Каждое утро, когда мы приходили в школу, нас встречала Екатерина Андреевна. Обычно она стояла на лестничной площадке справа от раздевалки. Мы здоровались с нею, а она следила за тем, как мы раздеваемся и проходим к площадке слева, где у входа на лестницу, у самых дверей стояли двое дежурных и проверяли, есть ли у нас дневники. Если дневника не было, ученика заворачивали обратно – беги домой за дневником. Что было делать? С одной стороны дежурные не пускают, с другой директриса стоит. Мимо неё не проскочишь, обязательно спросит, почему пытаешься пройти не с того хода. Мало того, ещё увидит на тебе капроновые чулки или косу, прикреплённую шпильками на затылке, а не ленточками, - всё, привет! – будет тебе проработка. Пока мы были маленькими, нас это не касалось, а когда подросли, столкнулись со строгими понятиями нашей директрисы о том, как должны выглядеть ученики. Патлатых мальчишек не допускали к занятиям, пока не постригутся. Ни о какой косметике, кольцах, серьгах в школе мы и не помышляли. Чулки полагались, если не в резиночку, то ни в коем случае и не капроновые – только фильдеперсовые или фильдекосовые, желательно без шва. Крашеные и завитые волосы не поощрялись, хотя, конечно, ослушниц наголо не стригли. В общем, дисциплина в нашей школе приближалась к той, какая была в дореволюционном институте благородных девиц – ну, почти. Естественно, на переменах мы бегали по лестницам и коридорам, а мальчишки порой устраивали «кучу-малу», и все вопили громкими голосами – только не при Екатерине Андреевне. Одно её присутствие заставляло нас вести себя гораздо сдержанней – и учеников, и учителей.
Почему-то у нас было много преподавателей, имевших отчество «Андреевна» или «Андреевич». Завуча младших классов звали Анна Андреевна, одну из математичек Лидия Андреевна, одну из историчек Галина Андреевна, химичку Евгения Андреевна, учителя пения Лев Андреевич. Помимо этой мощной когорты, в школе трудилась плеяда других замечательных учителей, среди которых особенно выделялись наши преподаватели физкультуры, муж и жена – Василий Степанович и Лидия Петровна Дрючины. Не могу не скаламбурить: ох, и дрюкали они нас!
Лидия Петровна, темноволосая, черноглазая, чернобровая и краснощёкая, крепко сбитая женщина, занималась с учениками младших классов. Поскольку с нами физкультурой занималась сама Светлана Алексеевна, мы с Лидией Петровной мало имели дела, но я всё равно её побаивалась. Вообще следует сказать, что преподаватели физкультуры часто бывают грубоватыми. Ну и Лидия Петровна особенно в выражениях не стеснялась, если мы делали что-то не так. Конечно, спортсменка из меня была никакая: я была маленькая, тяжёлая, толстенькая, конечности коротковаты, спортивного азарта – ноль. Очень скоро – в пятом классе – мы попали в руки Василия Степановича. Такие, с позволения сказать, спортсмены, как я, были для него чистой морокой. Но однажды и мне довелось блеснуть на спортивном небосклоне. Началась третья четверть, и мы встали на лыжи и отправились в Сокольнический парк. Там Василий Степанович и мальчишки взяли быстрый старт и развили хорошую скорость. Девочки, не торопясь, трусили вслед за ними по той же лыжне и очень скоро намного отстали от мальчиков. Почему-то лыжи они не любили, им нравилось кататься на коньках. А я, наоборот, вспомнив своё раннее лыжное детство, бодро бежала прямо след-в-след за мальчишками. Сердце у меня колотилось, перед глазами плыли зелёные и красные круги, но до места сбора я добежала вместе с ними. Василий Степанович был немало удивлён, когда увидел меня среди кучи мальчишек. Разумеется, он не ожидал от меня такой прыти. И он включил меня в соревнования по лыжам между школами по городу Москве. Но тут мне не повезло: бежала я быстро, но проезжая какую-то рытвину, упала. Пока я выбиралась из неё, потеряла много времени. На том моя спортивная карьера и закончилась. Когда мы учились уже в шестом классе, к нам пришёл новый учитель физкультуры Леонид Михайлович Фёдоров. «Лёнька», как мы его нахально между собой называли, стал теперь заниматься с девочками, а «Васька» забрал себе мальчиков. Они оба были очень хорошими преподавателями, но физкультуру я никогда не любила, как и точные науки.
