Любимого папиного режиссёра Владимира Дмитриевича Дегтярёва я видела не раз и прекрасно его помнила. У него было хорошее, прямо-таки лепное русское лицо, широкая, статная, плечистая фигура. Владимир Дмитриевич потерял руку на войне, она была отрезана у него прямо до середины плеча. Меня поражало, как это он может рисовать одной рукой и делать всё остальное? Папа всегда с удовольствием работал у Владимира Дмитриевича, а тот старался взять папу к себе на фильм. Я помню, что они вместе сняли фильмы «Мы за солнышком идём», «Добрыня Никитич», «Краса Ненаглядная», «Чудесный колодец». А самый известный из их совместных фильмов – это «Кто сказал мяу?» В ней папа снимал, помимо других сцен, драку щенка с кошкой. Уж в драках-то папа знал толк. Художником обычно Владимир Дмитриевич брал себе Толика Курицына.
У Владимира Дмитриевича была замечательная супруга, кажется, её звали Татьяна Михайловна. Она прожила с ним много лет и выносила все его художества, а это было не так-то просто. Например, папа рассказывал об одном эпизоде из их бурной жизни. Как-то раз Владимир Дмитриевич заявил, что жены не будет дома, поэтому он приглашает к себе всю тёплую компанию. Сколько их там было и кто именно – не важно. Важно то, что мужики крепко выпили и решили помыться в ванне. Отправились они в ванную комнату сразу вчетвером, среди них был папа и сам Владимир Дмитриевич. На кухне стояла газовая колонка, которая нагревала воду для ванной. И вот, когда они все разделись догола, на кухне раздался взрыв, от которого лопнуло и разлетелось на куски стекло в стене между ванной комнатой и кухней. Эти умники зажгли колонку, забыв включить воду, чего делать совсем не рекомендуется, но спьяну они об этом совсем забыли. «Надо посмотреть, что там такое», - заявил Владимир Дмитриевич, и все четыре новоявленных Адама во главе с хозяином дружно, строевым шагом вышли из ванной в коридор и прошествовали на кухню. Но в это же время в коридор выскочили две бабушки-старушки, соседки Владимира Дмитриевича. Увидев эту нагую гвардию, они могли только прошелестеть «О-о-о!» и в страхе прижаться к стене. Дружная четвёрка, нисколько не смутившись, прошла на кухню, где и держала военный совет, стоит ли возиться с этой скрёбаной колонкой. Порешив, что теперь «хрен помоешься», они вернулись к прерванной попойке. Как ни странно, но очень скоро появилась Татьяна Михайловна (может быть, старушки её вызвонили), и герои приключения поспешили убраться подобру-поздорову. А супруги остались выяснять отношения уже в который раз за свою долгую совместную жизнь. Конечно, Татьяна Михайловна любила своего Володю, иначе просто бы не выдержала его фокусов. Разумеется, Владимир Дмитриевич не всегда бывал таким. В принципе, он был хорошим крепким режиссёром, с очень точным зрительским посылом. Его фильмы хорошо воспринимались разной аудиторией, и его даже однажды отправили во Францию, кажется, на какой-то кинофестиваль или, может быть, на стажировку. Папа рассказывал, что там Владимир Дмитриевич встретился с Пикассо, который провёл его в незапирающийся сарай рядом со своим домом. В этом сарае лежало множество его картин, только без подписи. Без его подписи они ничего не стоили, поэтому их никто не крал. Пикассо взял одну из этих картин, подписал её и подарил Владимиру Дмитриевичу. А ещё я помню одну папину рубашку в чёрно-бело-серую клетку, которую Владимир Дмитриевич привёз из Франции и не то продал, не то подарил папе. На отце все вещи смотрелись прекрасно, и хотя рубашка была ему немного велика, никто этого не замечал, и папа долго носил её, а мне доводилось не раз стирать её. Владимир Дмитриевич всё мечтал о том, как он выйдет на пенсию и будет возиться на своём дачном участке, но этому не суждено было сбыться: после выхода на пенсию он очень быстро умер от инфаркта. Папа всегда очень тепло вспоминал о нём.
