Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

***

В результате в нашем выпуске оказались две золотые медалистки (обе – дочки наших преподавателей по труду и домоводству, очень умненькие и старательные девочки) и четыре серебряных: Лена Баранова (одна из хорошеньких писклей), Лена Богатикова, очень умная и очень некрасивая девочка, которая перешла в нашу школу уже в седьмом классе, и мы с Наташей Бородиновой. Умница и аккуратистка Наташа чуть не дотянула до золотой медали: по русскому языку у неё была четвёрка.

Но мы не расстраивались: условия приёма в институт и для золотых, и для серебряных медалистов были одинаковыми. Надо было сдать первый экзамен на пятёрку, вот и всё. Ну, а если на четвёрку и ниже, то надо было сдавать экзамен на общих основаниях.

Наш выпускной класс после последнего звонка. 1965 г.

Естественно, мы все с нетерпением ждали выпускного вечера. Все девочки шили нарядные платья и обдумывали свои причёски. Моё выпускное платье было сшито, благодаря Тинечке. Она купила у своей соседки по квартире Лидии  Антоновны потрясающую материю, которую та привезла из Германии. Вообще у Лидии Антоновны было невероятное количество заграничных вещей, купленных ею в Германии в то время, когда она жила там вместе со своим мужем Сергеем Митрофановичем. Он служил в нашем торгпредстве в ФРГ, и они прожили в Германии достаточно долго, чтобы обеспечить себя разными вещами на всю оставшуюся жизнь. Вот Лидия Антоновна и продала Тинечке эту чудную материю, полупрозрачную, нежно-сиреневого цвета с белым пушистым рисунком. Сам по себе материал был изумительный, мне постоянно хотелось смотреть на него, гладить его руками и прикладывать его к себе, и воображать, какое именно платье из него получится. Стали искать портниху и сыскали её почему-то довольно далеко – на Ленинском проспекте. Тинечка самолично ездила со мной договариваться о фасоне и цене, и она же оплатила шитьё. Мне казалось, что проще и спокойнее было бы поручить шитьё тёте Вале Обалихиной, но я была только бесконечно благодарна Тинечке, и что-то там вякать мне и в голову не приходило.

Бедная Тинечка была настолько хрупким и слабеньким созданием, что зимой сильный ветер буквально сносил её в сторону, несмотря на то, что она опиралась на палку. Чтобы её не унесло ветром, я крепко держала её за рукав серой синтетической шубки, очень складно смотревшейся на её маленькой фигуре вместе с вязаным беретом, в который была воткнута красивая большая булавка. Первые несколько шагов Тинечка старалась сделать, элегантно выкидывая вперёд свою палку, словно трость. Она даже не замечала, как она тут же уставала и начинала попросту опираться на свою палку. Мне довелось несколько раз выбираться с ней в город: иногда мы ездили к Ловухе в гости, иногда к этой самой портнихе, один раз в консерваторию, один раз в театр. Раз-другой Тинечка добиралась до этих отдалённых пунктов назначения на общественном транспорте, но в большинстве случаев мы ловили такси. Очень трудно было ей преодолевать эти расстояния, слишком она была слабенькая.  Слава Богу, поездки на такси тогда обходились не очень дорого, труднее было поймать машину.

В консерваторию мы с ней попали, благодаря приглашению Владимира Рубина, ныне известного, а тогда ещё не очень известного композитора. Концерт, на который он нас пригласил, состоял из двух отделений. В первом отделении играл, если не ошибаюсь, сам Рихтер, а во втором хор и оркестр исполняли новую кантату Рубина на стихи Луговского, и называлась эта кантата «Синяя весна». Боже мой, как же я измаялась за этот концерт! Я ровным счётом ничего не понимала  в фортепианной музыке, у меня не было музыкального слуха, и не было музыкального образования, меня никто никогда не учил,  КАК надо слушать такую музыку, и она была для меня всего лишь досадным шумом. Зря старался Святослав Теофилович: не смог он всем своим мастерством пробить махровое моё невежество. Я умирала с тоски, а он всё играл и играл, и все кругом сидели с умным видом и даже не шевелились. Ей-Богу, если бы он проиграл на пять минут дольше, меня хватила бы кондрашка. Когда он, наконец, перестал  бить по клавишам, я поняла, что буду жить.

