Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

Кстати, о мультфильмовских дамах. В детстве я, конечно, этого не замечала, но когда повзрослела, с удивлением увидела и отметила для себя такую вещь:  если в радиусе трёхсот метров от студии идёт дама в жёлтой юбке, зелёных чулках и оранжевой шляпке, то мо можно дать стопроцентную гарантию, что эта дама с Союзмультфильма.  Что их заставляло так странно одеваться?  Их художественная натура? Желание как-то выделиться? Или их работа,  всегда связанная  с яркими красками? Не знаю, но единственно нормально одетой женщиной, на мой взгляд, среди них была Алла Борисовна, но она была не художница, а бухгалтер. Папа очень нежно её любил, потому что она была добрая душа и частенько выписывала ему аванс раньше положенного срока, чтобы он мог дожить до получки. Вообще папа часто приговаривал, что с бухгалтерией надо дружить. Что ж, он был прав: однажды мне очень пригодилось и хорошее знакомство с Аллой Борисовной, и сходства наших с папой глаз. Но об этом потом.

Пока я была маленькой, мне часто приходилось бывать на рисованном Мультфильме. На праздники – на 7-е ноября, на Новый Год, на Первое Мая – там устраивали детские утренники для отпрысков сотрудников студии и показывали новые мультфильмы. Конечно, лучше всего были новогодние праздники. Папа всегда привозил мне билеты на эти праздники, а также на утренники в ЦДРИ и в Дом Журналиста. На студии я посмотрела всю нашу мультипликационную классику: «Серую Шейку», «Два жадных медвежонка», «Жёлтого аиста» и много других. Фильм «Золотая антилопа» я в первый раз даже не смогла досмотреть до конца, так я испереживалась за маленького героя фильма. Мне было в это время уже семь лет, но я попросила мать увести меня из зала, до того мне было страшно. К этому времени мамы Жени уже почти год не было в живых.

На студии я помню лестницы, переходы и коридоры. Цех фазовщиков, в котором работал мой отец, был расположен на первом этаже, напротив кассы, где мы получали алименты. Буфет, кажется, находился справа от входа, но на втором этаже. Мне кажется, я смогла бы и сейчас найти просмотровый зал на втором этаже. То, что студия размещается в здании церкви, мне тогда даже не приходило в голову. Вообще же, всё там мне казалось ужасно таинственным и немного волшебным. И мой папа был причастен к этому волшебству.

Должна признаться, что я с раннего детства была весьма влюбчивой особой. И я без всяких экивоков могу назвать самый первый предмет своей любви. Это был Ким Мустафин, художник с Мультфильма, папин молодой приятель. Он был из казанских татар, блондинчик с голубыми глазами, практически безбородый и безусый. Я сама была девка-чернавка, и мне долгое время нравились мужчины- блондины. Ким приходил к нам в гости вместе с папой, и я помню, как однажды они вошли в наш двор, где я играла с другими детьми, и я увидела их, побежала к ним и кинулась на шею сначала Киму, а потом уже отцу. Кто-то из наших бабёнок, присутствовавших там, заметила: «Ого, знает, кого выбирать!» Мне стало немножко стыдно, но это чувство быстро испарилось и сменилось чувством гордости за то, что к нам в гости приходят такие красивые молодые люди. Мы пришли к нам домой, Ким посадил меня к себе на колени и принялся рисовать мне зверюшек. Мне помнится, как мы гуляли вечером в Сокольническом парке: папа, Ким, Геруся, её подруга Зойка и я. Конечно, Киму было гораздо интереснее ухаживать за двумя молодыми девушками, чем возиться со мной. Однако он безропотно тащил меня на руках или вёл меня за руку, а я втайне его ревновала и к Герусе, и к Зойке. Стоял май, погода была чудесная, нам всем было так хорошо и весело, и мне вовсе не хотелось возвращаться домой к ежедневной рутине.

