Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

***

Я у тётушки на даче. Лето 1957 г.

Из событий того лета мне запомнились несколько мелких происшествий, по-своему забавных или любопытных. Время от времени мы строились в пары, и тётя выводила нас за пределы участка. Иногда мы шли в лес, иногда останавливались на поле, где рос клевер.Там было раздолье для бабочек и для ребят, охотившихся на них со своими сачками. Как-то раз, не успели мы расположиться на этом поле, к нам поспешно подошли два очень сердитые дядьки. Оказывается, поле-то было заповедным, колхозным, а детишки бегали по клеверу и злодейски вытаптывали его. Дядьки набросились на Елену Львовну и стали требовать, чтобы она назвала им своё имя, отчество и фамилию. Испуганные и притихшие ребятишки сбились в кучку и только глазели на злых дядек. Тётя старалась казаться спокойной и на требование сообщить свои паспортные данные, не колеблясь, ответила, что её зовут Мария Ивановна Клокова. «Господи, откуда она это выдумала?» - подумала я. Тогда я ещё не знала, что она назвала имя и девичью фамилию своей мамы, моей бабушки. Дядьки поорали, пригрозили штрафом и ушли, пообещав вернуться. Мы тут же построились в пары и рысью понеслись домой. Когда мы уселись на веранде обедать, за окном послышались мужские голоса. Это были те самые злые дядьки. Тётя очень ловко согнулась под прямым углом и резво шмыгнула в тёмный коридорчик. Дядьки взошли на веранду и начали качать права. Однако с детишек взять было нечего, а тётечку они не успели заметить. Возможно, они приняли техничку Евпраксию Васильевну за воспитательницу. Естественно, никакой Марии Ивановны Клоковой тут никто не знал. Я очень боялась за тётю, боялась, что кто-нибудь из ребятишек проязычится, но всё обошлось. Дядьки поворчали и ушли. Больше мы в клевер не ходили.

Мы часто ходили на прогулку в лес, выбирали удобную поляну и располагались на ней. Мальчишки искали всяких жучков-паучков, девочки собирали цветы, и тётя плела им венки. И вот однажды, когда мы вот так идиллически расположились на уютной поляне, и тётя начала что-то рассказывать детям, с ней приключился конфуз. В середине своего рассказа тётя вдруг взвизгнула и подскочила, а потом на глазах изумлённых малюток исполнила что-то вроде танца живота, одновременно шаря одной рукой под юбкой своего сарафана. Я подумала, что тётю укусил муравей. Ан-нет: тётя прекратила извиваться и очень ловко стянула с себя розовые трикотажные трусы и вывернула их наизнанку. Там сидела ящерка! Очень симпатичная маленькая ящерица! Тётя с отвращения стряхнула её с трусов и снова их надела. Мне стало очень смешно, но никто из детишек и не подумал смеяться над своей воспитательницей, обычно такой скромной и благочинной. Их больше интересовала ящерица.

Моя тётя Елена Львовна Жданова на отдыхе в Друскининкай. 70-е гг.

Не в пример собственному брату, которому было решительно всё равно, что вываливается у него из трусов, особенно в подпитии, тётя весьма ханжески относилась к своему телу и к обнажённому телу вообще. Многие её понятия, относящиеся ко всему телесному, оставались всю жизнь какими-то гимназическими. Конечно же, она никогда не носила коротких юбок, обтягивающих кофт, платьев с низким вырезом. Естественно, на даче она одевалась немного свободнее, могла пройтись в сарафане на узких бретельках, но не более того. И однако, были такие мгновения, когда тётя добровольно разоблачалась  и представала перед нами почти что в дезабилье. На даче это случалось каждую субботу, в банные дни. Как и детские праздники, банные дни были тётиными звёздными часами. И там, и здесь она священнодействовала и царила безраздельно.