Во втором отделении меня тоже заедала тоска, но оно оказалось короче, и хор всё-таки пел слова. Это хоть было понятно. Когда кантата закончилась, все знакомые окружили Владимира Рубина, стали его поздравлять, и некоторые даже подносили ему цветы.  Тинечка тоже сказала ему какие-то тёплые слова. Наконец, вся эта морока кончилась, и мы уехали домой, в тишину и покой, туда, где никто не играл на рояле и не пел кантат.

Наш поход в театр был гораздо веселее. Постановка представляла собой сборник пародий на популярные темы, часто используемые в кинофильмах разных стран. Одну и ту же тему разыгрывали на русский манер, итальянский, американский и так далее. Ни театра, ни названия постановки не помню, подозреваю только, что это был Театр им. Моссовета, потому что у Тамары там была приятельница - актриса Галина Дашевская. И у меня ещё сохранилось смутное воспоминание о том, как я помогаю Тинечке преодолеть высокую лестницу в метро на станции Площадь Маяковского, и как она храбро переступает со ступеньки на ступеньку, опираясь на меня и свою палку.

Ну, прямо скажу, вот этот спектакль был мне по уму и по сердцу. Я хохотала до слёз, до головной боли и отхлопала себе все ладони. Тинечка только снисходительно посматривала на меня и моё беснование.

Несколько раз мы с ней вместе встречали Новый год. Тинечка ставила небольшую, обязательно живую ёлочку, наряжала её и зажигала на ней настоящие маленькие свечки в подсвечниках. Мы зорко следили, чтобы не было пожара, и вовремя гасили выгоревшие свечи. Тинечка готовила жарено-тушёную курицу, а приправой к ней служил венгерский консервированный сладкий перец. Пили мы исключительно Токай, сладкое венгерское вино. Было очень вкусно и красиво. Но скажите: естественно ли для девушки в 17-18 лет встречать Новый год в обществе исключительно престарелой тётушки?

Папа не скучал, он встречал Новый год со своей Муськой и прекрасно себя чувствовал. С первого января он обычно брал отпуск, чтобы получить деньги на Новый год. Через десять дней он просил отозвать его из отпуска и снова выходил на работу. В эти январские дни он часто лежал на своей кровати и читал Джека Лондона, О. Генри, Сабатини  или «Приключения Весли Джексона» Сарояна, переведённого на русский язык отцом Ловухи, Львом Владимировичем Шифферсом.  Папа наслаждался отличным переводом и иногда читал его вслух – для меня. Я подхватывала за ним те же книжки и читала  их запоем. Особенно мне полюбилась «Одиссея  капитана Блада» Сабатини, и сам капитан стал моим любимейшим литературным  героем. Я поставила его в один ряд со своими ненаглядными мушкетёрами и Спартаком.

Папа любил Чехова и Куприна. Куприн мне тоже очень нравился, а у Чехова я любила рассказы и повести, но его пьесы меня совсем не трогали. Папа говорил: «Ты, дурочка. оттого их не понимаешь, что не жила в то время. А я-то его героев живыми видел и помню». Но я пьес Чехова до сих не люблю. Меня очень раздражают его герои: говорят-говорят и ничего не делают.

Достоевского мы с папой дружно не любили. Я несколько раз честно пыталась учитать хоть что-нибудь из его произведений, но они только раздражали и злили меня: все его герои какие-то корявые, каких и на свете-то не бывает, говорят они на языке, которым никто никогда не изъяснялся и не изъясняется, и с ними происходят вещи, которые могли бы вовсе не произойти, если  бы автору так не приспичило.  Психологизм «Героя нашего времени» меня устраивал гораздо больше, чем психопатические выверты героев Достоевского.