Мне-то очень хотелось, чтобы у нас дома были праздники, чтобы собирались гости, но чтобы они не напивались и не скандалили, а веселились и танцевали. Вот у Галки мать часто принимала гостей: она прекрасно готовила, пекла вкусные пироги, и к ней приходили её приятельницы со своими мужьями – та же тётя Надя с дядей Сашей и другие  -  они веселились, громко смеялись, пели, танцевали, и никто там не скандалил. Даже дядя Петя смеялся и шутил.

У нас я помню только один такой праздник – день рождения Геруси, когда к ней пришли в гости девушки из ФЗУ. Они были молоденькие, весёлые, мне было приятно и просто среди них. Видимо, мне ужасно не хватало общения с молодёжью и просто детьми.

Животных в доме у нас тоже не было. Одно время Геруся завела было кошку по кличке Кнопка, но потом она куда-то делась. Я особенно не грустила, животные меня почему-то не интересовали, как других детей, и я даже почти всех их побаивалась. Кроме того, во дворе, в коридоре и в комнатах у других соседей было полным-полно всякой живности. У соседей Поликаниных была овчарка Гроза. Боялась я её безумно и удивлялась, как это можно добровольно держать такое чудище в доме. Во дворе бегали беспризорные собаки, обычные дворняги, которых никто и не думал стерилизовать. У некоторых из бегающих по улицам собак были хозяева, некоторые псины жили в будках в садах рядом с домами. Кошки, хозяйские и ничейные, тоже бегали, где хотели. В положенное им время они устраивали свои кошачьи концерты, а потом рожали котят, которых иногда топили, иногда оставляли и раздавали, или же они становились бродячими кошками. Признанной королевой среди всей этой шатии-братии была соседская кошка Алиска. Она была удачной помесью сибирки с ангоркой и принадлежала Сохряковым. В семье её обожали все: и тётя Лида, и дядя Петя,

и бабушка Елена Павловна,  и Галка. Я помню, как мы с Галей пошли к одной женщине, жившей по соседству в одноэтажном домике, и забрали у неё эту прекрасную кошку. Женщину звали Анной Ивановной, и мы хорошо её знали. Её внучки-близнецы, кажется, одно время учились вместе с Герусей. Короче говоря, мы пришли по знакомому нам лабиринту узких проходов между садиками и низкими домишками, окружавшими наш дом, и вошли в одну из комнат. Большая пушистая кошка с очень недобрыми глазами внимательно уставилась на нас. Галка сгребла её в охапку, и мы пошли домой с нашей добычей. По дороге Алиска не раз пыталась вырваться и убежать, но Галка держала её крепко, и это казалось мне чудом, потому что я даже погладить эту зверюгу боялась, не то что взять на руки. У неё были такие когтищи! А вот Галка нисколько её не боялась, хотя ей было трудно нести такую большую кошку. Перед самым нашим домом Алиска вырвалась из галкиных рук и убежала. Вечером тётя Лида самолично сходила за ней к Анне Ивановне, и с этого момента Алиска стала главной любимицей в семье и королевой кошек в округе. Мало того, что она сама была пышной пушистой красавицей и все коты в округе были её, у неё рождались самые красивые котята на свете. Их очень охотно разбирали, и потом, попозже, даже мой папа взял у неё чудесного котёнка, очень похожего на мать, только мастью посветлее. Вот только характеры у них были совсем разные. Алиска твёрдо блюла своё достоинство, в руки чужим не давалась, да и своим фамильярничать с собой не дозволяла. Лично я просто боялась встретиться глазами с её тяжёлым неподвижным взглядом. А её сын, папин Пух-Пух, был добрым и доверчивым, за что и поплатился: во двор пришла чужая тётка, поймала его, положила в сумку и ушла. Кто знает, может быть, она устроила ему поистине райскую жизнь, такому красавцу? Но всё это произошло, когда папа жил уже на Тверском бульваре у своей второй сестры Елены Львовны.

Я боялась брать в руки даже очаровательных котят, потому что они кусались и царапались. Галка же совершенно бестрепетно хватала их как угодно, не обращая внимания на их когти и зубы. Так продолжается и до сего дня: я по-прежнему боюсь собак и не трогаю кошек, а Галка делает с ними, что хочет.