Как я уже говорила, банька представляла собой маленькую отдельную постройку. Там находилась газовая плита и огромная печь, тоже с плитой и конфорками. В июне и в конце августа, когда было прохладно, печь натапливали докрасна, а на обе плиты ставили котлы с водой. Входные двери и окошко занавешивали шерстяными одеялами, чтобы тепло не улетучивалось. В пару и горячем воздухе еле тлела под  низким потолком  электрическая лампочка. Деревянные полы вдоль лавки, где раздевали и одевали детей, застилали ковриками. Оставшееся крохотное пространство  между печкой и газовой плитой занимали два корыта и две табуретки с тазами, а также вёдра с холодной и уже разбавленной водой. Посреди этого адского интерьера расхаживала Елена Львовна, облачённая исключительно в бюстгальтер и трико телесного цвета. В руках у неё был внушительный ковш, которым она, словно кипящую смолу, зачерпывала горячую воду и смешивала с холодной.  Она громким голосом командовала детьми  и одновременно намывала их до блеска. Рядом с ней трудилась Евпраксия Васильевна. Тётя успевала мыть детей, распоряжаться их раздеванием, следила за тем, чтобы их тщательно вытирали, одевали и обували, и при этом она ещё распевала глубочайшим контральто, фальшивя в каждой ноте, два дореволюционных романса: один про несчастную чайку, другой – о легкомысленной особе, спутавшейся с турком. Строки из первого романса были такие:

Вот вспыхнуло утро. Туманятся воды.
Над озером быстрая чайка летит.
Ей много простору, ей много свободы.
Луч солнца у чайки крыло серебрит.

Дальше рассказывалось о том, как бессердечный охотник небрежным выстрелом ранил бедную чайку, и она «умерла, трепеща, в камышах», а охотник «не глядя на жертву», быстренько «скрылся в горах». Продолжение было такое:

Так девушка юная, как чайка прелестная,
Над озером тихим спокойно жила.
Но в душу вошёл ей, чужой, неизвестный,
Она ему сердце своё отдала.

Ну, известно, что из этого выходит:

Шутя и играя, он юное сердце навеки разбил.
Навеки загублена жизнь молодая.
Нет счастья, нет правды, нет жизни, нет сил

Этот романс был очень чувствительным, но вполне пристойный, хотя и про любовь. Дети его не пели: там очень трудно выводить мелодию. Зато другой романс пяти- и шестилетние крошки распевали вслед за своей любимой воспитательницей во весь голос:

Вошла я в склад игрушек и мелких безделушек
Вечернею порою как-то раз.
Из тысячи фигурок понравился мне турок,
Глаза его сверкали, как алмаз.
Я наглядеться не могла на бравый вид,
А страстный турок мне с улыбкой говорит:
«Не хотите ли, мадам, заменю я мужа вам,
Если он в отлучке по делам?
Без мужа жить не стоит вам.
Зачем тужить, зачем, мадам?
Вдвоём нам будет веселей». -
Тут турок начал посмелей.

Далее легкомысленная дама рассказывала о том, как она к турецкому султану «перебралась на жительство в гарем». Иногда можно было услышать, как какая-нибудь малышка из младшей группы мурлычет:

Жён было полтораста,
Он ездил ко мне часто
И ласками своими досаждал.

Почему-то в этих случаях тётино педагогическое чутьё её по­дводило:  нежелательные мысли совершенно спокойно проникали в детские умы – к счастью, не оставляя там никакого следа. ­­ Девчушки просто пели и всё. Никаких неудобных вопросов они не задавали. А я вот задавала: только не тёте и не по поводу её романсов. Мне приспичило задать вопрос её молоденькой сменщице Антонине Григорьевне по поводу песни «Из-за острова на стрежень». Я пристала к ней, почему там говорится:

Одну ночь с ней провожжался,
Сам наутро бабой стал.

Я помню, как она немного смутилась, а потом сказала: «Ну, понимаешь, свадьбы обычно справляли поздно вечером и ночью, вот и…» Её объяснение удовлетворило меня процентов на семьдесят, остальные же тридцать остались для сомнений. Текст песни о Стеньке Разине я вычитала из маленького сборника русских и советских песен, которые в то время издавались довольно часто.  Почему-то этот песенник затесался среди десятка других книг, лежавших на книжной полке в группе. И задала я этот вопрос потому, что мне было уже десять лет, а не пять.

