором в форме пиалы или другую, квадратную, похожую на чёрно-белую шахматную доску. Я каждый день мыла полы в комнате, а если наступала очередь Тинечкиного дежурства по квартире, то мыла полы во всей квартире, отмывала плиту и убиралась в туалете. Я потом долго помнила каждую половицу в прихожей её квартиры. Тинечка посылала меня в прачечную и в химчистку, в кулинарию в соседнем доме или рядом с метро. В новой комнате она по-прежнему спала на своей широкой и низкой тахте, а я – на большом диване, обитом синим бархатом, который ей не то оставили, не то продали Дятченки.
Проснувшись утром, Тинечка первым делом причёсывалась. Около её тахты стоял маленький столик, где лежали ручное зеркало и расчёска. Тинечка проводила несколько раз расчёской по своим ещё кудрявым коротким волосам, надо лбом у неё поднимался хохолок воинственного вида, и она становилась похожей на Александра Васильевича Суворова. Встав с постели, она обычно надевала на себя тёплый халат тёмно-зелёного цвета, которым она часто укрывалась поверх одеяла и без которого я её и не помнила. Она тут же прибирала постель, и её лежанка снова принимала вид тахты, накрытой покрывалом бежевого цвета, с разноцветными подушками, среди которых была одна в суровой шерстяной наволочке с шведским крестом.
Иногда мы пили утренний чай на кухне, где у Тинечки стоял холодильник «Саратов», маленький стол и сервант, оставленный ей Ловухой. Иногда мы завтракали в комнате, при этом всё необходимое мы приносили на стареньком подносе, который я тоже помнила с детства. Готовила завтрак обычно Тинечка, а уж моей обязанностью было убрать со стола и вымыть посуду. Ела Тинечка, буквально как птичка: одно яичко, маленький бутерброд со шпротинкой, чашка чаю, и всё. Зато я мела за двоих: хотя я и не росла вверх, мой молодой организм постоянно требовал калорий, и я подъедала всё, чего не съедала Тинечка. Помню, как я с упоением выскребала утятницу, ко дну которой прилипла тушёная капуста, и я доедала эту капусту с хорошим куском белого хлеба, и была счастлива. А ведь не будь меня, Тинечка залила бы эту утятницу водой, дала бы постоять и потом слила бы всю эту роскошь в помойное ведро с пищевыми отходами, которое стояло на лестничной площадке. И ведь кто-то приходил за этими отходами и забирал их, чтобы накормить животных. Сейчас этого уже никто не делает.
Обычно после завтрака Тинечка закуривала свою первую сигарету. Я бралась за ведро и тряпку, чтобы вымыть пол, покрытый тем старым, ещё очень качественным линолеумом, а Тинечка брала в руки маленькую влажную тряпочку и протирала все поверхности – книжный шкаф, полочки, этажерку, обеденный стол – и все безделушки. Потом она переодевалась в брючки и рубашку цвета хаки, которые на ней выглядели, как военная форма, и садилась за работу: печатать Ловухины переводы. Свой большой тяжёлый стол на толстых ногах с балясинами Ловуха оставил Тинечке, и теперь он стоял торцом к окну, свет, как и полагается, падал на него слева, рядом стоял торшер. Когда я мыла полы, я иногда задевала этот торшер мокрой тряпкой, и меня било током, не очень сильно, но неприятно. Тинечка усаживалась за этот стол лицом к комнате, и создавалось такое впечатление, будто она сидит в кабинете. За спиной у неё находились полки с книгами, а чуть правее стоял низкий книжный шкаф со стеклянными дверцами до самого низу. На стенах висели всё те же картины наших и норвежских художников, не хватало только одной картины, которую я тоже помнила с детства. По-видимому, это была копия или подражание картине Дега: на ней была изображена в чисто импрессионистическом духе рыжая танцовщица или певица, в чёрном платье, ярко накрашенная и освещённая снизу огнями рампы, а на переднем плане были видны головы сидящей в партере публики. Эта картина с моих малых лет очень интриговала меня, но я стеснялась что-либо спрашивать и только смотрела на неё. И вот теперь она исчезла. Я не сразу вспомнила о ней, а когда вспомнила, опять постеснялась спросить Тинечку, куда она делась. Скорее всего, она просто подарила её кому-нибудь. Тинечка вообще легко расставалась с вещами, и у неё их было крайне мало.
У Тинечки даже не было никакого гардероба. Все её носильные вещи помещались на вешалках, которые висели при входе комнату за дверью и были скрыты от постороннего глаза какой-то накидкой, кое-что лежало в коробке под кроватью. Я бы могла по пальцам перечесть все её вещички: две пары брюк, две-три мужские рубашки цвета хаки, один выходной костюм, состоявший из жакета и длинной юбки в складку, одна-две лёгкие блузки, две-три комбинации и столько же трусов и бюстгальтеров, совершенно крохотных, из розового атласа, ещё пара мужских галстуков. На большой выход Тинечка надевала туфли на высоких каблуках, от которых безумно уставала. Зато дома её ждали ярко-красные кожаные тапочки без задников, которые кто-то привёз из-за границы и подарил ей. Они были маленькими и узкими, как раз ей по ноге. Когда мы уходили из дому, Тинечка ставила их на коврик перед кроватью и при этом обязательно открывала широкую форточку, чтобы за время нашего отсутствия выветрился запах табачного дыма. И вот, когда мы возвращались домой, у этих тапочек был такой вид, будто они влетели в форточку и встали на своё место буквально за минуту до нашего прихода, а пока нас не было, они где-то путешествовали сами по себе.
Тинечка никогда не запирала двери своей комнаты, когда уходила. Она считала это нелояльным по отношению к соседям. Правда, соседи у неё были люди очень порядочные, тем не менее, они свои двери запирали.
Тинечка много курила. Она старалась ограничивать себя, но ей это плохо удавалось. Она пыталась не докуривать коротенькие сигареты, кажется, «Южные», и курила их только до середины, исключительно с мундштуком, однако выкуривала их за день порядочное количество. Я помню её сидящей на диване или за столом с сигаретой в руке, мундштук крепко зажат между указательным и средним пальцем левой руки, все пальцы вытянуты абсолютно прямо, на среднем пальце – золотое кольцо с очень большим и необыкновенно красивым александритом. При определённом освещении или перед грозой он становится наполовину красным, а наполовину зелёным. Меня этот камень завораживает и манит, мне тоже хочется такое кольцо, и я ещё не знаю, что александрит считается камнем одиночества.
Кожа у Тинечки на теле и на руках была немного веснушчатой. Отец уверял, что «это у Таньки с детства, она вечно старух играла». Зато Тинечка гордилась своими абсолютно гладкими молодыми ладошками и охотно предъявляла их всем для показа.
Конечно, Тинечку сильно старило отсутствие зубов. У неё был вкладной протез, но не очень удачный, и она его надевала только «на выход». А без него её худенькие щёчки совсем проваливались, и когда я её целовала, мои губы не всегда могли коснуться её щеки, и мой поцелуй приходился ей то в скулу, то в подбородок, то в ямку, вместо щеки.