Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

СТРИЖКА «ПОД БОКС»

Одиннадцатый класс. Наши физики. Выпускные экзамены. Выпускной вечер.
  Рихтер в моей жизни. Мои взаимоотношения с русской и зарубежной классикой.
Я поступаю в институт.

Aut viam inveniam aut facium.
Или найду дорогу, или проложу её сам.

В школе я не нашла особенных перемен. Всё те же ребята, те же девочки, практически те же учителя. К сожалению, у нас снова сменился физик. Наш Владимир Васильевич, колоритная  личность, вёл у нас физику в седьмом, восьмом и девятом классе. Такого второго физика нет и не было. Он умел потрясающе объяснять и потрясающе спрашивать. Я никогда не скучала на его уроках, хотя физика совсем не была моим любимым предметом.  Я не понимаю, почему другие преподаватели не перенимали у него его метод преподавания. Его объяснения были всегда интересными и понятными, образными и наглядными. Он сам неплохо рисовал, и прямо на доске изображал схемы и приборы, а также очень красиво писал заголовки. Он требовал, чтобы мы вели тетради по физике с цветными рисунками, и ставил за тетради отдельные отметки в журнал. За урок он успевал опросить полкласса и всем поставить оценки.  Делал он это очень просто: к доске, разделённой мелом на три части, он вызывал сразу троих учеников и давал им задания, которые они выполняли на этой доске.  Два первых длинных стола в кабинете физики он просил не занимать, так как он сажал туда шесть учеников, которые выполняли письменные задания  по бумажкам из спецзапасов Владимира Васильевича. Пока эти девять учеников занимались своим делом, Владимир Васильевич вызывал ещё одного-двоих для устного ответа. Итого, уже 10-11 человек оказывались опрошенными. После этого Владимир Васильевич начинал задавать вопросы классу, и тем, кто принимал активное участие в опросе, тоже ставил оценки. Все мы знали, что к доске он вызывает учеников через три урока на четвёртый, и готовились к этому, но если очень хотели, могли заработать хорошие оценки во время таких опросов. Короче говоря, Владимир Васильевич был асом в своём деле. Правда, пару раз он пришёл на урок слегка «под шофе». Помню, в один из таких разов он уселся на стул прямо перед классом, а не на кафедре и сидел там,  немного развалясь, в то время как Витька Абрамов, заикаясь и спотыкаясь, плёл ему что-то про точку кипения или замерзания. Владимир Васильевич покачивал головой, а потом вдруг сказал: «Что это ты такое мне сочиняешь? Какой там минус? Откуда минус?» Витька оторопел, но нашёл силы возразить: «Я же про замерзание рассказываю, а не про кипение!» Владимир Васильевич повернулся к нам, подмигнул и сказал лукаво: «Смотри-ка ты, знает!» Мы чуть не померли со смеху. После этого он пошёл к доске, но по дороге споткнулся. Мы ещё больше развеселились. Владимир Васильевич царственным движением руки сместил Витьку и сказал: «А теперь – новая тема. Заг-ик!-головок». И своим очень красивым почерком вывел название темы.

 Класс «В». На последней парте двое рыжих – Сушков и Даньшин, перед ними –Безруков, перед ним – Надя Фёдорова и Оля Малышева

Конечно, его уровень преподавания был намного  выше обычного школьного. Ему давно следовало преподавать в высшем учебном заведении,  вот он и ушёл от нас преподавать в какой-то  институт.  Мы все ужасно жалели об этом.

Вместо Владимира Васильевича, к нам пришёл довольно пожилой мужчина, которого звали Иван Васильевич Трошин. Он велел нам запомнить его инициалы по формуле IVT (кажется, формула силы). Иван Васильевич был неплохим преподавателем, но у него вскоре обнаружилась слабость, и звали эту слабость Таня Мазина.  К Коле Мазину она никакого отношения не имела, всегда училась в классе «В» и решительно ничем не выделялась – ни умом, ни способностями, ни внешностью, ни какой-либо оригинальностью. Танька была худой, абсолютно невзрачной на вид девицей с землистым цветом лица, тонкими бесцветными губами и немного выпуклыми блёкло-голубыми глазами. Волосы у неё были жидкие, неопределённого цвета, а ресницы настолько редкие, что их можно было пересчитать. В то время я никак не могла понять, что наш новый физик нашёл в Таньке, но сейчас думаю, что она, несмотря на всю свою невзрачность,  была очень сексапильна и сама хорошо это чувствовала. У таких бесцветных девок есть одно преимущество: их можно каждый день расписывать в новые цвета, и они всякий раз будут выглядеть по-разному. Такие, как Танька, рано начинают пользоваться косметикой, чтобы выглядеть попригляднее, и часто добиваются удивительного эффекта. Поговаривали, что у неё есть уже взрослые парни, но мне это было совсем не интересно. Для меня она была практически пустым местом.