У нас в доме были только бессловесные караси, выросшие из мальков, которых дед вылавливал в пруду. Жили они в аквариуме, сделанном дедовыми руками. Своего сада у нас не было, но дед сколотил длинные ящики и сажал туда лук. Я должна была поливать этот лук каждый день и ждать, когда вырастут зелёные пёрышки, а потом я с гордостью ела его сама и угощала деда, маму Женю и Герусю. Рыбок я тоже должна была кормить сама. Я всё это делала – с дедовой подачи, разумеется, но он так и не сумел привить мне большой любви к земле и братьям нашим меньшим. Книжки я всё равно любила гораздо больше.

Конечно, я любила играть в куклы, которых у меня было достаточно много. Из первых кукол я помню тряпичную куклу Катю, которую мама Женя не то сшила сама, не то подрисовала ей лицо. Кукла была мягкая и удобная, но не очень красивая. Были у меня и целлулоидные голыши разных калибров, но одной большой красивой куклы, скажем, из папье-маше, не говоря уж о фарфоре, у меня не было. Я молча завидовала девочкам, возившим в игрушечных колясочках своих рафуфыренных красавиц, но просить ничего не смела.

Тётя Валя Обалихина со своей дочерью Светланой и со мной.
Сокольники, начало 50-х гг.

Я вместе с Адиком, моим «оппонентом по еврейскому вопросу»

 

 

 

 

 

Я с бантиком. Значит, мать уже приехала

 

 

Здесь видно, что глаза у меня папины.

 

 

 

 

 

Вокруг дома было сплошное приволье. Зимой, спустившись с крыльца, можно было сразу встать на лыжи и доехать до горки, которая спускалась всё к тому же дедову пруду. Первая часть горки была не очень крутой, и с неё можно было съезжать без особой боязни, хотя однажды я всё же расквасила себе там нос об лёд. Вторая часть горки была гораздо круче и заканчивалась небольшим трамплином. В свои пять-шесть лет я не рисковала съезжать с неё на лыжах. Мы называли эту горку «трамплинами», а ещё более крутую горку поблизости «витаминами». Ну, уж с них мы вообще и не мечтали съехать, там катались только взрослые мальчишки. Ещё одна горка находилась поближе к нашему дому, напротив колонки, где мы брали воду, но взрослым не очень нравилось, когда мы там катались, потому что она спускалась прямо на проезжую часть нашей улицы, и мы рисковали попасть под машину.

Честно говоря, вероятность «попасть под машину» на нашей улице в те времена была ничтожно мала. За день по нашей Б.Оленьей проезжали, дай Бог, с десяток автомобилей. Два раза в день по ней проезжал грузовик с солдатами. Их привозили для работы на радиостанции, так называемой «поповке», занимавшей на нашей улице значительное место. Собственно, часть Б.Оленьей упиралась в эту самую «поповку», огибала её и снова шла уже прямо к Ростокинскому проезду. Из-за этого в плане наша улица напоминала половину свастики – эдакая зигзага. Вокруг радиостанции стоял высокий забор с колючей проволокой наверху, а вдоль забора с внутренней его стороны бегали на привязи сторожевые собаки. Мы их никогда не видели, но очень часто слышали, когда они лаяли и гремели своими цепями. Помню, однажды, мы сдуру решили развести костёр под забором «поповки», потому что мальчишкам попали в руки спички, и им не терпелось что-нибудь поджечь. Я была совсем маленькой, лет трёх с половиной, наверное. Мы сначала попробовали зажечь веточки и траву где-то в другом месте, но у нас ничего не вышло, и чёрт нас дёрнул усесться под этим забором. Там не было ветра, и у нас даже что-то загорелось. Вдруг откуда-то появился огромный  дядька в военной форме и накинулся на нас, причём мы сразу почувствовали, что он не просто хочет нас разогнать, а нацелен на нечто более серьёзное. Мальчишки постарше бросились врассыпную, ну а мы, малыши, конечно, побежали домой, но дядька огромными шагами нагнал нас и поднялся по лестнице в коридор. Там была мама Женя и кто-то из соседок. Не знаю уж, как они смогли утихомирить рьяного и бдительного вояку, но он всё же ушёл, пригрозив, что если ещё раз…  Вообще всё это могло кончиться намного хуже. Времена были ещё сталинские, и наших родителей запросто могли притянуть к ответу, пришив им намерение через своих отпрысков совершить поджог военного объекта.