Одним из важных участников этого постоянного дивертисмента был Володька Сидоров – совсем молодой парнишка в то время. Когда он пришёл на студию, ему было лет восемнадцать, наверное. Он много лет пробегал в ассистентах оператора, и ему давно следовало бы самому стать оператором, но у него не было высшего образования. Семь лет подряд он поступал во ВГИК на операторский факультет, но всякий раз заваливался на сочинении. Он сажал столько ошибок и высказывал свои мысли на бумаге так неумело, что при всём желании его никак нельзя было пропустить. Папа даже советовал ему отправить на экзамен меня, к этому времени я уже подросла и писала хорошие и вполне грамотные сочинения. В конце концов, вгиковское начальство сжалилось над Володькой и закрыло глаза на его глупые сочинения. Раз ты такой настырный, Бог с тобой, учись. Когда Володя был ещё совсем молоденьким, он по-мальчишески любил пирожки, за что и получил своё прозвище «Вовка-пирожки»». А ещё говорили, что у него нос такой, каким пирожки нюхают. Володя стал хорошим оператором, но, к сожалению, стал таким же хорошим выпивохой, как и представители старшего поколения. Мало того, благодаря своей необыкновенной поворотливости, когда дело касалось спиртного, он, словно новоявленный Гермес, буквально летал по воздуху с кошёлкой, в которой звенели пустые бутылки, в винный магазин и моментально прилетал обратно, но уже с полными бутылками. Это вам не Паша Петров, которого только за смертью посылать!
Ещё одним членом этого тесного кружка был Володя Данилевич. Я помню его стройным молодым человеком с интеллигентным лицом и приятным голосом. Сначала он был таким же кукловодом, как и мой отец, а потом сам стал режиссёром. Он производил на меня очень приятное впечатление, и мне странно было слышать, что Володя крепко выпивает вместе со старой гвардией. Потом получилось так, что я его долго не видела, а когда увидала, пришла в ужас: они сидели вдвоём с Толькой Курицыным, и их невозможно было отличить друг от друга – просто две старые сизые морды. К этому времени я была уже вполне взрослой особой, и мне невыносимо жаль стало того милого и приятного Володю Данилевича, которого я помнила с детства.
Колоритной фигурой на студии был Олег Бебрис, по прозвищу «Ваня». Кажется, он был обычным осветителем или электриком. Ну что можно сказать о нём? По мне, так он был отличным мужским экземпляром. Крупным, здоровым, простым и незатейливым. На мужественной физиономии – глубокий шрам. По-видимому, за эти самые отличительные качества представительницы женского пола его и ценили. Была там одна дамочка, которая жила неподалёку от студии, где-то на Арбате, чьей благосклонностью он неизменно пользовался. Когда мужикам не хватало денег на выпивку (а им часто не хватало), они начинали уговаривать Олега пойти к этой дамочке и честным трудом заработать на бутылку. Бебрис отнекивался, говорил, что она ему надоела, но ребята наседали на него: «Надо, Ваня, надо. Видишь, общество просит?» И «Ваня» покорно вздыхал и отправлялся по поручению общества на заработок. Ребята алчно ожидали его возвращения. Минут через 30-40 он возвращался с деньгами в детском потном кулачке. Его встречали приветственными криками, и уже через минуту Володька Сидоров нёсся с заветной кошёлкой в магазин.
Другим осветителем был Виктор Гусев, которого все называли просто Витькой. У него было много странностей. Во-первых, он косил. Во-вторых, он никогда не мылся и даже не переодевался. Он покупал себе какой-нибудь спортивный трикотажный костюм и носил его зимой и летом, не снимая. Говорили, что однажды ребята со студии бросили его в воду, но возможно, это сделали женщины - справиться с Витькой не составляла большого труда: ростом он был чуть повыше папы и отнюдь не Геркулес. Кажется, женщинам хотелось посмотреть, как он будет раздеваться. Но Витька не оправдал их ожиданий: он так и остался в своём мокром спортивном костюме, который высох прямо на нём. Витька вечно слонялся по студии, повторяя какое-нибудь полюбившееся ему словцо или присказку, которые он услышал от ребят, и всякий раз хохотал, как будто слышал это впервые. Он мог сорок раз за день пропеть что-нибудь вроде следующего шедевра:
Куранову не спится,
Едят его клопы.
А он их не боится
И льёт на них воды.