Класс «В». В профиль – Виталий Стецкий. Моя физиономия за ним

Однако я хорошо помню одну сцену в нашем школьном туалете. На перемене перед уроком физики я вошла в предбанник и увидела там Таньку Мазину и Надьку Фёдорову, высокую плотную деваху, похожую на моржа. Танька вытащила из портфеля фляжку с коньяком и прилаживалась хлебнуть из неё, приговаривая: «Ведь сейчас опять вызовет, обязательно вызовет!»  (И правда, Иван Васильевич вызывал её на каждом уроке, задавал ей вопросы, слушал её невнятные ответы и при этом поедал её глазами. Потом ставил ей тройку и отпускал. Танька облегчённо вздыхала и шла на своё место, и так каждый урок.) Затем  она сделала два-три хороших глотка из фляжки и принялась завинчивать пробку, а Надька в это время гудела, склонившись над ней: «Оставь мне глоточек, оставь глоточек».  Я была  поражена этой сценой, хотя и подозревала, что эти девушки гораздо опытнее меня во многих вещах. Честно говоря, я сильно недолюбливала обеих сестёр Фёдоровых и весь тот дух, который они притащили с собой из класса «Г».

Дело в том, что  наша первоначальная идиллия в классе «В», к сожалению,  просуществовала не очень долго.  Приблизительно через полгода выяснилось, что класс «Г» тоже сильно поредел, и его расформировали. Часть гэшников попала к нам и сильно попортила нашу прекрасную атмосферу.  Особенно здесь расстарались обе сестры Фёдоровы – Надька и Райка. Чёрт их знает, как им это удалось, ведь они не были ни глупыми, ни бесталанными, но при этом они отличались ядовитыми языками и каким-то бабским любопытством.  Между собой они были абсолютно непохожи, хоть и были близнецами. Райка была по-своему даже интересной, а Надька – высокой, плотной, с короткой шеей, широкой физиономией и белёсыми волосами. Надька увлекалась спортом, пропадала на тренировках, но не худела. Райка уверяла, что за тренировка Надька теряет два килограмма, а дома нажирается ещё на пять. Обе они создавали вокруг себя атмосферу грубости и вульгарности, а своей нахрапистостью  (явной у Надьки и скрытой у Райки) они привлекали к себе или притягивали на свою сторону  тех ребят и девчонок, у которых  мозгов было не очень много, зато было много неосознанных первобытных инстинктов.  К сожалению,  почти в любом сборном коллективе таких всегда большинство, и тем, у кого запросы повыше, бороться с этим быдлом трудно. Сёстры сами не были быдлом, но умели собрать его вокруг себя и извлекать из этого  выгоду для себя.  Впрочем, как и в случае с Валькой Калининой, они относились ко мне лучше, чем я к ним.  Ну, что ж тут поделаешь, не люблю я этот контингент. Их бабьи интересы мне были безразличны и не нужны, но я знала, что и мои книжные интересы их не увлекут. В Надькином присутствии мальчишки становились более развязными и грубыми; по-моему, Надька и сама не стеснялась в выражениях. Райка отличалась хитростью и скрытой недоброжелательностью. Короче говоря, с приходом гэшников в наш класс произошёл крен именно в сторону тех вещей, которые мне были чужды. И я не любила этих гэшников и сейчас не люблю, хотя среди них были две очень славные девочки – Валя Менжевицкая и Люда Бройтман. Ещё две девчонки тоже были бы совсем неплохими, если бы не испытывали на себе фёдоровского влияния.  В общем, пришли  к нам эти гэшники и всё опошлили. 