Так вот, грузовик привозил солдат, они спрыгивали из кузова на землю, строились в шеренги и входили в большие ворота на территорию радиостанции. Иногда шофёр разрешал нам залезть в кузов и довозил нас до конца улицы. Там мы вылезали и пешком возвращались обратно. Мне, конечно, нравилось кататься на машине, да только почему-то было очень трудно взобраться на неё. Другие ребятишки мгновенно, словно мартышки, взбирались на колесо, потом становились на выступающую планку кузова, ухватившись за борт, и лихо спрыгивали в кузов. Я же с большим трудом дотягивалась до всех этих планок и никак не могла перелезть через борт. Тогда я не понимала, почему, а теперь знаю: у меня непропорциональное сложение, руки и ноги коротковаты не по росту, и мне всегда было трудно вытянуть, вытащить себя. В детстве я не была толстушкой, но недостатки сложения уже тогда мешали мне жить.

Вечером грузовик приезжал снова и увозил солдат в их казармы. Кроме этого грузовика, по нашей пыльной, ничем не мощёной улице могли проехать за день ещё парочка заблудших автомобилей или такси, за рулём которого сидел наш сосед дядя Коля Гаврилов, очень добрый и славный человек. Он просто иногда приезжал домой пообедать. Ну, а основным видом транспорта на нашей Б.Оленьей была телега, запряжённая кобылой, которой управлял дедушка Надьки Кузиной дядя Ваня. На этой телеге стояла большая-большая бочка, в которой дядя Ваня возил воду  всё для той же «поповки».

Летом, весной и ранней осенью кругом была сплошная красота: везде трава, деревья, кусты и цветы – садовые и полевые. Я всегда думала: если человеку завязать глаза. спустить его на вертолёте на нашу улицу и потом снять с его глаз повязку и спросить, в каком месте он находится, никто никогда бы не догадался, что это Москва. Больше всего мои родные Сокольники напоминали мне какую-нибудь слободу, хотя я ни одной слободы в жизни не видела. Это место – не город, не деревня, не местечко. С одной стороны, мы были почти окружены заводами: «Красный богатырь», «Изолит», «Карбюратор», парочка авиационных заводов находились в пределах двух-трёх километров от нашего дома и нашей улицы. С другой стороны, в двухстах метрах от нас – Сокольнический парк со всеми его просеками. Кругом – немощёные улицы, сады, липовые аллеи. Никаких тротуаров, просто протоптанные тропинки, благо сокольническая почва – песчаная, вода быстро уходит  в землю, и сама земля становится белой и довольно твёрдой, кое-где очень пыльной. Я помню себя, идущей по М.Оленьей улице и держащейся за руку мамы Жени. На мне моё старенькое лёгкое светло-зелёное пальтишко, на голове тёмно-зелёная шляпка-капор, а босыми ногами я загребаю тёплую пыль, и мне так приятно, когда она просыпается между пальцами моих босых ног. На улице не то лето,  не то весна, и мы таким вот образом идём в наш магазин.