И при этом ржал, как конь. Ребята прозвали Витьку «гладиатором», подразумевая, что он с женщинами не спит, а только их гладит. Конечно, какого-то винтика у него в голове не хватало, но в общем, он был добрым и совсем не вредным парнем. Помню, произошёл забавный случай с ним и Олегом Бебрисом. Время от времени Витька забирал из детского сада сынишку какой-то женщины, скорее всего, своей пассии. Как-то раз он не смог пойти туда вовремя и попросил Олега сходить за малышом. Тот поворчал, но потом согласился. Через некоторое время он вернулся, ведя за руку маленького мальчика. Когда Витька увидел мальчонку, он завопил: «Ты кого привёл?» Олег, невозмутимый, как все прибалты, спокойно ответил: «Твоего мальчишку. Кого просил, того и привёл». «Это не мой мальчишка! Ты привёл чужого мальчика!» - заорал Гусев. В общем, пришлось ему в спешном порядке бежать в детский сад менять ребёнка, а там уже шёл кипеж по поводу пропажи мальчика, чья мать почти валялась в обмороке. А во всём был виноват окаянный мальчишка, которому очень понравился большой и симпатичный дядя, поэтому он доверчиво согласился пойти с ним домой. Бебрис же был совсем не виноват, потому как он подошёл к первому попавшемуся мальчонке и спросил: «Ты Игорёк?» - «Да». – «Пойдём домой?» - «Пойдём». Ну, вот и пошли. Разумеется, все колотушки достались Витьке Гусеву.
Вышеупомянутый Куранов, или «Кураныч», как его называли на студии, был знатным мастером по куклам и таким же знатным выпивохой. Папуля часто упоминал его в своих рассказах о студии, но мне почему-то больше всего запомнилось то обстоятельство, что Куранов получил квартиру в 25-этажном доме на Проспекте Мира, прозванном «избушкой на курьих ножках». Всякий раз, проезжая мимо этого дома, я думаю о том, что здесь жил Куранов, хотя мне следует скорее помнить о том, что здесь живёт мой племянник Алексей Львович Жданов.
Особую группу составляли два очень хороших художника, ставших затем режиссёрами – Николай Николаевич Серебряков и Вадим Курчевский, а также жена Серебрякова Алина Спешнева. Мне кажется – и раньше казалось – что талант Николая Николаевича был больше, чем требовалось для мультипликации. То есть, он был прежде всего художником, а в мультипликацию пришёл, потому что ему это было удобно. Николай Николаевич был высоким и статным мужчиной, прекрасным художником, и кроме этого, хорошо играл на гитаре и пел, чем весьма восхищал моего папу. Его жена Алина была тоже высокой, стильной, интересной женщиной. Но, если Николай Николаевич казался мне скорее широким, то Алина казалась какой-то текучей: её светлые волосы словно бы стекали ей на плечи, длинные руки стекали вдоль тела, высокие ноги стекали от бёдер к ступням, длинная юбка стекала по бёдрам и икрам к щиколоткам. Она подрабатывала на Мультфильме и в то же время была главным художником в театре Образцова. Впрочем, и Николай Николаевич, и Алина пришли на студию попозже – возможно, уже в шестидесятых годах. Их приятель Вадим Курчевский был похож на молодого Арамиса: темноглазый, темноволосый, кудрявый, с чёрными усиками на бледном красивом лице. Курчевского знала вся страна: под псевдонимом «Уголёк»: он вёл детские телевизионные передачи, посвящённые рисованию. Передачи были короткими, но очень популярными. Думаю, что очень многие люди, которым сейчас лет по пятьдесят, помнят «Уголька». Так вот, эта троица, хотя порой и смешивалась с другими компаниями, всё же существовала сама по себе. И выпивали они сами по себе. Однажды вахтёр Булыга даже накатал на них докладную, в которой говорилось, что такие-то и такие-то, «а также девица Алёна» нарушали трудовую дисциплину и распивали спиртные напитки в рабочее время. Вся студия вместе с начальством потешались над служебным рвением Булыги и его канцелярским слогом.
У Николая Николаевича и Алины долго не было детей. Наконец ей удалось доносить и родить сына. Но не бывает полного счастья на земле: когда этому мальчику было лет восемь, Алина упала с балкона на асфальт с высокого этажа и разбилась насмерть. Мне было её очень, очень жалко, потому что она была красивой и доброй женщиной, талантливой художницей. Она несколько раз доставала мне билеты в театр Образцова, но это было уже много позже, когда я уже работала в своём магазине. А в то время я знала только Вадима Курчевского, но папа мало рассказывал о нём.