У одной из гэшниц, Оли Малышевой, мама работала парикмахером в мужском зале. Ольга отвела меня к своей маме, и я попросила отстричь надоевший мне хвост. Олина мама отрезала мой хвост и соорудила на моей голове обычную мужскую стрижку, которая неожиданно многим пришлась по вкусу. Меня даже похвалила сама Екатерина Андреевна, наша директриса.  Я и сама себе понравилась. Короткие волосы густой волной набегали мне на лоб, яркие карие глаза смотрели на мир прямо и вдумчиво. Если я смеялась – а смеялась я очень часто, - то становились видны ровные крупные зубы. Я была симпатичной девчонкой, только вот надеть мне было нечего.

Однако я совсем отвлеклась от нашего физика Ивана Васильевича, а он заслуживает ещё нескольких слов. Иван Васильевич обладал  своеобразным чувством юмора и умел одной-двумя  фразами довести ученика до бешенства.  Например, он мог неожиданно прервать свои объяснения и спросить у нашего Вадика Сушкова, вечного двоечника и хулигана, самым ласковым и вкрадчивым тоном: «Сушков, скажи мне, пожалуйста, почему ты такой злодей?» Сусик тут же взвивался: «Злодей, злодей, чего злодей?!»  «Разве ты не злодей? А зачем ты тогда дермантин от стола отрываешь и в карманы прячешь?»  Весь класс просто взрывался от хохота, а Сусик, весь багровый от злости, сидел, упёршись взглядом в испорченный им, стол и втихаря посылал Ивана Васильевича ко всем чертям.

Или же Иван Васильевич  обращался к Володьке Лягушкину, который, вместо того чтобы решать задачки, читал под партой книжку.  «Лягушкин,  - спрашивал он, делая ударение на первом слоге и подчёркивая «г» фрикативное, Лягушкин, ты опять про любовь читаешь?»  «Почему про любовь?»– сердито  отвечал Володька вопросом на вопрос.   «А про что ты читаешь? А, Лягушкин?»  «Я не про любовь, я «Молодую гвардию» читаю», - рявкал Володька.  «Ну, если не про любовь, ты читай, читай», - говорил Иван Васильевич.  Мы все весело ржали, и Вовка злился ещё сильнее. «Лягушкин, Лягушкин, - бурчал он себе под нос, передразнивая  Ивана Васильевича. – Сами придумали, что ли?»   «Ты, Лягушкин, не злись, - кротко говорил Иван Васильевич, - а вот когда женишься, ты фамилию-то женину возьми». Тут Володька начинал прямо кипеть от злости, а мы все покатывались с хохоту.

Одним словом, хотя Иван Васильевич и не заменил нам Владимира Васильевича, всё же мы с ним не скучали и физику учили и понимали. Но он провёл с нами только один год и ушёл, а на нас свалился какой-то невнятный прыщавый молодой человек, совсем не опытный и как педагог, и как преподаватель. И это было очень скверно: класс-то был выпускной. Лично меня он безумно раздражал, и мне казалось, знай я физику чуть больше, я бы преподавала её лучше, чем он. Мне даже хотелось из-за него поскорее закончить школу, чтобы больше никогда не видеть его прыщей и не слышать его занудного голоса.

Наша единственная химичка Евгения Андреевна, которая была нашим классным руководителем в восьмом «А», преподавала нам химию все четыре года – с седьмого по одиннадцатый класс. Сама-то она свою химию знала, но объяснить нам её не очень умела, тем не менее мы что-то знали и понимали. Мне эта химия была ни с какого боку, я её терпеть не могла, однако моих знаний по химии до сих пор хватает для решения кроссвордов.

Сама Евгеша, как мы её ласково называли, была женщиной доброй и к нам относилась очень по-хорошему. Правда, иногда мальчишкам доставалось от неё указкой по спине, но они не обижались на неё.  Могу ещё раз повторить: почему-то наши учителя нас любили, просто так, ни за что, только потому, что мы были их учениками. И Евгения Андреевна нас любила.

А ещё она разрешала нам прятаться в её кабинете или в лаборатории, если мы сбегали с уроков физкультуры. Иногда мы помогали ей мыть колбы и пробирки, иногда просто сидели, готовясь к следующему уроку.