Мне не повезло с моей школой именно потому, что у нас были такие замечательные преподаватели физкультуры. Они сумели так заинтересовать ребят спортом, преимущественно лёгкой атлетикой, что физкультура стала чуть не главным предметом в нашей школе. Хороших спортсменов поощряли, им прощали промахи по другим предметам, их отпускали с занятий на сборы и соревнования. В школе постоянно работали секции по лёгкой атлетике, и вся школа знала наших чемпионов в беге, прыжках, толкании ядра и метании копья. Конечно, грех был не заниматься спортом в наших Сокольниках, где нельзя плюнуть, чтобы не попасть в стадион. На небольшом пространстве рядом с нашей школой размещались целых три стадиона. Зимой там устраивались катки, а уж на лыжах можно было бегать где угодно. Но меня это всё не вдохновляло. Я никогда не была особенно подвижным ребёнком. Я всегда была «книжной» девочкой. Моей самой сладостной мечтой было сидеть в комнате, подобной шатру, затянутой голубым атласом, на низком диване с подушками, под лампой с красным абажуром и читать «Три мушкетёра», а на полу чтобы лежала груда апельсинов. Какие уж тут прыжки в длину и высоту!
Наша школа, не имевшая официального статуса спортивной, постепенно превратилась именно в спортивную. А мне хотелось совсем иного: литературного или театрального кружка, углублённого изучения иностранного языка или даже двух. Но у нас это как-то не приживалось: уж очень сильна была спортивная струя. Однажды объявилась у нас одна дама, предложила заниматься художественным чтением и сказала, что знает наизусть всего «Евгения Онегина». Я страшно загорелась этой идеей и тоже решила выучить «Евгения Онегина» наизусть. Однако эта женщина больше не появилась у нас, и никакого кружка не образовалось. Я же фанатично зубрила «Онегина» главу за главой и успела выучить целых шесть глав, потом мне надоело. Кроме того, почему-то это моё занятие страшно раздражало Виталия Палыча. Зубрила-то я вслух, дома.
Пока я занималась физкультурой только у Светланы Алексеевны, я была не намного хуже других. Я с удовольствием приседала и размахивала руками, переворачивалась через голову на мате или пыталась сделать «берёзку». Конечно, я не могла, как Наташа Шинкина, свернуться в кольцо или без посторонней помощи встать на «мостик», но меня это как-то не смущало. Меня больше раздражало то, что в один год надо было заниматься обязательно в белой футболке, а на следующий – в голубой с длинными рукавами, сатиновые шаровары должны были быть то длинными, то короткими, то синего цвета, то чёрного. Поскольку мать со временем совсем перестала за мной следить, у меня вообще никакой физкультурной формы не было, и я одалживала её у Галки, а позже даже брала в школу Виталькины сатиновые домашние шаровары. Однажды Василий Степанович стал при всех позорить меня за мой неряшливый спортивный вид, а что я могла ему ответить? То, что мать мне ничего не покупает? Что я даже не могу попросить её купить мне физкультурную форму, потому что понятия не имею, где она и когда появится? Я стояла в строю и молча глотала слёзы – очень привычное мне занятие в ту пору.