Папа рассказывал об Олеге Масаинове, ещё одном замечательном кукольнике. У Масаинова был туберкулёз, и одно лёгкое у него было удалено. Мне очень страшно было об этом слышать: мне казалось, что такой человек никак не может жить. И увидев его воочию, я никак не могла поверить, что человек без целого лёгкого может ходить, нагибаться, разгибаться, говорить и, главное, смеяться. Как это он умудрялся делать своих чудесных кукол? Сначала я смотрела на него, как на живого покойника, но потом, увидев его, скажем, в десятый раз, я поняла, что он вовсе не собирается помирать. Да, он был худым и бледным, ходил, всегда наклонив корпус вперёд, но был вполне живым и трудоспособным. Насколько я помню, Масаинов не пил и не курил, но папа великодушно прощал ему эти серьёзные недостатки ради его немощей.
Конечно, для меня все папины друзья-приятели были очень взрослыми дядями, а я для них – маленькой девочкой, Лёвиной дочкой, но поскольку я часто слушала папины рассказы о своих коллегах по работе, они становились частью и моей жизни. Сама атмосфера студии притягивала меня гораздо сильнее, чем тухлый дух вагона-ресторана, где работала мать, или прокопчённый завод, на котором работала Геруся. Но я почему-то никогда не мечтала о том, что буду работать на студии. Почему? Почему моя мечта о письменном столе с раскрытой пишущей машинкой и полке с иностранными словарями была для меня такой притягательной? Я же не могла тогда сказать о себе, что у меня больше филологических способностей, чем художественных, я и сама не знала, чего там больше, чего меньше. Мне и позже никогда не хотелось там работать, хотя мне нравилась богемная студийная атмосфера. Мне даже не сразу пришло в голову удивиться тому, что папа сидит в кукловодах и не рвётся в режиссёры. Много позже, когда из его рассказов я поняла, что режиссёры получают гораздо больше, чем кукловоды - они получают постановочные, а кукловоды только небольшую премию – я стала спрашивать его, почему он не хочет стать режиссёром. «Ты, что, совсем с ума сошла? – отвечал папа. – Ты хочешь, чтобы я умер от инфаркта, как Ломидзе?» (Ломидзе действительно умер от инфаркта, едва сдав свой первый фильм). «Разве все режиссёры умирают от разрыва сердца?» «Все, - отчеканил папа, - а я вот не хочу». Так и не стал. А мне так хотелось побыть режиссёрской дочкой.
Но эти разговоры мы вели, когда мне было лет четырнадцать. В свои же девять-десять лет я смотрела на студийцев, что называется, папиными глазами и изо всех сил старалась разобраться в их характерах и взаимоотношениях, но всё это я делала всё равно с папиной подачи.
***
Тётина стезя меня также не привлекала, хотя, как много позже мне стало ясно, тётя лелеяла надежду на то, что я стану воспитательницей, как и она. Лучшей доли тётя себе просто представить не могла. Однако, хотела я этого или нет, мне всё равно пришлось познакомиться с её работой очень-очень близко. Летом 1957 года тётя забрала меня с собой в посёлок Катуары по Савёловской железной дороге, куда выехал на летний отдых её детский сад.