В одиннадцатом классе мы начали изучать органическую химию. Честно скажу: она так и осталась для меня тёмным лесом, из которого нет выхода. Но однажды мне довелось просто-таки «блеснуть чешуёй» на уроке химии. Евгения Андреевна, для которой всякое изустное изложение материала было чистой морокой, подошла ко мне и сказала: «Жданова, подготовь по учебнику материал вот по этим параграфам и объясни всё на следующем уроке. Сможешь?»  «Смогу», - храбро ответила я. Дома я взяла учебник, прочитала главу, выписала кое-что в тетрадь и на следующем уроке химии вышла к доске и начала объяснять. Смотрю: слушают, даже что-то пишут в тетрадках. Евгеша меня не поправляет, сидит и тоже что-то пишет в журнале,  потом даже пошла в лабораторию. Ребята сразу зашикали и стали делать мне знаки: ты, мол, тяни время, тяни, рассказывай подольше, чтобы времени на опрос не хватило. Ну, я и расстаралась, растянула свой рассказ, заглянула подальше в учебник и ещё что-то там добавила. Так и провела урок, все сорок пять минут. Когда я, наконец, закрыла рот,  Евгения Андреевна сказала: «Вот так будете отвечать на экзамене», - и поставила мне пятёрку. Весь класс был в полном восторге.

В старших классах литературу и русский язык нам преподавала Дина Андреевна Обухова (ударение на первом слоге, о чём она сама весьма сожалела). Дина Андреевна была интересной дамой лет сорока, не очень высокого роста, зато с хорошими женскими формами и очень красивым лицом. Черты её были правильными, глаза были большими, тёмно-голубыми, волосы светлыми, тщательно завитыми и уложенными. Я помню её преимущественно в чёрном, облегающем фигуру платье, которое подчёркивало её высокую грудь и крутые бёдра. Нрав у Дины Андреевны был далеко не слабенький, характер решительный. Все идиллические поблажки и проявления самодеятельности, которые нам позволяла Александра Ивановна, она категорически пресекала.  У неё была одна цель: подготовить нас к выпускному экзамену так, чтобы написали наши сочинения в соответствии со всеми требуемыми стандартами. Она сама составляла планы сочинений и требовала, чтобы мы писали их по её планам. Надо сказать, что её требования были вполне ясными и разумными. Для тех, кто просто хотел успешно преодолеть экзамен, этого было вполне достаточно, но мне в её рамках было тесновато. Однако я, кажется,  и не пыталась выйти за их пределы. Суть дела заключалась в том, что с русской литературой у меня произошло приблизительно то же, что и с историей: как только мы дошли до советской литературы, у меня практически пропал интерес к любимому предмету. Мне очень нравилась «Поднятая целина», поскольку при всей своей идеологической целенаправленности это вещь безусловно талантливая, но я терпеть не могла Маяковского (и сейчас не люблю) и просто не в состоянии была одолеть ни «Как закалялась сталь», ни «Молодую гвардию».

Несмотря на это, по литературе у меня были одни пятёрки, но однажды я всё же влипла, как последняя дура. Мы проходили «Молодую гвардию». Дина Андреевна вызвала меня к доске, и я поведала миру о том, как Любка Шевцова ночью расклеивала  листовки вместе с Сергеем Тюлениным, а она-то  расклеивала листовки вовсе не с ним, а совсем с другим Сергеем. Тюленин же в это время, кажется, водружал красное знамя в оккупированном фашистами Краснодоне вместе с Валей Борц.

Видит Бог, мне ужасно жаль этих замечательных девочек и мальчиков, так ужасно погибших. Об их подвиге надо было бы написать новую книгу, а эту вымученную Фадеевскую «Молодую гвардию» сдать в архив. Я тогда не понимала, почему она мне так не нравится, и читала её по диагонали, так же, как и книгу о Павке Корчагине.  Вот и случился у меня такой прокол. Весь класс резвился, а Дина Андреевна поставила мне двойку и правильно сделала.

Русскому языку мне у неё обучаться не пришлось. Уроки русского языка у нас были только дополнительными и проводились после всех остальных уроков. Дина Андреевна входила в класс, здоровалась с нами и произносила сакраментальную фразу: «Так, Жданова и Стецкий могут идти домой. Остальные пишут диктант». И мы с Виталиком гордо удалялись, а все ребята оставались на своих местах, даже Наташа Бородинова.