Кого и что я любила в школе? Ну, конечно, Светлану Алексеевну и многих из наших мальчиков и девочек, хотя в начальных классах у меня ни одной близкой подружки среди одноклассниц не было. Мне нравилась Люда Кривич, наша староста, нравилась Алла Некрашевич, добрая и милая девочка, мы немного дружили с Таней Сосновиковой, с которой я сидела за одной партой. Мне хотелось быть такой же аккуратной, как Наташа Анисенкова, и иметь такой же красивый почерк, как у неё. Из наших мальчиков мне нравился темноглазый, смуглый и хорошенький Володя Балабан и русый сероглазый, тоже хорошенький Серёжа Трофимов. С Серёжей я одно время сидела нас одной парте, но он постоянно был погружён в созерцание своих собственных ногтей. Мне кажется, я их до сих пор помню и слышу голос Светланы Алексеевны: «Серёжа, перестань рассматривать свои ногти! Лучше ответь на мой вопрос». И Серёжа, и Володя учились так себе, а вот Валерик Никитенков – это была звезда. Тоненький, высокенький, не такой красавчик, как эти двое, Валерик был способнее, наверное, всех наших мальчиков, вместе взятых. Всегда аккуратный, чистенький, с аккуратно обёрнутыми книгами и тетрадями, всегда готовый к ответу, спокойный, вежливый, несуетливый, приветливый. Чудо, а не мальчик. У него были тонкие черты лица, серые глаза и не то русые, не то светло-каштановые волосы. Впрочем, цвет волос никакого значения не имел, потому что всех мальчиков тогда стригли либо просто под нуль, либо оставляли небольшую чёлочку. Так вот, пожалуй, больше всех мне нравился именно Валерик. И он ко мне очень хорошо относился. Я несколько раз приходила к нему домой. Валерик жил в доме прямо напротив нашей школы, в такой же деревянной развалюхе, в каких жили все мы. Мы приходили к нему сразу после уроков, бабушка усаживала Валерика обедать, а мне давала бутерброд с колбасой. Я с благодарностью его съедала и ждала, пока Валерик пообедает. Потом мы садились прямо на пол и играли в какую-нибудь настольную игру, которых у Валерика было в изобилии – во всяком случае, больше, чем у меня. Ещё я брала у него книги: это именно он дал мне впервые прочитать «Трёх мушкетёров». Своей книги у меня не было, и я сначала прочитала «Двадцать лет спустя», потому что мать привезла её не то из Ташкента, не то из Ашхабада, а потом я уже прочитала Валериковых «Трёх мушкетёров». Наши с ним фамилии часто упоминались вместе, потому что мы были, как выражался мой папа, «проплёванные отличники», и мне это было приятно. «Валерик Никитенков и Таня Жданова» - совсем неплохо звучит. Мы сидели с ним в одном ряду, стало быть, были в одном пионерском звене, нас всегда привлекали вместе к каким-то выступлениям, чтению стихов или составлению докладиков. Вряд ли мы были влюблены друг в друга, мы были ещё слишком маленькими, но могли бы крепко подружиться, если бы Валерик после пятого класса не переехал на новую квартиру и не перешёл бы в другую школу. Как показала жизнь, мы всегда помнили друг о друге и после тридцати лет разлуки встретились так, будто расстались вчера. Не знаю, что увидел во мне Валерик, а я увидела всё того же очень хорошего и очень умного и серьёзного мальчика, каким он был, когда нас учила Светлана Алексеевна.
Был ещё Ромка Жернов, наш любвеобильный герой. Ромка был очень живым и подвижным мальчишкой, весёлым и в меру озорным, он неплохо учился, сидел за одной партой с Ритой Кожуховой, с которой они немилосердно болтали. Я завидовала им обоим, потому что поначалу Светлана Алексеевна усадила меня вместе с Толькой Дорженком, хулиганистым парнем и плохим учеником. Разговаривать с ним мне было не о чем. Попали мы с ним за одну парту потому, что сначала Светлана Алексеевна рассадила нас по алфавиту – мальчика с девочкой. Вот и получилось: Дорженок – Жданова. В конце концов я обрела вполне подходящего для себя соседа по парте - Вовку Аникеева. Конечно, я бы лучше сидела вместе с Валериком Никитенковым, но Светлана Алексеевна не могла допуcтить такой концентрации интеллекта в одном месте. Интеллект следовало разместить по всему классу более или менее равномерно, чтобы было по справедливости.