Дача представляла собой довольно большой участок с двухэтажным деревянным домом с двумя застеклёнными верандами. Места в доме хватало только для детей, воспитатели и заведующая детским садом Клавдия Иосифовна Гришина снимали комнаты по соседству. Технички, они же ночные няни, спали в группах с ребятами. Изолятор, кухня, баня располагались в отдельных маленьких помещениях. В детском саду было всего две группы: старшая и младшая. Тётя работала в старшей группе (она всегда работала в старших группах), её напарницей была совсем молодая девушка, лет двадцати, наверное, которую звали Антонина Григорьевна. С разрешения заведующей, тётушка взяла меня к себе в группу. Как ни странно, в группе оказалась ещё одна девочка моего возраста – Таня Вишнёва. Она не была чьей-то дочкой или племянницей, просто каким-то образом её отправили отдыхать с детским садом, потому что она была из очень бедной семьи, и у неё не было отца. Возможно, её мать работала на предприятии, которое шефствовало над этим детским садом, или это шло по линии РОНО (Районного Отдела Народного Образования). Во всяком случае, нам с Таней обеим было гораздо веселее оттого, что мы с ней были ровесницами и могли дружить на равных. Надо сказать, что и с ребятишками постарше мы тоже подружились, но всё же небольшая разница в этом возрасте имеет большое значение. Мы прыгали вместе с ними через верёвочку (кстати, тётя тоже прыгала), возились с ними в песке, иногда играли с ними в куклы. Распорядок дня для нас был абсолютно таким же, как для остальных детей. Может быть, нам чаще приходилось помогать накрывать столы, прибирать кровати или убирать игрушки. На даче я впервые увидела, как тётя промывает «сободиловкой» волосы своим ребятишкам, главным образом, девочкам, чтобы вши не водились. От «сободиловки» сильно пахло эфиром, и этот запах мне нравился, хотя от него немного кружилась голова. Тётя ловко мазала кусочком ваты, пропитанном сободиловкой, девчоночьи волосы, а потом старательно расчёсывала и заплетала их в косы. Девчонки держали в руках наготове косоплётки и наглаженные ленты. Они должны были подавать их тёте по первому её требованию, иначе она сердилась. Да, кстати, ленточки нам с Таней тоже доводилось гладить довольно часто – на всех девочек сразу. У меня даже был такой детский электрический утюжок, специально для лент или кукольных платьев (папа подарил). Если вспомнить, что тётя норовила завязать каждой девочке, имевшей косы, по три ленты сразу, то объём работы сразу становится ясен: ленточек по тридцать каждый день.
В детском саду была ещё и прачка Юлия Николаевна Малышева, ещё не старая, но какая-то измученная женщина со следами былой миловидности. У неё был муж-пьяница-мастер-на-все-руки и трое детей. Две девочки - Надюшка и Танюшка - были ещё маленькие, и Надюшка была в старшей группе, а Танюшка в младшей. Их брат Васька достиг уже восьмилетнего возраста, но на лето его, точно так же, как меня, поместили в старшую группу к моей тёте и Антонине Григорьевне. Мы называли тётю Еленой Львовной и обращались к ней на «вы», как и все ребята. Надо сказать, что Васька уже был мастером на все руки (выпивать он стал позже) и с помощью ножовки, молотка и гвоздей строил маленькие деревянные домики для ребят и вместе со своим отцом соорудил деревянный корабль с мачтой, где ребята с удовольствием играли.
Что же произошло знаменательного в это лето 1957 года? Самым главным событием стал Международный Фестиваль Молодёжи и Студентов, который проходил в Москве именно этим летом. Все, кто был свидетелем этого события, вспоминают, что это было замечательное, незабываемое событие. Впервые за много-много лет железный занавес, намертво отделявший нашу страну от всех остальных стран, раздвинулся, и огромное количество молодёжи с разных концов мира хлынуло в СССР. Все говорили и говорят, что несмотря на всяческие предосторожности, общение наших людей с иностранцами было достаточно свободным, часто спонтанным, совсем не таким, как на последнем Московском Фестивале, который прошёл в начале восьмидесятых годов. В пятьдесят седьмом году молодые люди встречались друг с другом на улицах, площадях, в кафешках, а не только на специально организованных мероприятиях. Молодёжь быстро училась понимать друг друга без знания языка – на понятном всем языке улыбок, дружеских похлопываний и рукопожатий. Даже по документальным фильмам тех лет это видно. Короче говоря, это был всенародный праздник, который мне увидеть не дали, «а счастье было так возможно, так близко…» Ну чего стоило родителям взять меня на день-другой в Москву, чтобы я могла всё увидеть своими глазами и запомнить на всю жизнь? Ведь мне было уже десять лет! Однако мать была счастлива оттого, что сумела запихнуть меня на дачу, что я не путаюсь у неё под ногами, а отцу почему-то такая мысль тоже не пришла в голову. Сама я и рот не смела раскрыть, так уж меня воспитали. Вот и просидела весь фестиваль на этой даче.