Дина Андреевна говорила, что очень любит Маяковского, но когда дело дошло до поэмы «Владимир Ильич Ленин», выяснилось, что она не знает, кто такой Гогенцоллерн. Помните: «О, если б знал тогда Гогенцоллерн, что Ленин и в их монархию бомба»? Я спросила у Тинечки, кто это такой. Она ответила, что Гогенцоллерн – это фамилия немецкого кайзера.  Я жизнерадостно сообщила об этом Дине Андреевне; она кивнула и приняла это к сведению.

Как-то раз наш Вася Зеленчук  почему-то решил при всех спросить её, почему существует проституция. Все мы знали, что Дина Андреевна питает некую слабость к нашему сверхобаятельному  и суперсимпатичному Васе, а он знал, что она спустит ему подобную дерзость, поэтому и спросил.  Дина Андреевна не спасовала. Она сказала: «Вася, я сейчас покраснею», и правда, тут же залилась розовым румянцем.  Затем она продолжила: «Это явление существует, поскольку существует спрос. Пока есть спрос, есть и предложение. Всё ясно?»  «Ясно», - ответил Вася и больше не приставал к ней со скользкими вопросами, хотя иногда и позволял себе с ней спорить. Мы же с удовольствием наблюдали за их поединками. 

У Дины Андреевны всегда под рукой был чистый носовой платок. Она уверяла нас, что при ней всегда три носовых платка: один – для носа, второй – мелочь заворачивать, третий – ботинки вытирать, и она постоянно боится их перепутать. Она также уверяла нас, что ей больше нравятся мальчики, чем девочки, тем не менее она была классной руководительницей одного из пионерских классов, в котором учились сплошь одни девочки.

Именно в её классе произошёл страшный конфуз: одна из её учениц, некая Валя Колбасова вдруг взяла да и забеременела. Как выяснилось, отцом ребёнка был Саша Терехов, очень хороший тихий мальчик, с которым я училась в классе «Б» ещё у Светланы Алексеевны. У Саши были художественные способности, он ушёл из школы после седьмого класса и учился, если я не ошибаюсь, в каком-то художественном техникуме.  Так вот, надо отдать должное Дине Андреевне: она сумела всем заткнуть рты, решительно пресекла все сплетни и разговоры на эту тему, дала возможность Вале закончить одиннадцатый класс и сдать выпускные экзамены.  В тот день, когда у нас был выпускной вечер, у Вали с Сашей была свадьба. К этому времени Валя была на шестом месяце беременности. Я видела её только на выпускном сочинении; белый фартук так странно смотрелся на её располневшей фигуре.

Вообще это затянувшееся школьное обучение было чистым абсурдом. Некоторые мальчишки уже брились, пили водку и на переменах бегали курить на улицу, прямо напротив школы. На многих девочках школьная форма трещала от округлившихся  признаков женственности. Мысли наших повзрослевших юнцов и юных дев были прикованы отнюдь не к школьным предметам. В одиннадцатом классе нашей Тане Зотовой и Сашке Безрукову уже исполнилось по двадцать лет. Таня два раза оставалась на второй год из-за болезни сердца, а Сашка – просто из-за двоек. Остальным было уже по восемнадцать лет. Кому всё это было нужно? Мы все с трудом удерживали себя в строгих школьных рамках, и преподавателям с нами была одна сплошная морока: эти влюбляются, те беременеют, вон те пьют, а вот эти курят.  Зачем надо было держать в школе Сушкова, Даньшина, Безрукова и им подобных? Им была прямая дорога в армию или на производство, а они коптили небо в средней школе.

С самого начала учебного года учителя долбили нам, что впереди выпускные экзамены. Надо сказать, что большая часть нашей школьной массы прониклась этим сознанием, особенно мальчишки. Почти все они стали лучше учиться. Четвёрочники принялись хватать пятёрки, троечники – четвёрки. Разгильдяи подтянулись, лодыри включились в работу. Однако Гена Веселов всё равно каждый раз перед уроком английского языка походил ко мне и спрашивал: «Тань, как по-английски сказать, что я не готов к уроку?»

Естественно, программа сдачи экзаменов была единой для всех выпускников по всему Советскому Союзу.  Мы должны были написать сочинение и сдать устные  экзамены по математике, физике, химии, истории и английскому языку. Всего шесть экзаменов.  Помню, как мы с Людой зубрили математику на её застеклённой веранде: окна были открыты, солнышко светило, дул тёплый ветерок. Какая, к чёрту, математика? Однако зубрили и даже сдавали.