Так вот, с Вовкой Аникеевым, по прозвищу «Чинарик», мы учились вместе ещё в первом классе. Мы жили на одной улице, но никогда не встречались во дворе и не играли вместе. В школу Вовку водила мама, и у Вовки был младший братик, очень на него похожий. Оба они были маленькими, худенькими, юркими, белобрысенькими и голубоглазенькими. Когда мы с Вовкой оказались за одной партой, выяснилось, что мы прекрасно дополняем друг друга. Я училась намного лучше Вовки, но была неаккуратной и несобранной девочкой. Вовка учился хуже, но у него всегда были на месте синий и серый карандашики, линеечка, лишняя тетрадка или пёрышко. И сам Вовка всегда был очень аккуратненьким мальчишкой. Он охотно делился со мной своими вещами, давал мне в пользование свои иголки, нитки и ножницы на уроках труда. А я охотно подсказывала ему, как пишется то или иное слово, как лучше решить задачку и т.д. И конечно же, болтали мы с ним всласть. Это нас и погубило. Мы с ним проболтали почти весь пятый класс и довели всех учителей до белого каления. Они пожаловались Светлане Алексеевне, и она нас рассадила. При всём при том настоящей дружбы у нас с Чинариком не получилось. Валерик Никитенков сидел позади нас, на самой последней парте с Наташей Семашко, высокой, худенькой и угловатой девочкой с очень красивыми глазами. Она носила янтарное ожерелье, потому что у неё было заболевание щитовидной железы, но никто не обращал на это внимания. Самое интересное, что впоследствии Наташа стала речным капитаном.
Из своих школьных подружек я могу, пожалуй, первой назвать Надюшку Ахметову. Мы с ней были почти одного роста, только Надюшка была постройнее. Училась она неплохо, но звёзд с неба не хватала. Благодаря своему звонкому голосу, Надюшка часто читала стихи на наших утренниках. Я отчётливо помню, как она, в белом фартуке, с огромными белыми бантами в косичках, первой начинает читать наш монтаж, посвящённый Международному Женскому Дню 8 Марта:
От чистого сердца, простыми словами
Сегодня друзья мы расскажем о маме!
И у меня, стоящей рядом с ней, звенит в ушах от её уверенного, громкого и задорного голоса. Слава Богу, Надька замолкает, и кто-то другой, может быть, Люда Кривич или Валерик Никитенков продолжает:
Нам рассказывали в школе в этот день всегда
О тяжёлой женской доле в прежние года.
Далее:
О неправде и обиде, доле вековой,
Но никто из нас не видел женщину такой.
Далее:
Те, которых мы видали, горды и вольны,
Носят славные медали мира и войны.
Слышу разумный и размеренный голос Наташи Бородиновой:
Но если мама иногда придёт усталая с работы,
Согрей её своей заботой, во всём ей помоги тогда.
А теперь моя очередь. И я произношу такие трогательные вирши:
Мамочка, любимая, родная! Предо мной мой образ дорогой.
Я тебя красивой вспоминаю, молодой, весёлой и простой.
Стихи прямо-таки для нас с матерью. Но я читаю их от души, мне всего-то девять или десять лет, и я, конечно, не чувствую несоответствия этих стихов нашим с ней отношениям. У меня даже сохранилось моё сочинение о матери, написанное в пятом классе, вполне в духе этих виршей и вполне искренне. В свои четырнадцать я уже ничего подобного не написала бы.
***
Так вот, со временем Надюшка поступила в кружок художественного чтения в Доме пионеров на Ленинских горах. Её младшая сестрёнка Лида танцевала в детском ансамбле Локтева. Это был знаменитый ансамбль песни и пляски, организованный при Доме культуры железнодорожника, и сам ансамбль, и его руководитель Локтев славились на всю страну. Они выступали на партийных съездах и конференциях, перед врачами, учителями и колхозниками. Надюшка читала стихи перед самим Хрущёвым, а Лидка танцевала перед ним. Их даже показывали по телевизору. Смешно, но у сестёр были разные фамилии, потому что они родились в разных республиках. В их семье, кажется, было так: отец был Ахметов, старший брат Толик и Лидка были Азизовыми, а Надюшка – Ахметовой. Она была второй моей подружкой по имени Надя. Мы забегали друг к другу в гости, ходили вместе гулять и болтали на переменках.