Но вернёмся к тёте и бане.  Сначала мыли девочек, чтобы у них было больше времени посушить волосы. Потом мыли мальчиков. После мытья, тепло одетые, с полотенцем на голове детишки изо всех сил бежали по тропинке к группе, чтобы не простудиться. После бани они все были такие хорошенькие: чистенькие, свеженькие, румяные, с блестящими глазёнками. Тётя успевала до обеда перемыть всю свою группу, а иногда и младшую тоже.  Нас с Таней она намывала последними, и то только головы. Мы были большие и мыться умели сами. Затем, в одиночестве, тётя мылась тоже и приходила в группу, чтобы расчесать волосы девочкам и заплести им косы. Я помогала  детишкам одеваться в бане; при этом надо было не перепутать детские вещички: чулочки, лифчики, кофточки, рубашечки, ботиночки. Как правило, на детских вещах были пришиты или вышиты метки, но перепутать было так легко. Из-за этого могли возникнуть недоразумения или даже ссоры между детьми. Правда, ругаться и ссориться, а тем более, драться,  тётя никому не позволяла. Приходили к ней в группу ребята, привыкшие отстаивать свои права криком или кулаками, но тётя очень быстро пресекала их агрессию, так же как и жадность или наклонность к ябедничеству. При ней дети были такими же благонравными и благовоспитанными, как и ухоженными. Она учила их уступать друг другу, помогать младшим. У неё был такой педагогический приём: она брала в группу трёхлетнего малыша, чтобы более старшие ребята опекали его и заботились о нём. Громкие вопли и бессмысленная беготня по участку не поощрялись. Поощрялось приличное поведение и желание помочь другому человеку – старшему или младшему, своему товарищу, родителям.

В детском саду было несколько ребятишек из очень бедных семей. Одним из таких малышей был Лёнька Ходаков, славный, добрый мальчуган. Мама у него работала уборщицей, младшая сестрёнка находилась во второй группе  нашего сада. Отца у них не было. Лёнька не умел есть курицу, потому что никогда не пробовал её дома. Чёрную икру он тоже поначалу выплёвывал. Тётя из своей собственной юбки своими руками сшила Лёньке штанишки на лямках с пуговицами, чтобы на празднике он выглядел не хуже других. Так же она относилась и к другим обездоленным детям: старалась подложить им лишний кусок со своей тарелки или следила за тем, чтобы порции у них были побольше. «Богатеньких» детей в садике вообще не было.

Моим подопечным в группе стал Игорёк Шведов, тоже мальчик из бедной семьи, отца нет, сестрёнка  ещё грудная. Он не умел завязывать шнурки на ботинках, и я научила его этой премудрости. А когда у него разболелся зуб, я терпеливо кормила его с ложечки манной кашей. Игоряшка привязался ко мне, а я к нему. Но не даром папа говорил, что Игорь – несчастливое имя. Много позже я узнала, что Игорёк выпал из окна с восьмого этажа и разбился насмерть. Он уже учился в школе. Мама вела домой сестрёнку из детского сада. Игорь влез на подоконник, раскрыл окно, чтобы помахать им и упал.  Мне долго об этом не говорили.

Я могу ещё многое рассказать о нашем тамошнем житье-бытье, но я смогу сделать это и попозже, поскольку мне предстояло ездить с тётей на дачу ещё целых семь лет.  Вернулись мы из Катуаров в самом конце августа. Многих детей к этому времени уже разобрали по домам, группы стали совсем маленькими, и их слили в одну. В конце концов, остались только мы, персональские. У тёти не было ни малейшего намерения отпустить меня хоть на день раньше, а у матери ни малейшего желания заполучить меня обратно хоть минутой раньше. Я ведь росла и занимала всё больше места в нашем крохотном пространстве, стало быть, мешала ей всё сильнее. Кто был героем её романа этим летом, мне узнать не довелось, подозреваю только, что таких было несколько. Зато достаточно скоро на нашем горизонте замаячила плотная фигура некоего Олега Николаевича. И вот здесь следует сделать небольшое отступление.

23