Зато тётя научила меня правильно выговаривать звук «р». Близился родительский день и вместе с ним праздничный утренник, на котором мы вместе с Таней Вишнёвой и Васькой Малышевым должны были читать стихи Матусовского о Родине:
Реки широкие, горы крутые,
Воды глубоких морей и озёр -
Всё ты вместила, родная Россия,
В свой необъятный, бескрайний простор!
Вот это четверостишие мне и предстояло исполнить. В нём звук «р» повторяется 11 раз. Конечно, тётя не могла допустить, чтобы я каркала, как ворона, произнося эти патриотические строки. И тут надо отдать ей должное: за две недели, оставшиеся до праздника, она выучила меня произносить «р» по-русски, а не по-французски, за что я благодарна всю свою жизнь. Не научи она меня этому, одним крупным комплексом у меня было бы больше.
Однако тётушка сумела создать у меня другой комплекс: на даче я растолстела. Трудно, конечно, сказать, случилось бы это со мной, если бы я не поехала к тёте в детский сад. Быть может, это было заложено в моём организме изначально, но факт остаётся фактом. Тётя всех детишек кормила на убой, пища была питательной, режим не нарушался, спали мы прекрасно. Движения тоже хватало, но при всех наших играх и детской подвижности тётя умудрялась повысить весовую категорию каждого ребёнка в своей группе на три-пять килограммов за лето. Тощих к сентябрю у неё не оставалось. Каким бы тощим ребёнок ни был в начале июня, к концу августа он превращался во вполне упитанного дитятю Ну, а для меня этот детскосадский режим оказался просто губительным. И до этого-то никто не мог сказать, что я худышка, но после тётиных забот я превратилась почти в пышку. Причём впервые я это ощутила очень странным образом. Тётя вместе с Клавдией Иосифовной отправились куда-то в посёлок за покупками и меня прихватили с собой для подмоги – сумки нести (один из моментов трудового воспитания). День был жаркий, шли мы какой-то дорожкой вдоль поля, и вдруг я почувствовала, что мне очень больно шагать. При каждом шаге где-то в области паха, там, где край трусиков и чуть ниже, я ощущала режущую боль. Я не понимала, что со мной, но начала жаловаться. Тётя сначала обвинила меня в пустых выдумках, но Клавдия Иосифовна урезонила её, и они решили посмотреть, что же такое со мной происходит. Мы дошли до края леска, где никого не было, и Клавдия Иосифовна заглянула мне под платьице. А произошла очень простая вещь, которая потом мучила меня всю жизнь: у меня располнели ноги, и при ходьбе ляжки стали тереться друг о друга. От жары, едкого пота и немилосердного трения на них образовались ранки. С каждым шагом пытка становилась всё ужасней, и я с трудом добрела до дачи. Клавдия Иосифовна, которая сама была полной женщиной и, наверное, страдала от тех же неприятностей, очень сочувствовала мне. Тётя дала мне намазать ноги своим любимым «Бархатным» кремом, но он очень щипался. Тётя дала мне тальк, но он тоже не помогал. Для всех, у кого такая же беда, сообщаю: в жару надо мазать ляжки очень жирным кремом типа «Люкс» и ходить как бы на смазке. Но до этого я додумалась много, много позже. Сколько я этой боли за свою жизнь вытерпела, один Бог ведает. Ничто не помогало: все длинные штаны тут же протирались между ног, рваные нитки скручивались в жгуты и ещё сильнее растирали раны. В жару и в трусах-то было невмоготу, какие там штаны! Можно безумно натереть обувью ноги, и вас все будут жалеть. Но как объяснить людям, что можешь передвигаться только раскорякой? И любой мой поход тут же превращался в мучение. Мало того, что из-за плоскостопия я вообще была плохим ходоком, так тут прибавилась ещё одна морока.
Ну, и сложился заколдованный круг: я мало двигалась, потому что мне было больно и неудобно ходить, и из-за этого толстела; чем больше толстела, тем труднее мне было ходить. Когда я вернулась в Москву, все соседи заметили во мне эту перемену, только мои родители никак на неё не среагировали, а надо было. Если бы они сразу предприняли бы какие-нибудь шаги – ограничили меня в питании, отправили в бассейн, показали эндокринологу – может быть, моя жизнь сложилась бы как-то по-иному. То, что я так рано стала толстухой, очень испортило мне жизнь.