«Войну и мир» я очень полюбила, но отношения с товарищем Львом Николаевичем Толстым  у меня сложились весьма своеобразные. Иногда я читаю его произведения с восторгом, а иногда за каждым словом вижу его бородатую физиономию, и будто бы он всё учит, учит, учит. Мне так и хочется сказать ему: брысь! Всё зависит от моего настроения.

В конце одиннадцатого класса в нашу программу включили всего два произведения  из зарубежной литературы: «Гамлета» Шекспира и «Фауста» Гёте.  Я проглотила «Гамлета» и под горячую руку прочитала все шекспировские трагедии и комедии, какие нашлись в домашней библиотеке у Тинечки.

Когда на экраны вышел фильм «Гамлет» со Смоктуновским в заглавной роли, я ещё училась в школе. Мы всем классом отправились на просмотр в кинотеатр «Мир», рядом с цирком на Цветном бульваре.  Там администратором работала мама Вали Менжевицкой, поэтому мы и смогли туда попасть. Мы все были потрясены этим фильмом, и я зачитала «Гамлета» до дыр и почти выучила его наизусть. С Гёте у меня такой большой дружбы не получилось, хотя позже, в институте, мне пришлось уделить ему гораздо больше времени. Пусть снобы бросят камень в мою сторону, но я не боюсь признаться, что  «Страдания молодого Вертера» казались мне куда милее.

***

Наконец настал этот великий день, когда нам вручили наши аттестаты зрелости, а потом начался собственно выпускной вечер. Все девочки пришли на этот вечер невообразимо красиво и нарядно одетые и причёсанные, с подведёнными глазками и припудренными носиками. Все они сразу стали выглядеть старше: это были уже не девочки, а вполне взрослые барышни. Все мы надели туфельки на высоких тонких каблуках, даже я.  У меня были не туфли, а красивые босоножки, но они были открытыми только сзади и выглядели, как туфельки.

Конечно, это был волнующий момент, когда меня вызвали на сцену и вручили мне мой серебряный аттестат. Я была рада и счастлива, но со мной рядом не было никого из родных, чтобы разделить со мной мою радость. Папу на вечер я побоялась пригласить из опасения, что он придёт нетрезвый и испортит мне всю «кобедню». Пригласить же Тинечку или Герусю я просто не догадалась.

На наш выпускной вечер пришла и Светлана Алексеевна. Она приходила к нам и на наш «последний звонок» в конце мая. Помню, я произнесла в актовом зале небольшую речь, посвящённую нашим учителям, и была ужасно рада, что Светлана Алексеевна находится среди них. Могу добавить, что мой белый фартук никак не хотел сходиться на моей мощной талии, и мне пришлось продеть в петельку резинку и застегнуть пуговку уже на эту резинку. Вроде бы никто  ничего и не заметил

Именно эта моя фотография была помещена в Книгу почета нашей школы

Поскольку за праздничным столом нам никакого вина, кроме шампанского, не полагалось, многие из наших ребят успели хлебнуть чего покрепче  ещё до начала вечера, да и с собой они, наверное, что-то принесли. Во всяком случае, видно было, что пили они не только лимонад. После ужина и танцев нас посадили на автобусы и повезли на Красную площадь. Мы погуляли там, а потом нас отвезли к ВДНХ. И тут уж отличился Виталик Стецкий: не знаю, как уж ему это удалось, но он влез на гранитный барьер рядом с ракетой и памятником Циолковскому и пошёл по нему вверх, как всегда сохраняя свой невозмутимый и немного высокомерный вид. Он дошёл до края, постоял там немного и потом так же невозмутимо сошёл вниз.

Я уже говорила о том, что полагавшийся мне билет на бал выпускников-медалистов я отдала Вальке Калининой. Она спросила меня, пойду ли я на этот бал; я подумала немного и решила, что не пойду. Всё равно танцевать меня никто не пригласит, а просто так стоять в куче незнакомых мне людей мне было нерадостно и неинтересно.  Однажды Анечка Лычникова пригласила меня пойти с ней на какой-то вечер в Университет на Ленинских Горах. Я пошла и проскучала там весь вечер. Пока студенты показывали свою самодеятельность, было довольно интересно, но потом начались танцы, и Аню сразу стали приглашать наперебой. На меня же никто не обращал внимания. Я постояла-постояла и ушла.  Короче говоря, отдала я Вальке этот билет, она была счастлива, и я не жалела об этом. Жаль было только то, что я не повидалась с Надей Лексиковой.