В пятом классе к нам пришла новая девочка. Звали её Надя Лексикова. Вот это была подруга для меня! Умненькая, начитанная, аккуратная, и конечно же, «проплёванная отличница». Внешне мы были полной противоположностью друг другу. Надя была тоненькой, выше меня ростом, её лёгкие русые волосы были подстрижены, глаза у неё были голубые с почти незаметными светлыми бровками и ресницами. Я же была вся тёмная: глаза, волосы, брови и ресницы были тёмными, а кожа смуглой. Надя была тоненькой и лёгенькой, я – приземистой и тяжеловатой. Это была уже третья Надя на моём жизненном пути, и мы почти сразу понравились друг другу. Господи, как же мне было хорошо с ней дружить! Надя была дочерью врачей, её отец был военным врачом, мама – обычным, гражданским. Из-за отца им приходилось то и дело переезжать с места на место, и на этот раз они снимали две комнатушки в домике напротив того места, где стоял дом Надюшки Ахметовой. Мы часто гуляли втроём, но для этого нам прежде всего надо было отделаться от младшей сестрёнки Нади Лексиковой. Если нам тогда было лет по одиннадцати, то этой маленькой липучке было лет пять. Конечно, Надюхе часто приходилось приглядывать за Танюшкой, но она терпеть не могла этим заниматься. Для того чтобы отделаться от этой маленькой прилипалы, Надя проделывала такой фокус. Она ставила Танюшку перед собой и говорила: «Давай кружиться. Когда я скажу «стой!», мы остановимся. Если мы будем стоять лицом друг к другу, ты пойдёшь с нами, а если спиной – останешься дома. Ясно?» Конечно, как эта дурёха ни крутилась, а всё выходило, что они останавливались спинами друг к другу. Тогда Танька начинала ныть, и даже если мы её безжалостно бросали, всё равно бежала за нами и отравляла нам жизнь. Нам с Надей было очень интересно друг с другом. Мне давно нужна была такая подруга, и я искала её. Я всегда была настроена на эту волну поиска друзей – тех, которые были бы мне под стать. К сожалению, мне постоянно как-то не везло. И Валерик Никитенков рано ушёл из нашей школы, и Надя Лексикова проучилась у нас только один год. Её родители получили новую квартиру на Карамышевской набережной, и Надя перешла в другую школу. Один раз, когда я училась уже в шестом классе, я съездила к ней в гости. Этот день очень памятен мне. Была зима, возможно, январь, и день был очень холодным, но солнечным. Редкий случай: мать была дома и внимательно проследила за тем, чтобы я оделась как следует. Мороз был градусов двадцать. Она заставила меня надеть тёплые штаны, шерстяные носки и взять с собой шерстяные перчатки. Я помню, как я шла вдоль трамвайной линии к остановке Б.Оленья улица, и тени деревьев косо ложились на высоченные сугробы справа и слева от расчищенной дорожки на тротуаре. Солнце ярко светило в глаза, иней сверкал и осыпался серебряным дождём, а я шла и удивлялась, почему мне совсем не холодно. Ведь обычно я одевалась чёрт-те как, потому что была лодырем и неумехой. Мне вечно поддувало снизу, ноги моментально замерзали в тесных ботинках, хотя вообще всю жизнь я никакой мерзлякой не была. Наоборот: когда мы раздевались в прохладном подвале перед физкультурой и выходили в холодный спортивный зал, все девчонки прижимались ко мне со всех сторон, чтобы я их согрела. Я помню их синие от холода цыплячьи лапки, протянутые ко мне, чтобы хоть подержаться за мою тёплую руку.