Нас, детей, повсюду окружала трава, а в траве – листья подорожника, цветы одуванчика или кашки, лопухи, репейники и прочая радость. Мы срывали все эти травки-листочки-цветочки и играли в магазин, где они должны были изображать продукты, а потом варили из них  «обед» в игрушечных кастрюльках на игрушечных плитах.  Мы катались по этой траве, сидели на ней без всяких подстилок, лежали на животе, бегали по ней босиком, так же, как и по голой земле. Словом, мы были так же близки к природе, как какой-нибудь Маугли.  Мы ловили бабочек, стрекоз и майских жуков, мы видели жуков-бронзовиков и жуков-навозников. Нам необязательно было уезжать из Москвы, чтобы соприкоснуться с природой. Меня, например, никогда не вывозили ни на какие дачи, но маму Женю часто спрашивали: «Вы, наверное, возили вашего ребёнка на курорт?  Ваша девочка такая загорелая». Господи, да я слова-то «курорт» тогда не знала! Просто я была смуглая от природы (в деда) да ещё всё лето бегала в одних трусиках – вот и весь курорт.

Если бы меня попросили описать Сокольники одним предложением, я бы сказала: «Сокольники пахнут прудами». Пруды, пруды, пруды…  Большие, маленькие, грязноватые, заросшие, расчищенные и снова заброшенные…   Майский, Маленковский, Олений, Путяевские…  В некоторых из них можно было купаться, Майский и Маленковский были даже оборудованы пляжами. С каким-то из этих прудов, скорее всего, с Майским, у меня связано одно воспоминание.

Я с детства обожала купаться и никогда не мёрзла в воде, как другие дети. Никогда я не бывала синей, покрытой пупырышками, не стучала зубами и не тряслась от холода после купания в пруду или в реке. Я могла просидеть в воде, сколько угодно, и мне это ни капельки не надоедало. Папа знал эту мою страсть и не мешал мне наслаждаться. Он только удивлялся моей выносливости, потому что сам был всегда очень мерзлявый. Ну, чего с него возьмёшь – южанин! Однажды мы пришли на пруд, и папа дал мне накупаться вволю. Но потом ему самому захотелось поплавать. Он вызвал меня на берег, посадил меня на свои свёрнутые брюки с рубашкой и попросил никуда не уходить, пока он не вернётся. Было мне о ту пору года четыре.

Я наблюдала за тем, как папа спустился к воде, постоял на мелководье, привыкая к прохладе, а потом разбежался и бросился с головой в воду. Плавал он своим знаменитым «английским» стилем, на боку, только я тогда не знала, что это так называется. Сначала мне показалось, что он утонул, но вот его голова вынырнула из воды, взмахнула рука, сделавшая сильный гребок, потом он снова исчез под водой, а потом я его потеряла среди других голов и рук, мелькавших в воде. Надо сказать, я была в общем послушной девочкой, но искус был слишком велик, и кроме того, папы я совсем не боялась, не то что мамы Жени или деда. Ровно через полминуты мне надоело сидеть на папиных вещах, и я снова полезла в пруд. А папа, вынырнув из воды буквально через мгновение после этого, уже не увидел меня на берегу. Он опрометью бросился обратно, стараясь увидеть меня среди кучки стриженых головёнок, торчавших из воды. С перепугу он никак не мог меня обнаружить. Наконец, он заметил меня и в первый и последний раз в жизни дал мне пару шлепков по казённой части. Мне это показалось очень обидным, и я тут же заорала. На этом папино купанье закончилось.

Как я уже говорила, многие из соседей держали в сараях кур. Курицы были неинтересными, но вот петухи были очень расписными, разноцветными. Они кричали по утрам, возвещая о наступлении рассвета. Были среди них и петухи-задиры. Один такой петух задирал не только на маленьких детей, но и на взрослых. Он жил в нашем дворе и однажды уселся на спину моему деду, который в этот момент рубил дрова. Только петух пристроился клюнуть деда в затылок, как тот закинул руку за спину, схватил его за ноги, перевернул и оттяпал ему буйную голову. Ещё до своей бесславной гибели этот наглый петух получил хороший пинок армейским сапогом от моего отца.

Бабушка Гали Сохряковой тоже держала кур. Среди них она особенно отличала одну молодую курочку и даже дала ей имя Люська. Так вот, росла-росла эта Люська и вдруг превратилась в долгоногого петуха. Перекрещивать его было уже поздно, так и прожил этот петух свою петушиную жизнь под женским именем. Вероятно, это был петух-трансвестит.

14