Разумеется, я постоянно чувствовала, что я – «не стандарт» (сейчас сказали бы «не формат»). Я была «не стандарт» по многим параметрам: по росту, весу, одежде, характеру, образу мыслей. Я знала, что наши ребята и девочки давно уже сбиваются в компании, но меня туда не приглашали, а я и не напрашивалась. Кто-то за кем-то ухаживал, за мной – никто. Кажется, это никому в голову не приходило. Правда, ко мне время от времени липли вполне взрослые мужики, но я от них шарахалась - и правильно делала.  Одним словом, моей компанией по-прежнему оставались Люда Кривич, её мама Анна Ивановна и Наташа Бородинова.

Один раз я пригласила к себе на день рождения Люду, Наташу и троих наших мальчиков – Виталика Стецкого, Толю Панюшкина и Васю Зеленчука. Они пришли, посидели, поболтали и выпили  с моим папой, но тем дело и кончилось. Мальчишки относились ко мне хорошо, но я им была не нужна.

Мой день рождения. Справа налево: Вася Зеленчук, Люда Кривич, я, Толя Панюшкин, Наташа Бородинова. 1964 г.

Переживать по этому поводу я могла сколько угодно, но в тот момент передо мной стояла гораздо более важная проблема – поступление в институт. Первый вопрос возник уже давно: куда, в какой институт? Я понятия не имела, кем я хочу быть. Мне легче было объяснить, кем я быть не хочу: инженером, химиком, физиком, географом, биологом, физкультурником. Конечно, больше всего мне хотелось стать переводчиком, как брат Лёва. Но моих школьных знаний никоим образом не хватило бы для поступления в институт иностранных языков, нанять же репетитора – об этом не могло быть и речи, денег у нас едва хватало на пропитание. При этом я знала, что времени мне терять никак нельзя, и откладывать своё поступление в институт на следующий год я никак не могла, потому что к следующему году я растеряла бы всю свою сноровку.

Я довольно долго не могла ни на что решиться, пока вдруг папа не проявил характер и не вмешался в мою жизнь, что он делал крайне редко. Мы с ним посоветовались, и он взял меня за руку и отвёл в Московский полиграфический институт, чтобы сдать мои документы на заочное или вечернее отделение редакторско-издательского факультета, сокращённо РИФ. Это решение пришло к нам потому, что Ловуха  в своё время закончил именно этот факультет, а сам папа ещё до войны проучился некоторое время в этом же институте. В общем, это был наш семейный вуз.

Август 1965 года выдался дождливым и прохладным. Пока мы с папой добрались до Садово-Спасской, мы успели здорово промокнуть, и нам показалось тем более обидным, что документы принимали вовсе не здесь, а в основном здании института, расположенного где-то у чёрта на куличках, рядом с Академией Тимирязева. Однако делать было нечего, и мы снова повлеклись в путь. Добравшись до института, мы прошли длинными коридорами в актовый зал, где стояли столы приёмной комиссии. Мы нашли место, где принимали документы на РИФ.  Очень милая женщина по имени Камилла Ивановна (она потом преподавала нам русский язык) посмотрела на мои бумажки и сказала: «А зачем вашей девочке поступать на вечерний? У нас открылось новое отделение книговедения при нашем факультете, и я советую вам подать документы именно туда». «А какие предметы там проходят?» - отважилась спросить я.  «Литературу, русскую и зарубежную, иностранный язык, историю книги, библиографию», - ответила Камилла Ивановна, и я вдруг почувствовала: вот оно, то самое! Мне так захотелось поступить именно на это отделение, что аж сердце заколотилось. Мы с папой переглянулись, и он всё понял.  «Трудно будет туда поступить?» - опять спросила я.  «Ну, у вас же медаль. Первый экзамен – сочинение, и если вы напишете его на пять, вас примут».