С Надей Лексиковой мне не повезло ещё в одном: Светлана Алексеевна была против нашей дружбы. Ей казалось, что две такие умницы, объединившись между собой, будут дружно презирать как весь класс в целом, так и отдельных не слишком умных и не слишком способных учеников. Демократическая душа моей любимой учительницы и её демократическое воспитание не позволяли ей дать кому-то возможность поставить себя выше коллектива. Она думала, что Надя плохо влияет на меня в этом отношении. Но на меня не надо было влиять: я и без Нади с трудом терпела всех наших двоечников и троечников, только особенно не выступала, потому как знала, что, во-первых, с ними всё равно ничего не поделаешь, а во-вторых, моё возмущение никакого отклика в душе у других не найдёт. И я дохла с тоски, когда Витька Абрамов в четвёртом классе по складам выговаривал слова, когда отвечал у доски; когда Таня Бородина еле-еле лепетала нечто невразумительное, отвечая на вопросы Светланы Алексеевны; когда Колька Терентьев или какой-нибудь рыжий Тимофеев отвечали глухим молчанием на её призывы ответить хоть что-нибудь. Я прекрасно понимала, что из-за них у Светланы Алексеевны не хватает времени на меня, Валерика Никитенкова и других, кто посообразительнее. Мне всегда хотелось, чтобы все эти двоечники и троечники провалились бы куда-нибудь в тартарары, а мы свободно бы учились без них. Я поэтому так самозабвенно и трепалась на уроках, иначе я просто попала бы в психушку от их дури. Светлана Алексеевна постоянно навязывала мне в подопечные Кольку Терентьева, который был нужен мне, как прошлогодний снег. Бегать за ним и уговаривать его учиться я не могла и не собиралась этого делать, а сам он не очень-то стремился к знаниям. При всём при этом, если ко мне за помощью обращались такие слабенькие ученицы, как Марина Фролова, Шура Беднова или Таня Шаргонова, я с удовольствием им всё объясняла. И они действительно потом лучше отвечали, потому что Господь дал мне такую способность – доходчиво и ясно рассказывать о том, что я знаю. Помню, в классе пятом, наверное, ко мне в ужасе прибежала Марина Фролова: Света задала выучить какое-нибудь стихотворение или отрывок, посвящённый Ленину (была годовщина его смерти или день его рождения). И я отдала ей стихотворение, которое уже выучила из одной моей книжки, а самой мне пришлось зазубрить прозаический отрывок из той же книжки, что было гораздо труднее. Но я представила себе, как Светлана Алексеевна ставит Маринке двойку, а Маринкина мать бьёт Марину и ставит её в угол коленями на горох! Это невозможно было вынести, и я, вечная эгоистка, поступила по-человечески. До сих пор горжусь.
Помню ещё один момент. Четвёртый класс, уроки закончились, мы все уходим домой, кроме нескольких постоянно отстающих. Среди них Женя Зяблева, Шура Беднова, тот же Колька Терентьев. И Светлана Алексеевна с усталым лицом, раскрытым учебником и неизменной указкой у доски. Мне невыносимо жаль её: вот мы все уходим, а она остаётся работать с этими непроходимыми дурёхами, от которых проку всё равно не будет.
Короче говоря, наша школа была нацелена на всеобщую уравниловку, и особенно высовываться и «отрываться от коллектива» не полагалось. Наша директриса была в этом отношении истинным бульдогом: любой, самый дрянной ученик, попавший к нам в школу, должен был быть обучен и приведён к общему знаменателю во что бы то ни стало. И бедные учителя мыкались с этими недотыкомками, которых другие директора старались спихнуть в ПТУ.
Опять же вспоминаю, как в один из тёмных зимних вечеров ко мне неожиданно пришла Светлана Алексеевна. Боюсь, я вела себя не совсем прилично: разговаривая с ней, я всё старалась запихнуть в рот кусок хлеба, который держала в руке, когда вошла Светлана Алексеевна. Она отводила мою руку с куском хлеба от моего рта и говорила, что неприлично жевать, когда разговариваешь с другим человеком. А я от смущения снова совала хлеб в рот. Ещё меня стесняло то, что Виталька, Герусин муж, в это время сидел прямо на полу на куске войлока, курил и подтапливал нашу печку. В общем, срам. А зачем Светлана Алексеевна приходила? Оказывается, наша директриса поручила всем классным руководителям проверить лично, в каких условиях живут их ученики. Будто они и так не знали! И вот наша Светлана Алексеевна должна была ходить на ночь глядя по нашим вороньим слободкам, пробираясь в лабиринте тёмных дворов, мимо чужих собак, пьяных мужиков, вонючих помоек, подниматься по грязным и плохо освещённым лестницам. Прекрасно знала наша Светлана Алексеевна, как мы живём. Она и сама жила не намного лучше. У неё только район был чуточку поцивилизованней, да дом каменный, а не деревянный. А так – та же десятиметровая комнатушка в общей квартире, в которой она ютилась вместе с мамой и младшим братом.