Выпускные экзамены, как и полагается, начались первого июня.  Вскрыли пакеты, пришедшие из РОНО или ГОРОНО, и оказалось, что нам предлагаются такие темы: лирика Лермонтова, образы молодёжи в романе «Молодая гвардия» и какая-то свободная тема, сейчас не вспомню.

Разумеется, я выбрала лирику Лермонтова. Кроме меня, эту тему выбрали  только две девочки. Большинство писали сочинение по «Молодой гвардии». Лене Богатиковой, выбравшей свободную тему, Дина Андреевна сказала прямым текстом, что  выше тройки она у неё не получит, велела отставить эту муру и писать сочинение по Фадееву. Мой выбор она одобрила. Можно сказать, что мне очень повезло. Я ведь не была большим знатоком лирики Михаила Юрьевича, хотя очень любила и люблю его поэзию. Но на экзамене нам разрешили пользоваться однотомным сборником стихов Лермонтова, составленным Ираклием Андрониковым и снабжённым его комментариями. У меня дома был точно такой же однотомник, и я хорошо его знала. Я плохо представляла себе, как надо писать о лирике Лермонтова, но вспомнила предисловие Андроникова, приложила к нему свои собственные мыслительные способности и состряпала совсем неплохое сочинение. Написала черновик, переписала всё на чистовик и сдала своё сочинение незадолго до окончания экзамена. Мне думалось, что я всё проверила очень тщательно,  но оказалось, что я всё-таки пропустила одну описку.  Не знаю, посчитали бы её за ошибку независимые эксперты в РОНО, но могли и снизить оценку, несмотря на то, что в черновике у меня всё было написано правильно. Просто почти за шесть часов писания я всё же устала, глаз у меня «замылился», и я  не заметила, что в беловике в заключительной цитате я написала «в окиане»  вместо «в океане». – «В моей душе, как в океане, надежд разбитый груз лежит».  Меня спасла Александра Ивановна. К этому времени она уже перестала преподавать и стала заведовать нашей школьной библиотекой. Когда я пришла на следующий экзамен или на консультацию, она таинственно заманила меня в библиотеку и показала мне мою описку. Под её чутким руководством я подобрала ручку с точно такими же чернилами, дрожащей рукой зачеркнула «и» и сверху написала «е». В результате, я свою пятёрку получила.

Остальные экзамены я тоже сдала  на «отлично». Из них я помню экзамен по математике; когда я уже отбарабанила свой ответ и готова была уйти, Физа Александровна вдруг задала мне какой-то несложный вопрос по тригонометрии. Я ответила и на него, села на своё место и тут услышала, как Валерка Даньшин слово в слово повторяет мой ответ. Физа Александровна специально задала мне этот вопрос, чтобы этот рыжий хулиган  мог ответить на него: этот вопрос был у него в билете.

Перед экзаменом по химии наша биологиня Юлия Михайловна показала нам схему, по которой разложены билеты. Мы выбрали себе билеты по вкусу, и главной нашей задачей стало ничего не перепутать и не схватить чужой билет. Как сейчас помню, я выбрала билет № 18. Там было два вопроса: нефть и применение соды в промышленности. Не билет, а конфета: ни одной формулы, зато можно было долго молоть языком – как раз для меня.

Перед экзаменом по истории у меня разболелся живот. Ольга Николаевна вызвала меня первой, а Полина Ивановна ткнула пальцем в билет № 5, который я знала лучше остальных. Я рассказала всё, что знала, о революции 1905 года и об её уроках и быстренько убежала домой к Люде Кривич, и дожидалась её уже там.

Перед английским экзаменом я зубрила темы так, что и во сне говорила по-английски. Сдала я экзамен очень хорошо.

Короче говоря, объединёнными усилиями меня вытянули на серебряную медаль. У меня были две четвёрки – по химии и по физкультуре. Кстати, пятёрку по черчению мне поставили «просто так», потому что Полина Ивановна торжественно поклялась новому чертёжнику, что я никогда в жизни не буду строить мостов. Чертёжник поверил и переправил мне оценку.

36