Мы сдали документы и поехали домой. Честно говоря, я никак не готовилась ни к каким экзаменам, даже к сочинению. В то время я не умела заставить себя заниматься методически, целенаправленно и чаще всего полагалась на «авось».

Как ни странно, сдать экзамен оказалось проще, чем пройти медицинский осмотр. Тётенька-врач по фамилии Чуланова взяла мою медицинскую справку (форма 286), посмотрела на меня и потребовала принести ей выписку из истории болезни. Я потащилась в нашу поликлинику на Миллионной улице и взяла эту дурацкую выписку.  Заглянула в неё: свинка, корь, коклюш – ну, и что? Когда я привезла выписку, Чуланова посмотрела в неё и вдруг спросила: «А почему здесь не указан полиомиелит?»  «Какой полиомиелит? – ошарашено спросила я. – Никакого полиомиелита у меня отродясь не было».  «Как не было? – удивилась Чуланова. – А почему у вас руки такие короткие?»  От обиды у меня слёзы навернулись на глаза.  «Они у меня всегда такие были. Мой папа говорил, что в детстве, когда я сидела, они не доставали до сиденья». И правда, папа всегда говорил: «Танькины ласты».  Чуланова с большим недоверием посмотрела на меня и поставила на справке свою высочайшую подпись. «Вот дура!» - подумала я.

Сразившись с медициной, я отправилась на экзамен. Мне практически не удалось познакомиться ни с кем из абитуриентов, я поступала одна и не знала никого из поступавших. Нас собрали в не очень большой аудитории, в которой ряды поднимались уступами к задней стене помещения. Строгая тётенька предупредила нас о вреде и опасности списывания, нам раздали проштемпелёванные и пронумерованные листы для сочинения, и тётенька написала на доске темы: лирика Некрасова, что-то  из Маяковского и свободная тема: «Книга есть главное и могущественнейшее оружие социалистической культуры. (М. Горький)».

Я поняла, что крупно вляпалась. Ни Некрасова я не знала настолько хорошо, чтобы написать сочинение, ни Маяковского. Оставалась только свободная тема. С Горьким-то я всё-таки дружила, как-никак мы родились с ним в один день. Кроме того, я была полностью согласна с этим его утверждением.

План сочинения было писать необязательно, однако я набросала его, просто для себя.  Он был не очень подробным и включал в себя всего четыре пункта. А потом я напрягла свои мыслительные способности и написала то, что мне пришло в голову по этому поводу.  У меня была с собой одна-единственная шпаргалка: цитата из  «Евгения Онегина», выписанная мелким почерком на крошечном кусочке бумаги:

В которых отразился век
И современный человек
Изображён довольно верно
С его безнравственной душой
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданный безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.

Я ввернула где-то эту цитату, а закончила сочинение очень модным в то время рассуждением по поводу воспитания молодого строителя коммунизма.

Как оказалось впоследствии, я написала это сочинение точь-в-точь  по учебнику Лидии Васильевной Щепиловой «Введение в литературоведение». Щепилова – та самая дама, которая присутствовала на нашем экзамене. В то время я ещё не читала её учебника, но мыслила так же, как она. Не знаю, кто проверял наши сочинения, но если это была сама Щепилова, то не удивительно, что я получила за него пятёрку.

Кстати, во время экзамена она выгнала трёх девиц, которые нахально пытались списывать со своих тетрадей: сначала двух, а потом ещё одну.  Я сдала своё сочинение и отправилась восвояси. К следующему экзамену я даже не пыталась готовиться, потому что находилась в каком-то трансе, в апатическом состоянии, когда всё безразлично. Приехав в институт, чтобы узнать результат экзамена, я не нашла себя в списках: то ли не туда смотрела, то ли просто не увидела от волнения. Я бросилась к Камилле Ивановне.  «Ваша фамилия Жданова? « Да».  «Всё в порядке, вы приняты».

Боже мой, я студентка! Меня приняли, приняли, приняли! Я добилась своего, я могу разжать зубы! Я вышла на свою дорогу, и никто – никто! – не столкнёт меня с неё.  Для меня  начинается новая жизнь!

37